Полная версия
— Папа тут ни при чём, — добавила она тише, устало проведя ладонью по лбу. — Он ошибается насчёт многого, но насчёт того, что что-то не так, он не ошибается. Просто он думает, что не так — это ты. А не так — это наш дом!!
— Может, и я, — сказал я, и сам удивился, как легко это вышло, будто признание соскользнуло с языка без разрешения. — может, оба мы хороши. Ты вот отцу не рассказала, случайно, про браслет свой красивый? Про Игоря Валентиновича? Или это только я тут вру всем подряд, а ты у нас святая?
Кристина побледнела ещё сильнее, если это вообще было возможно, и на секунду мне показалось, что сейчас она разрыдается или, наоборот, швырнёт в меня чем-то тяжёлым, но она просто сжала губы плотнее и отвернулась к окну.
— Хотя бы я не вру миллионам людей каждую неделю! — произнесла она глухо. — Я вру одному человеку. Тебе. И то не всегда.
— Ну спасибо, утешила!
— Не за что.
Мы стояли друг напротив друга в кухне, залитой мягким предвечерним светом, среди обычных вещей — недопитой кружки кофе на столе, магнита с видом Праги на холодильнике, детской куртки, которую мы так и не сняли с крючка в прихожей после того случая пять лет назад, хотя детей у нас не было и не будет, — и мне вдруг стало до странности спокойно от того, что мы наконец говорим друг другу вслух то, что оба знали давно и молчали.
Кристина открыла рот, будто хотела сказать что-то ещё, может быть, извиниться, может, продолжить обвинение, я так и не узнал, потому что за окном, там, где на крыше старого сарая и торчал ржавый флюгер в форме петуха, раздался протяжный скрип металла о металл. Долгий, тягучий, как будто кто-то медленно поворачивал петуха против часовой стрелки рукой.
Я невольно посмотрел в окно. Ветра не было совершенно, ни один лист на берёзе у забора даже не шелохнулся, воздух висел неподвижно и душно, как перед грозой, которой не предвиделось. Флюгер скрипнул снова, чуть тише, будто останавливаясь на новом направлении, и Кристина, проследив за моим взглядом, тоже посмотрела в окно, и её лицо застыло тем особым выражением, которое появляется у человека, увидевшего то, чего не может быть, но что упрямо продолжает происходить перед глазами. Мы оба молчали, глядя на неподвижный сад и на петуха, который теперь смотрел клювом ровно в сторону нашего дома, хотя мгновение назад был повёрнут в другую сторону.
***
Флюгер за окном больше не скрипел, но я всё равно слышал его. Даже, не звук — эхо от звука, засевшее где-то в затылке, там, где обычно сидит мигрень после эфира.
Кристина ушла спать раньше меня, заперлась на ключ, хотя за все годы брака я не помнил ни одного случая, чтобы она запирала дверь спальни от собственного мужа.
Я сидел в кабинете один, свет от монитора отражался в тёмном стекле, за которым ничего не было видно, кроме моего же лица, бледного и слишком внимательного.
Телефон завибрировал в час сорок семь ночи. Номер снова состоял из одних нулей и решёток, тот же самый, что и во время эфира, тот, которого, по словам оператора связи, не существовало в природе. Я смотрел на экран. Три гудка, потом ещё два, и только на пятом взял трубку, потому что молчать дальше было страшнее, чем ответить.
— Не спишь! — сказал голос.
Не спросил — констатировал, будто заглянул в окно и увидел меня за столом.
— Что вам нужно? — сказал я, стараясь звучать так, как звучал бы в эфире перед скептически настроенным гостем студии, ровно и чуть насмешливо, но голос предательски дрогнул на последнем слове.
— Тебе напомнить, что ты обещал? Или ты, Андрюша, из тех, кто помнит и без напоминаний, просто делает вид, что забыл?
Меня никто не называл «Андрюшей» с детства, разве что покойная бабушка, и от этого уменьшительного имени в чужом рту по спине прошёл холод, будто кто-то раздел меня до нижнего белья и разглядывал в упор.
— Слушайте… — начал я, но старик перебил, и голос его вдруг сделался ближе, будто он придвинулся к самому микрофону где-то на своём конце.
— «Самому бы кто подал! — произнёс он медленно, растягивая каждое слово. — Такие как ты притворяются бедными, а сами, наверное, в особняках живут». Так ты сказал ему, у метро? Тому, с картонкой? Помнишь?
Я почувствовал, как в груди что-то оборвалось и покатилось вниз, минуя желудок, прямо в колени. Этого никто не мог знать. Возле метро я был один, ранним утром, без съёмочной группы, без свидетелей — просто шёл на работу и бросил через плечо человеку с картонной табличкой «подайте на еду» ту самую фразу, слово в слово, и тут же забыл об этом.
— Кто вам рассказал? — выдавил я, и собственный голос показался мне чужим, тонким, совсем не тем, каким я говорю с продюсерами.
— Никто не рассказывал. Я был там.
Я промолчал, потому что не нашёл, что на это ответить, а тишина в трубке стала плотной, почти осязаемой, как вата, набитая в уши.
— Ты думаешь, ложь твоя — это только декорации? — продолжил старик. — Актёры, которых ты называешь очевидцами. Дым машины, которую твои ребята зовут «эктоплазмой». Голоса, записанные заранее и подложенные в микрофон во время съёмки. Как ты платишь бабке из деревни под Тверью за то, чтобы она рассказывала про упыря, которого сама придумала за твои же деньги? Я думаю, зрителям твоим будет интересно узнать, из чего сделан каждый твой выпуск!
— Хватит… — сказал я тише, чем хотел.
— Или как ты уговорил ту девочку с ДЦП изобразить одержимость перед камерой, а после эфира сказал ей, что она молодец, и заплатил три тысячи рублей.
Я закрыл глаза. В кабинете стало жарко, хотя кондиционер работал ровно, я слышал его гудение, и всё равно по вискам потёк пот, скатываясь за воротник.
— Чего вы хотите? — спросил я наконец, отбросив всякую попытку держать лицо. — Денег? Назовите сумму, я переведу сейчас же, любую. Хотите эксклюзив — я дам вам эксклюзив, отдельный выпуск про вас лично, реклама на весь федеральный канал, я всё устрою, только оставьте нас в покое!
На том конце что-то было похоже на смех, но не смех, скорее звук, с которым ломается сухая ветка под сапогом, короткий и хрусткий.
— Ты уже обещал! — сказал старик. — Ты дал слово!
— Я могу дать другое слово, — торопливо перебил я, хватаясь за эту фразу, как за перила на скользкой лестнице. — публично отменю, скажу, что был неправ, извинюсь перед вами в эфире, чего вы ещё хотите??...
— Ты обещал приехать, — повторил голос, и в нём не было ни злости, ни угрозы, только усталое, почти скучающее терпение взрослого, говорящего с ребёнком, который в третий раз спрашивает то же самое. — И ты приедешь. Я выбрал именно тебя! Спросишь почему? Андрей, ты нарушил все смертные грехи и заповеди и стал мне интересен. Осталось совсем немного! Ты сам всё проверишь на себе. Хоть один раз. И может тогда поймёшь хоть что-то в этой жизни!
Я не выдержал и заорал в трубку не взирая на позднее время и дав волю эмоциям:
- Какие грехи?? Какие заповеди?? Кто ты такой, чтобы говорить мне про это?? Кто ты такой, вообще, чтобы судить меня?? Ты, «тварь дрожащая» и прав не имеешь!! А я имею!! Понял, сука??? Мне стоит только захотеть и тебя найдут, отхерачат битами и утопят в реке с бетонным тазиком на ногах!!
Связь оборвалась без гудков отбоя, просто исчезла, экран телефона показал ноль секунд разговора, будто звонка не было вовсе.
Я держал трубку у уха ещё мгновение, не решаясь опустить руку, и в этой мёртвой тишине эфира — там, где должно было быть просто ничего, — я расслышал дыхание. Тихое, ровное, слишком близкое. Не из динамика доносящееся, а откуда-то рядом, будто кто-то стоял у меня за спиной, у самой шторы, и терпеливо ждал, пока я обернусь. Я обернулся. В кабинете никого не было, только штора чуть покачивалась, хотя окно было закрыто, и я сам его закрывал сегодня утром.
Где-то глубоко в душе я пожалел о сказанном. Однако, бокал виски помог мне забыть об этом очень быстро.
***
Я досчитал до десяти, поправил галстук перед зеркалом гардеробной — оно не соврало, лицо в нём было бледнее обычного, но, вполне, узнаваемо моё, — и вышел в опенспейс с тем самым лицом, которое зрители видят в заставке: уверенным, слегка усталым от собственной популярности.
Женя Коломной ждал у ресепшена, листая что-то в телефоне с видом человека, который уже репетирует, как будет рассказывать друзьям про повышение. Двадцать шесть лет, идеальная щетина, голос поставлен на курсах дикции — продюсеры пророчили ему моё кресло ещё с прошлой осени, и я знал это лучше самого Жени.
— Есть минута? — спросил я таким тоном, будто минута у меня и правда была, а не тридцать секунд между двумя звонками с того света.
— Конечно, Андрей Сергеевич.
Мы сели в переговорной, я разложил перед собой блокнот, хотя писать ничего не собирался — жест для убедительности, привычка со времён, когда я ещё сам верил, что режиссура начинается с бумаги.
— Слушай меня внимательно, — сказал я. — Мы едем с Кристиной на север, в деревню эту, будь она неладна. Ты будешь вести эфир отсюда, я буду присылать материал по мере съёмки.
— Прям полноценное путешествие? — Коломной оживился так, будто ему предложили не проект, а долю в компании.
— Полноценное! Дорога, лес, деревня заброшенная, всё как ты любишь. Монтируйте красиво — закат, туман, вот это всё. Дай себе волю с музыкой, зрителю нужен саспенс, а не документалистика.
Я говорил и слышал сам себя со стороны — голос звучал ровно, профессионально, будто снаружи меня ничего не касалось, будто два часа назад я не стоял в кабинете с трубкой у уха, вслушиваясь в чужое дыхание за шторой. Внутри у меня уже жил план, аккуратный, как коммерческое предложение: доехать до опушки этого проклятого леса, снять пару кадров с внедорожником на фоне мрачных деревьев, может быть Кристину крупным планом, испуганную, красивую в свете фар, и повернуть обратно. Пообещал приехать — приеду. Про то, что придётся войти внутрь, зайти в саму деревню, старик ничего конкретного не говорил. Формальности решают юристы, а форма эфира — я сам, и никто не проверит, докуда именно доехал внедорожник.
— А сами вы там что делать будете? — спросил Женя, и в вопросе не было подвоха, только детское любопытство человека, который ещё верит, что в этой профессии бывают настоящие приключения.
— Проверим на себе! — усмехнулся я, взял с полки старый, подаренный мне, кассетный диктофон, из тех, что валялись в реквизите ещё с девяностых, и повертел в руках, будто оценивая вес. — Возьму эту штуку с собой. Раритет! Для атмосферности. Смартфон сядет через день без розетки, а этому хоть бы что, батарейка продержится неделю.
Я не сказал Коломному, зачем на самом деле беру диктофон. Просто рука потянулась к нему раньше, чем мысль оформилась, будто вещь сама вспомнила про меня.
В коридоре, за дверью переговорной, слышался разговор двух звукооператоров, тех, что монтировали вчерашний эфир. Один из них, Толик, курил у окна и жаловался напарнику голосом человека, которому испортили выходной:
— Я говорю тебе, странно это. В эфире голос как голос, старика этого, а на исходнике, на записи — там как будто два накладываются. Один вроде тот же, а другой снизу, тише, вообще без слов почти, вроде мычит просто.
— Микрофон барахлит. — лениво отозвался напарник.
— Да не барахлит, я проверял на трёх дорожках! — не унимался Толик. — Слушай, там ещё дыхание какое-то есть, прямо на грани слышимости, будто вплотную к микрофону кто-то дышал.
Я прошёл мимо, не замедляя шаг, коротко кивнув обоим, будто спешил на важную встречу.
— Толик, дожимай монтаж, вечером нужно сдать! — бросил я через плечо, и голос мой звучал так же ровно, как минуту назад с Женей, разве что где-то в груди, под галстуком, стало холоднее на градус-другой, будто кондиционер в коридоре работал сильнее, чем в кабинете. Я не стал спрашивать, что именно он слышал на своих трёх дорожках. Не хотел знать. Диктофон в кармане пиджака оттягивал ткань неожиданно тяжело для такой маленькой вещи.
— Значит, план такой, — сказал я Жене, вернувшись в переговорную и захлопывая блокнот, хотя не написал в нём ни строчки. — ты держишь студию, я держу всё, что связано с этой экспедицией. Красивая картинка, немного мистики, зритель в восторге, рейтинги в шоколаде. Проще некуда!
Коломной кивнул с энтузиазмом человека, которому только что подарили карьеру, и я улыбнулся ему в ответ — широко, привычно, той самой улыбкой, что смотрит с рекламных баннеров канала, — и ни один мускул на моём лице не выдал, что где-то за этой улыбкой я уже считаю часы до момента, когда можно будет развернуть машину и сказать всем, что обещание выполнено.
***
Дом уже спал — если можно назвать сном, то состояние, в котором находится большое поместье ночью, когда все датчики движения работают исправно, а хозяин всё равно проверяет каждую комнату, будто от этого зависит его жизнь.
Кристина легла в десять, сославшись на голову, и я слышал через дверь, как она дважды провернула ключ в замке. Я не стал стучать.
Внизу, в кабинете, на столе лежала разложенная по пакетам техника: две камеры, штатив, запасные аккумуляторы, коробка с батарейками разного калибра и старый диктофон «Олимпус», который я таскал с собой ещё с первых съёмок, тот самый, с потёртой кнопкой записи и треснувшим стеклом индикатора, который валялся на полке в монтажной.
Я взял его в руки просто чтобы занять себя, чтобы не думать о том, как жена смотрела на меня во дворе. Вставил новую батарейку, щёлкнул крышкой отсека. На кассете внутри — новой, только что распакованной, ещё пахнущей магнитной лентой и заводской смазкой, — оставалось проверить, крутится ли лентопротяжный механизм. Я нажал «play», просто чтобы услышать привычное шипение пустой плёнки. Плёнка не была пустой. Секунды три или четыре что-то шелестело сквозь динамик — не шум ленты, а голос, приглушённый, будто говорящий стоял в соседней комнате и обращался не ко мне, а к кому-то ещё. Слов я не разобрал. Запись оборвалась сама, кнопка стоп не срабатывала, но звук прекратился, будто ему хватило этих секунд.
— Заводской брак, — сказал я вслух, и звук собственного голоса в пустом кабинете показался мне неуместно громким.
Я перемотал плёнку назад, до щелчка счётчика на ноль, и нажал «play» снова. Шёпот повторился — тот же промежуток, та же интонация, только теперь я расслышал больше и сразу пожалел об этом. Голос был мой. Не похожий, не имитация — мой собственный голос, с той же хрипотцой после долгого эфирного дня, с той же манерой произносить слова, которую отмечали монтажёры на студии. Он произносил слова, которых я никогда не говорил вслух, даже наедине с собой: «Я знал, что она мне врёт. Я знал давно».
Я перемотал ещё раз. Прослушал в третий. На третий раз фраза звучала иначе, будто плёнка успела состариться за те секунды, что я держал палец на кнопке, — тише, глуше, словно голос отходил от микрофона внутри самого корпуса кассеты. Руки у меня похолодели раньше, чем я успел придумать этому объяснение. Это странно устроено — тело понимает быстрее рассудка, рассудок ещё ищет причину, а пальцы уже сжимаются, уже не хотят прикасаться к вещи.
— Плёнка, наверно, бракованная! — сказал я снова, теперь тише, будто боялся, что меня услышат наверху. — Заводской остаток размагничивания. Бывает.
Объяснение звучало убедительно ровно до того момента, как я попытался вспомнить хоть один случай в своей двенадцатилетней практике, когда заводской брак копировал бы интонации хозяина устройства.
Я нажал на кнопку извлечения кассеты, вытащил её, покрутил в пальцах, разглядывая ровные бобины ленты сквозь прозрачное окошко корпуса — ничего необычного, обычная маркировка, обычный завод, обычная партия, я даже вспомнил магазин на Кутузовском, где три месяца назад, каким-то чудом увидел упаковку таких кассет для этого древнего диктофона и купил её.
Я вставил новую кассету — из той же упаковки, — прокрутил вперёд немного, нажал «play». Тишина, ровное шипение чистой ленты, ничего лишнего.
Убедил себя, что дело было в старой кассете, отложил её в сторону, отдельно от остальных, и убрал диктофон в дорожную сумку рядом с блоком питания, туда, где ему предстояло провести следующие несколько дней. Руки, застёгивая молнию, слушались плохо, пальцы соскальзывали с бегунка дважды, прежде чем сумка закрылась.
Свет в кабинете погас. Не мигнул, не потускнел постепенно, как бывает при перепаде напряжения, — просто исчез на долю секунды, оставив меня в темноте настолько полной, что я успел услышать собственное дыхание, и тут же зажёгся снова, будто ничего не случилось, лампа над столом светила так же тепло и ярко, как секунду назад.
Я стоял неподвижно, ожидая повторения, как ждёшь второго удара грома после первого, но больше ничего не произошло. Дом молчал привычной тишиной большого пустого помещения ночью — тиканье часов в коридоре, гул холодильника где-то на кухне, отдалённый скрип половицы, который я слышал здесь тысячу раз и всегда объяснял усадкой фундамента. Именно эта тишина, обычная, ничем не нарушенная, испугала меня больше, чем сам скачок света. Свет мигал так же, в ту ночь, когда Кристина рассказывала мне про голос из телевизора, называвший её по имени, и я тогда усмехнулся, сказал что-то про старую проводку, про экономию на электрике, которую советовал ещё прораб.
Я посмотрел на сумку у двери — тёмный вытянутый силуэт на светлом паркете, ремень свисает набок, молния застёгнута до половины, потому что я так и не довёл дело до конца. Внутри лежал диктофон с новой, чистой кассетой, и рядом, отдельно, та, первая, которую я не решился выбросить и не решился взять с собой, а просто оставил на краю стола, будто расстояние в полметра могло что-то значить. Я хотел сказать себе что-нибудь привычное, какую-нибудь фразу для внутреннего употребления, из тех, что всегда находились у меня наготове на любой случай жизни, — про совпадения, про усталость, про нервы жены, передавшиеся мне через воздух дома, — но фраза не складывалась.
Я стоял в кабинете, освещённом ровным жёлтым светом, смотрел на сумку у двери и впервые за вечер не нашёл слов, которыми можно было бы объяснить самому себе то, что я только что видел и слышал.
***
Двор поместья пропах бензином раньше, чем я успел допить кофе. Женя — не тот Женя из студии, а водитель, тоже Женя, у меня их развелось слишком много за последние годы, — грузил в багажник «Лэнд Крузера» палатку в тугом чехле, канистры и генератор, который стукнулся о бампер с металлическим звоном, разнёсшимся по всему участку, будто во дворе церкви ударили в колокол.
— Аккуратнее, там оптика, — крикнул я, хотя оптика лежала в другом углу багажника, завёрнутая в плед, и генератор ей не грозил ничем.
Кристина стояла у крыльца со списком в руках — настоящим, бумажным, хотя у неё в телефоне были заметки на любой случай жизни, — и водила по строчкам ручкой с таким сосредоточенным лицом, с каким обычно проверяют контракты перед подписью.
— Аптечка, — говорила она вслух, отмечая галочкой, — спички в непромокаемом пакете, три коробка, я положила три, на случай если один отсыреет. Фонарь, запасные батарейки к фонарю отдельно от батареек к камере, чтобы не перепутали. Термобельё, две пары носков сверх нормы.
— Мы на пару дней едем, а не на зимовку, — сказал я, не отрываясь от диктофона: крутил в руках колёсико перемотки, проверял, жива ли батарейка, вставленная ещё вчера.
— На пару дней, — повторила она без вопросительной интонации, но так, что стало ясно: вопрос там всё-таки был, просто спрятан внутрь утверждения.
Я не поднял глаз. Проверил объектив на камере, протёр его рукавом, хотя пыли на нём не было, положил обратно в кофр. В голове у меня уже стоял монтаж: подъезжаем, я говорю в камеру что-то в духе «вот они, легенды, которые пугают взрослых людей», хожу между разрушенных домов минут пятнадцать, желательно на закате, свет золотой, тени длинные, потом короткий эфирный стендап у якобы церкви — и обратно, в машину, домой, в студию, монтаж, победа. Два дня. Максимум три, если дорога окажется хуже, чем показывает навигатор.
— И всё-таки, как надолго мы едем? — спросила Кристина, откладывая список на капот и глядя на меня так, что мне пришлось найти себе дело у заднего стекла, будто там был что-то не в порядке.
— Как получится! — сказал я, не поворачиваясь. — Место незнакомое, дорога незнакомая. Приедем — сориентируемся.
— Ты же говорил, два дня?
— Я и говорю, два дня. Плюс-минус.
Плюс-минус повисло в воздухе тяжелее, чем генератор в багажнике. Я почувствовал, как она смотрит мне в затылок, и заставил себя не оборачиваться, будто на кону было что-то важнее взгляда жены во дворе собственного дома.
— Я звонила нотариусу! — сказала она вдруг совсем другим тоном, деловым, отрывистым, каким говорила по телефону с поставщиками, когда занималась ремонтом дома три года назад. — На всякий случай. Уточнила насчёт совместно нажитого. Просто, чтобы знать.
— Зачем тебе это сейчас? — я всё-таки повернулся, но смотрел мимо неё, на ворота, будто ждал ещё одну машину.
— Чтобы ты помнил, что если в последний момент решишь развернуться и всё бросить — я не разведусь молча, Андрей! Я разведусь громко и заберу половину! Дом, машины, яхту эту твою дурацкую, которая качается на пристани без дела с прошлого лета.
— Я никуда не разворачиваюсь! — сказал я, и голос прозвучал ровно, привычно, с той самой уверенностью, с какой я обещал старику в прямом эфире то же самое три недели назад.
Она ничего не ответила, только снова взяла список и вычеркнула ещё одну строчку, слишком резко для галочки, будто хотела продырявить бумагу насквозь.
Я убрал диктофон во внутренний карман куртки, туда, где он лежал ещё в студии, оттягивая ткань неожиданной тяжестью, и подумал, что если всё пойдёт по плану, эта поездка станет лучшим эпизодом сезона: настоящая тревога на лицах, настоящая усталость в голосе — и ни грамма настоящей опасности. Мысль показалась мне разумной.
Женя захлопнул багажник, вытер руки о комбинезон и кивнул мне, показывая, что всё загружено.
Глава 4
Я выставил камеру на крыльцо, прислонил телефон к перилам, выровнял кадр так, чтобы в него попал фасад дома — колонны, которые я заказывал в Италии, крышу из натуральной черепицы, газон, подстриженный позавчера специально под съёмку, — и нажал запись.
— Итак, друзья, — начал я, широко улыбаясь объективу, — вы просили реальности — вы её получите! Не постановочные крики в павильоне, не актёры с накладными зубами, а настоящая экспедиция в самое сердце русской глубинки, туда, где, по слухам, до сих пор не ступала нога цивилизации!
Голос звучал ровно, я даже сам себе понравился на секунду, интонация легла привычно, как старое пальто на плечи.
Я сделал паузу для монтажа, повёл подбородком, представил, как это будет смотреться с подложкой тревожной музыки, с титром внизу «День первый».
— Шоу «Проверено на себе» снова на всех видео и аудио платформах России!!
За спиной хлопнула дверца багажника. Я обернулся в пол оборота, не выключая запись, и увидел, как Кристина затаскивает в машину последнюю сумку и, почти, заталкивает её коленом, чтобы крышка закрылась. Волосы собраны в хвост, темные очки, хотя солнце ещё не поднялось толком. Она не посмотрела в мою сторону, хотя камера стояла так, что промахнуться мимо неё было сложно.
— Крис, подойди, скажи пару слов зрителям! — позвал я тем самым голосом, которым звал её на прошлых съёмках, с лёгкой театральной просьбой в нём.
— У меня руки заняты! — ответила она, не поднимая головы, и захлопнула багажник сильнее, чем требовалось.
Я не стал настаивать, хотя внутри что-то дёрнулось, короткое, неприятное. Со вчерашнего вечера, после звонка отцу, который длился сорок минут за запертой дверью спальни, она говорила со мной короткими фразами, будто экономила слова на какой-то более важный разговор, который держала при себе.
— Окей, снимаем камеру и начинаем движение! — сказал я, обращаясь уже скорее к себе, выключил запись на телефоне, поставил его заряжаться от прикуривателя и уселся на водительское место.
Кристина устроилась рядом, пристегнулась, достала из сумочки маршрут, распечатанный ещё вчера на принтере в кабинете, помятый уже на сгибе.
— Через Вологду, потом на Тотьму, дальше по грунтовке до поворота на Елань, а оттуда, — она сверилась с листом, — дальше только навигатор должен вести, там дорог почти нет на картах.
— Отлично! — кивнул я и снова потянулся к телефону, включил запись заново, но уже направил камеру на приборную панель, на навигатор, голосом добавил, — слышите, друзья, вот она, настоящая экспедиция! Карты заканчиваются там, где начинается легенда!
Фраза вышла красивой, я мысленно отметил, что надо будет сохранить этот дубль, может, даже вынести в анонс. Я поймал взгляд Кристины, и в этом взгляде не было ни одобрения, ни насмешки, только усталость, которую она не потрудилась скрыть.
Про себя я уже прикидывал другое. Деревня — это крайняя точка сюжета, но ехать до самих домов или что там будет, вовсе не обязательно. Опушка леса, красивые кадры тумана между стволов, пара тревожных планов с дрожащей камерой — и в обратный путь, пока не стемнело. Старик хотел видеть меня там, но старик — это голос по телефону с несуществующего номера, а я — человек на внедорожнике, у которого есть право развернуться там, где заблагорассудится.
