Купеческая жена

Я продолжала вытаскивать сокровища.

Пузырёк с мутноватой жидкостью. «От колик в животе», объяснила Дуняша.

Ещё один пузырёк с «прочистительным». Ха-ха, ну, куда ж без него, родимого.

В этом времени, похоже, это панацея от всех болезней, наравне с кровопусканием.

Третий оказался с мазью для заживления. Мазь пахла дёгтем и мёдом.

А ещё мыло!

— Дуня, мыло! – я поднесла к носу коричневатый брусок, пахнущий приятно.

— Сама бабка Марфа варила, сударыня. Сказала, что кожа после него мягкая, как у младенца.

Я чуть ли не по потолку от радости бегала.

— Вот это женщина, вот это знахарка! Передать надо будет ей мою благодарность, а лучше сама к ней заеду, когда граф поправится.

Дуняша кивнула, но смотрела на меня странно. Как-то так, будто видела в первый раз.

Или не узнавала.

Я замерла.

— Что, Дуня?

— Да ничего, – проговорила она, потупив взгляд. – Просто... не узнаю я вас. Совсем…

— А ты привыкай, – фыркнула в ответ, возвращаясь к корзине. – Новая жизнь и новая я.

Дуняша вздохнула, но промолчала.

Я понимала её.

Она видела перед собой не ту кисейную барышню, которая плакала и ныла, а какую-то ошалевшую женщину, которая орёт на докторов, вскрывает мужу нарывы, при этом не грохается в обморок и прыгает от радости при виде трав.

Эх, не актриса я. Далеко не актриса.

Не умею притворяться.

Но, может, оно и к лучшему. Меньше вранья, меньше проблем? Или всё наоборот?

* * *

Следующие два дня я лечила Воина по-новому, с новыми травами и новыми силами.

Утром у нас было промывание глаз отваром очанки.

Компресс сделала на полчаса.

Днём и вечером проделывала то же самое.

Для ног использовала мазь бабки Марфы.

Ох, и пахучая мазь оказалась.

Втирала её аккуратно и нежно, чтобы не повредить заживающие раны.

Внутрь давала чесночно-медовую настойку, которую Воин возненавидел уже окончательно и бесповоротно.

— Ты с ума сошла, женщина? – рявкнул он в первый раз, когда я залила ему нового отвара только в один глаз.

— Не сошла, – спокойно ответила я. – Это лекарство, Воин. Очанка называется. От бельма помогает.

— Это дрянь, а не лекарство! – рычал он.

— Сиди смирно. Совсем немного пощиплет и пройдёт…. Ну? Чего ты?

— Нет! Хватит!

Я не стала слушать.

Жёстко взяла его за подбородок, как учили на осмотре буйных пациентов, и залила средство во второй глаз.

— А-а-а! – заорал Воин, откидываясь на спинку кресла. – Ведьма! Ты окончательно ослепить меня решила!

— Я тебя лечу, дурень, – беззлобно сказала на его ругательства, удерживая его голову. – Да не дёргайся ты, надо ещё по второму разу залить. Пять минут потерпишь, зато полегчает.

Он дёргался, ругался, проклинал меня, на чём свет стоит, поминая и мою мать и отца моего и всех знахарей мира, и особенно ведьму Марфу!

— Не поможет! – рычал он. – Жжёт так, что не поможет! А-а-а-а!

— Поможет, – процедила я.

Пять минут прошли. Ещё залила, ещё выслушала поток брани.

Потом промокнула глаза чистой тряпкой.

— Ну? – спросила недовольно, потому что он выбесил меня. – Открывай.

Он открыл.

И замер.

— Ну? – повторила я.

— Я… вижу... – сказал он медленно. – Всё ещё мутно, но... чуть лучше. Контуры вижу и даже света стало больше… Не могу поверить…

Я с облегчением улыбнулась. Всё-таки травы – это вещь.

— Вот видишь, а ты орал, как бешеный зверь.

Он помолчал, а потом сказал:

— Ты, правда, знаешь, что делаешь?

— Правда. И уже говорила тебе об этом. Забыла? – ответила я. – Но замечу, что ты, Воин Иванович, просто молодец. У тебя иммунитет хороший. Жизненные силы ого-го. Без этого всё было бы дольше и не факт, что так эффективно.

— Иммунитет? – переспросил он.

— Защитные силы организма, – пояснила я. – То, что помогает тебе бороться с болезнями. У кого-то этой силы много, у кого-то совсем нет. А у тебя сила медвежья.

Он хмыкнул.

— Ты меня медведем называешь. Странно так.

— Ну а кто ты? Как есть медведь, – хмыкнула я. – Не человек, а сплошная мощь. Даже больной, слепой, а всё равно большой и сильный.

Он повернул голову в мою сторону. Не видел, но чувствовал.

— Ты меня… боишься?

— Нет, – честно ответила ему. – Я тебя уважаю, Воин. А это разные вещи.

Он не ответил, но его губы дрогнули в улыбке.

Глава 11

* * *

— Анастасия —

В тот же вечер я наконец-то помылась.

О, русская баня!

Дуняша проводила меня в предбанник, раздела и укутала в простыню.

Потом открыла передо мной дверь в парную, и на меня обрушился такой мощный и горячий аромат, что я чуть не расплакалась от счастья.

Баня при усадьбе Михайловых была добротной.

Не какой-нибудь там сарай, а хорошая, сложенная из толстых брёвен.

Здесь пахло горячим, смолистым деревом.

Пахло распаренными берёзовыми вениками, которые лежали в кадках.

Ещё очень вкусно пахло ржаным хлебом.

— Ох, хорошо-то как, – выдохнула я, переступая порог.

— Садитесь, сударыня, – сказала Дуняша. – Я вас попарю.

— Не надо… Сама я.

Но Дуняша уже взяла веник.

— Ложитесь, сударыня, я умеючи, вы так не сможете.

Ладно. И я легла на полок.

Дерево было горячим, но приятным.

Дуняша принялась парить, аккуратно и умело, как будто делала это всю жизнь.

Веник хлестал меня по спине, ногам, рукам, но не больно, а правильно, выгоняя хворь из каждого сустава.

— Ой, мамочки, – простонала я. – Кайф-то какой.

— Чего, сударыня? – не поняла Дуняша.

— Хорошо, говорю, – поправилась я. – Очень хорошо!

Мы парились долго. Я выходила, окуналась в ледяную воду, которую натаскали в баню из колодца, потом снова заходила.

Сердце колотилось, тело горело, но каждая клеточка пела от счастья.

Когда я вышла из бани, то чувствовала себя заново родившейся.

И даже по ощущениям сил прибавилось столько, что можно было горы свернуть.

— Дуня, – сказала я лениво. – Теперь я понимаю, почему русские мужики такие здоровые. С такой-то баней никакая хворь не пристанет.

Дуняша засмеялась.

— Вы, сударыня, сегодня впервой так парились. А раньше всё отказывались.

— Раньше я дурой была, – хмыкнула в ответ. – Но я поумнела.

Дуняша покачала головой, но спорить не стала.

* * *

А на следующий день я наконец-то познакомилась с батюшкой.

Аркадий Петрович, отец моей предшественницы, жил в отдельной комнате на первом этаже.

Я негромко постучала.

— Войдите, – раздался тихий и безжизненный голос.

Я вошла и осмотрелась.

Комната была скромной.

Даже слуги жили лучше.

Простая кровать, застеленная старым одеялом, стол, стул, икона в углу.

Никаких излишеств, никакого уюта.

Аркадий Петрович сидел на стуле у окна, смотрел куда-то вдаль.

Был он высоким, это видно было даже сидя, но хилым.

На чём только душа держится?

Голова у него в буйных кудрях, но совершенно седых.

Лицо у батюшки было породистое, с тонкими чертами и орлиным носом. Когда-то он был красив, но потом что-то пошло не так и жизнь выпила из него все соки.

Исхудал он сильно, да постарел.

Но самое главное, глаза у него были блеклые и безжизненные.

Руки мелко и часто тряслись, как у старика, хотя ему было, наверное, лет пятьдесят.

Одет он был неряшливо и в старьё. И обут был туфли, которые давно просили каши.

Даже слуги здесь одевались чисто и добротно.

Вот куда мачеха смотрит, не скажите мне? Не баба, а монстр в платье.

— Настенька? – спросил он, увидев меня. – Ты ли это?

— Я, батюшка, – сказала, подходя ближе. – Как вы?

Он внимательно посмотрел на меня, но взгляд его был виноватым и затравленным.

Потом он опустил голову и уставился в пол.

— Всё хорошо у меня, Настенька, – пробормотал он тихо. – А вот матушка твоя жалуется, говорит, что ты кричишь на неё и обижаешь.

Я скрипнула зубами.

— Не мать она мне, – проворчала я в ответ, стараясь говорить спокойно, но гнев всё же прозвучал в голосе. – Змея она, вот кто. И не кричу я на неё, а на место ставлю, а это разные вещи.

Аркадий Петрович поднял голову, и в его глазах появилось удивление.

— Дочка, а ты после болезни изменилась. Клавдия права.

— Изменилась, – согласилась с ним. – И это к лучшему. А вот вы, батюшка, что-то не очень хорошо выглядите.

Он вздохнул, откинулся на спинку стула.

— Что ты от меня хочешь, дочь моя?

— Хочу, чтобы вы привели себя в порядок, – заявила ему. – Выглядите как мухомор. Хотя фактура есть. Позовите слуг, пусть вас отмоют, переоденут, не проблема же!

Аркадий Петрович усмехнулся, горько так и невесело.

— Меня они не слушают. Клавдия всеми командует.

Я эту Клавдию скоро лично буквой зю заверну и сплавлю в Сибирь.

— Зато меня послушают, – сказала уверено и зло – Я здесь хозяйка, а не она. Так что не переживайте, я распоряжусь.

Он долго молчал, удивлённо смотрел на меня, и головой покачал.

— Настенька, – сказал он вдруг. – Ты на мать так похожа. На Есению. Она... тоже гордая была. Истинная графиня, как и ты… Я же простой был… а она…

Он умолк.

А я не знала, что ответить.

Я не знала Есению.

Но, наверное, это был комплимент.

— Батюшка, – сказала я. – Вы про делишки Клавдии что-то знаете? Про то, как она хозяйство моего мужа разоряет? Про то, как она меня... точнее, нас... грабила?

Он опустил глаза.

— Знал... – прошептал он. – Но что я мог? Она...

— Ясно. Она вас под каблук взяла, – закончила я зло. – Но это не оправдание. Из-за вас, батюшка, я выросла несчастной. Вы меня не защитили, продали за титул и долги. Это счастье, что Воин оказался хороший и порядочный! А попался бы какой-нибудь урод, и что? На дочь болт положили, да?

Я замолчала. Голос дрогнул.

Аркадий Петрович сидел, сжавшись, как от удара. Лицо его стало белым, потом серым.

— Прости меня… Настя… – сказал он тихо. – Прости, дочка..

— Простить – это не ко мне, – заявила, наверное, чересчур, жёстко. – Бог простит, у меня такой власти нет. Но зато я здоровьем вашим займусь. Сил нет смотреть, как вы себя запустили. И с Клавдией поменьше общайтесь. Сдаётся мне, вы не всё про неё знаете. Понял меня?

Он кивнул.

Я подошла к двери, обернулась.

— Я буду эту особу раскулачивать и на чистую воду выводить, – предупредила папеньку. – Так что, если что-то знаете, скажите лучше прямо сейчас.

Аркадий Петрович поднял на меня свои блеклые глаза.

Рот его открылся, но звука не последовало. Он просто удивлённо и испуганно смотрел на меня, но с надеждой.

— Анастасия... – прошептал он. – Я не узнаю тебя…

— Привыкайте, батюшка, – сказала я с кривой улыбкой. – Ваша дочь, наконец, повзрослела.

И вышла, закрыв за собой дверь.

* * *

Вечером я сидела в кресле у кровати Воина.

Мужчина спал.

Лечение шло хорошо.

— Дуня, – тихо позвала служанку. – Как думаешь, что с моим отцом? Почему он такой... сломленный?

Дуняша вздохнула.

— Вы же знаете, сударыня. После смерти вашей матушки он так и не оправился. А Клавдия Петровна... она его… как будто добила. Сначала жалела, потом командовать стала, а потом под себя подмяла.

— А он не сопротивлялся… – вздохнула я.

— А как? – пожала плечами Дуняша. – Он без неё пропал бы. Она за вами следила, за домом тоже... ну, сначала. А потом...

— А потом она приняла нашу мягкость и доброту за слабость и поняла, что можно это использовать, – закончила я. – Чую, она себе нехилую такую заначку устроила. Вопрос, где эта заначка?

Дуняша снова пожала плечами.

Я посмотрела на свои худые руки.

Что ж, мне предстоит ещё ни один бой.

* * *

Слава богу, новое утро началось хорошо.

Нам с Воином подали сытный завтрак.

— Так, а что это у нас так божественно пахнет? – спросила у слуг, которые накрывали нам.

— Кулебяка, сударыня, – ответила служанка голосом, полным гордости. – Она с бараниной. Повариха для вас очень старалась.

На столе дымились две тарелки с рассыпчатой кашей и огромными кусками масла.

Оно медленно таяло, затекая в золотистые разводы.

Ещё стояла миска с румяными и пухлыми пирожками с поджаристой корочкой.

А в центре этого великолепия возвышалась она, кулебяка с бараниной.

М-м-м, красота…

Тесто было слоёное, золотистое и с хрустящей корочкой.

Я разрезала кусок, и из него повалил густой пар.

Внутри была ароматная начинка из рубленой баранины, с луком.

Сок вытек янтарными каплями, тесто впитывало его, становясь мягким и ароматным.

Я положила кусок Воину на тарелку, и сама взяла себе кусок побольше и смачно откусила.

Всё. Пусть мир остановится и подождёт, пока я поем.

Это было нереально вкусно.

Ощущение из разряда «я-сейчас-умру-и-в-рай-попаду».

Баранина таяла на языке, тесто хрустело, лук давал сладковатую нотку.

Боже. Только за эту кулебяку стоило перенестись в прошлое. Ничего вкуснее я не ела.

— Ты так чавкаешь, будто у тебя, кто отбирает, – фыркнул Воин.

Он хоть и не видел, но ел как прирождённый аристократ.

— А кто знает? Вдруг сейчас Клавдия Петровна влетит и отберёт? – пошутила я.

Воин рассмеялся.

Он ел маленькими кусочками и так филигранно, что аж бесит меня начал.

А я ела, как какая-то неблагородная. Да и пофиг.

Я съела кусок кулебяки, потом второй.

Кашу тоже умяла в два присеста. Пирожки в меня залетели аж два штуки.

И запила всю эту вкусноту горячим и пряным сбитнем.

Воин всё ещё ел кулебяку.

Такими темпами он до следующего утра будет завтракать.

— Передать надо будет поварихе, что она гений. Это просто пир для моего живота.

— Обычная еда, Настя, – не понял он моего восторга. – Самая простая. Деликатесов этот дом давно не видывал.

Да и к чёрту деликатесы, когда такие кулебяки стряпают!

Но Воину не сказала.

Я достала отвар с очанкой. Воин уже знал, что будет дальше и скривился.

— Опять будешь капать эту мерзость?

Он даже кулаки сжал, так не нравилось ему моё лечение. Но ведь действовало!

— Опять, – рассмеялась я. Начала зубами откупоривать пробку. Отфыркалась и сказала: – А ты, милый мой, будешь терпеть, пока глазам не станет лучше.

— Им уже лучше, – признался он нехотя. Вздохнул, смиряясь с неизбежным.

— Вот видишь, моё лечение очень хорошо работает. Не то, что эти твои эскулапы хреновы... Они бы тебя точно залечили до смерти.

Я подошла и взяла его за подбородок. Воин дёрнулся, но я держала крепко.

— Сиди смирно, Воин, будь воином.

Он хмыкнул.

Я закапала ему глаза. Он зашипел, выругался. Я считала про себя, раз, два, три... Через минуту он выдохнул и расслабился.

— Ненавижу это средство, – проговорил он.

— Я знаю, но оно помогает.

Потом ещё раз глаза закапала.

— Теперь это выпей. Давай-давай.

Я протянула ему кружку с настойкой из моего любимого чеснока, мёда и огненной водицы.

Он взял, погладил кружку, потом понюхал и выразительно поморщился.

— Ух, и адская смесь… – фыркнул он.

Но выпил залпом.

— Фу-у-х... Гадость. – выдохнул он и занюхал манжетом.

— Лекарство не может быть вкусным, иначе это уже десерт.

Он хмыкнул.

Я осмотрела его ноги и порадовалась, что всё заживало.

Слава тебе господи.

После осмотра Воин вдруг сказал:

— Настя… у меня просьба есть…

— Да, какая?

— Мне надо управляющему письмо написать.

Я села в кресло напротив, сложила руки на коленях.

— Напишу. Скажешь, что и напишу.

И дело у нас в долгий ящик не откладывалось.

Он продиктовал мне имя и адрес.

Орлов Пётр Степанович.

Он жил в соседнем городе.

Воин понятия не имел, куда он пропал. Уволила его моя мачеха или сам сбежал… Надо это дело прояснить.

— Напиши так… «Пётр Степанович, я вернулся, но вас не застал. Неужель, оставили меня? Нуждаюсь в вашей помощи, дела плохи. Приезжайте как можно скорее. Граф Михайлов».

Я написала. Почерк у меня вышел ужасный, эдакая смесь моего врачебного с той каллиграфией, которую требовал этот век.

Буквы плясали, наклоняясь то вправо, то влево.

— Готово, – сказала я.

— Прочитай вслух, – попросил он.

Я прочитала, он удовлетворённо кивнул.

— Отправь гонца сегодня же.

— Отправлю, – пообещала ему.

Решила доверить дело Дуне. Она найдёт, кто верный и точно дело до ума доведёт.

— Настя, – вдруг позвал меня граф.

— М-м-м?

— Я хочу на воздух.

Я подняла брови.

— На воздух?

— Свежего воздуха хочу глотнуть, – сказал он. – Я в этих четырех стенах уже с ума сходить начну. Выведи меня, пожалуйста.

— Воин, – сказала я осторожно. – Но как я тебя выведу? Нужно специальное средство передвижения…

— Так кресло с колёсами есть. Докторусы, когда сказали, что я никогда не встану, так сразу заказал.

— И где оно?

— В гардеробной. Прошку пошли.

Я позвала Прошку. Тот выслушал меня и убежал. А через пять минут прикатил кресло.

Оно было добротное.

Тёмное дерево, кожаная обивка, высокие колеса.

Сделано на совесть, вот видно, что мастер старался.

Но Воину оно недолго прослужит. Скоро он на своих двоих бегать будет. Я это чувствовала.

Прошка и ещё двое мужиков подняли Воина, пересадили в кресло.

Плед взяла и на ноги ему постелила.

— Весна же. Тепло… – проворчал он.

— Не спорь со мной.

Глава 12

* * *

— Анастасия —

Мы вышли из дома, и я вдохнула полной грудью. Даже глаза прикрыла, подставляя лицо мягким солнечным лучам.

Что ж, солнце, что в двадцать первом веке, что в девятнадцатом – одинаковое. Поверьте мне, я проверила.

Покатила кресло с супругом и обернулась, чтобы рассмотреть дом и замерла.

Усадьба Михайловых была потрясающе красивой. Я даже и не думала, что она… такая величественная.

Это был трёхэтажный дом из светлого камня с колоннами. Почему-то я думала, что дом деревянный. Это из-за внутренней отделки деревом.

— Красивый дом, – произнесла вслух.

— Да, ещё мой дед строил, – проговорил Воин. – Он любил всё большое… И хватит стоять, иди в сад.

Я хмыкнула, вспомнив выражение «Идите все в сад». Буква «с» как бы с намёком на букву «з», ну, вы поняли. Воин меня сейчас неосознанно культурно послал. Но это шутка.

Но я не стала пока его просвещать, а то начнёт вопросы задавать, откуда я это взяла.

Сад тоже был огромным.

Дорожки усыпаны мелким светлым гравием, аллея из старых лип, был даже пруд с мостиком.

Весна активно вступала в свои права.

Деревья только начинали зеленеть, молоденькие листочки проклюнулись кое-где, да почки набухли.

А воздух! Мама родная!

Пахло сеном, свежей землёй, конечно, навозом и тянуло дымком откуда-то издалека.

Хорошо в краю родном, пахнем сеном и… какулями.

— Хорошо как, – прошептала я.

— Что ты сказала? Я не услышал? – не понял Воин.

— Я о воздухе говорю. Пахнет хорошо.

Он хмыкнул.

— Пахнет сеном и говном, – сказал он вдруг и я едва сдержалась, чтобы не захохотать в голос. Он будто мои мысли прочёл. – Деревня, она и есть деревня.

Все бы деревни такими были.

— Прекрасная деревня.

Мы катили по дорожке, говорили мало. Иногда он показывал рукой и рассказывал, что там раньше был буйный цветник, и стояла беседка. По его словам, там любила сидеть его матушка.

Я слушала, кивала. Вдруг подумала, что как-то мы с Воином чуть ли не с первой встречи стали на одной волне.

Вы поняли меня, с какой именно первой встречи. Я говорю про себя.

Наверное, мы просто по возрасту подходим. Или по стойкости духа и характера.

Воин Михайлов, на мой взгляд, мужчина совести и чести. Такие люди не каждый день встречаются и дурочка, конечно, Настя, раз не разглядела под личиной грозного медведя достойного и порядочного мужчину.

Мы катили по аллее, как вдруг из кустов вылетело нечто огромное, чёрное и мохнатое.

Я чуть не заорала от неожиданности, но ахнула достаточно громко. Воин услышал и насторожился:

— Что такое?

И я тут ж рассмеялась от облегчения, но за сердце схватилась.

Это «нечто» подбежало к креслу и запрыгнуло на колени к Воину. И тут же громко мяукнуло.

Кот.

Точнее, котяра. Большой, чёрный, пушистый, весьма упитанный и явно довольный жизнью. Глазищи жёлтые, огромные.

Мордочка у него была чёрная, но вокруг носика – белое пятно, будто он сунул морду в муку.

Лапки тоже чёрные, а «носочки» тоже белые, как и кончик пушистого хвоста.

Ах, да, ещё и белый бантик на шее.

— Какой чудесный котик, – произнесла с улыбкой. – Но напугал меня…

— Это Машка, – улыбнулся Воин.

— Машка? Так это кошка, – хихикнула я.

— Ага. И где ты только гуляла, шкодница? – спросил с улыбкой Воин и потрепал зверюгу. – Давно тебя не было.

Машка замурлыкала громче, жмурясь от удовольствия. Выгибалась и ластилась к Воину.

Я смотрела на эту картину и улыбалась.

Животные чувствуют людей. К нехорошим личностям они и близко не подойдут.

И тут я присмотрелась к кошке повнимательней.

— Слушай, Воин, судя по её упитанности, вы, ваше благородие, скоро станете папой котят.

Его рука застыла на кошачьей спине.

— Чего? – не догнал он.

— Кошка, похоже, беременна, – пояснила я. – Живот круглый. Месяца два, наверное. Скоро родит.

Воин нахмурился, осторожно пощупал кошачий живот. Кошка не возражала, наоборот, подставилась, замурлыкала ещё громче.

— И, правда, – проговорил он удивлённо.

— Вот-вот.

И тут мне пришла мысль, что в старые времена ненужных щенков и котят топили.

Я люблю животных и категорически против жестокости над ними. Тем более, кошки они же на мышей охотятся.

— Воин, у меня вопрос… Котят же топить не будут?

Он покачал головой.

— Что за глупости, Настя? Никто Машкиных котят не тронет. Деревня большая, кошки нужны.

Вот и славно.

Я подняла голову к небу, чуть зажмурилась. День такой погожий сегодня. И вообще жизнь прекрасна…

И тут Воин тихо проговорил:

— На самом деле… я бы очень хотел стать отцом. Но не для котят.

Мне вдруг стало неловко и чуточку неуютно.

Потому что ведь это не я отказывала ему в супружестве.

Это была не я, а та, другая Анастасия, которая рыдала, ныла и боялась его, как огня.

А он этого не знает.

Воин думает, что это я, глупая женщина, которая не выполнила супружеский долг, наследника ему не дала…

Ну, мне так кажется, что у них ничего не было.

Но не спрашивать же Воина об этом! Мол, а не в курсе ли вы, дорогой супруг, было ли что-то у нас в день свадьбы или нет? Или я всё ещё девственница?

Но и молчать сейчас нельзя. Да и я как-то не против детей.

— Всё будет, – произнесла тихо, но уверенно. – Ты главное поправляйся. И обещаю тебе, у нас всё будет. По-хорошему и правильно. Дети, кошка, собака…

Чуть не ляпнула «ипотека».

Он повернул голову в мою сторону.

— Тебя точно подменили.

Я похолодела, улыбка сползла с моего лица. Сглотнула и открыла уже рот, чтобы опять заладить про высшие силы, то да сё.

— Но я рад этой перемене, – добавил граф.

Я выдохнула.

— И я рада.

Подул вдруг холодный ветер, хотя ещё минуту назад тепло было, хоть загорай. Тучи набежали, скрыв и солнце, и тепло, и я поёжилась.

— Так, похолодало, давай-ка, поехали обратно. Да и отдыхать тебе надо.

— Ещё немного, – попросил он.

Хотела возразить, но не стала.

— Пять минут. И домой.

Он кивнул. Гладил кошку. Машка лежала на его коленях, урчала и косила на меня жёлтым глазом, мол, смотри, как надо с ним. Ласково и нежно.

* * *

Если с утра день начался прекрасно, то логично, что потом всё пошло через одно место.

Закон подлости, мать его.

Этот закон работает всегда и безотказно. Даже в девятнадцатом веке. Я проверила.

Воин, конечно, молодец, иммунитет у него прекрасный, но он всё равно ещё слаб.

После прогулки побледнел, задышал тяжелее, и я, несмотря на его ворчание, что он хочет ещё погулять, отправила его отдыхать.

Сделала новые примочки на глаза, потом закапала их своим ядрёным средством.

Воин снова ворчал, но крепился и терпел.

Прошка помог графу перелечь в постель, и слуга остался рядом. Я строго-настрого наказала ему с графа глаз не спускать. И если что, сразу бежать за мной.

Прошка с серьёзным лицом клятвенно пообещал, что так и сделает.