Вне эфира

— Темнеет рано, — сказала Кристина, глядя в боковое окно.

— Лес густой. Солнце садится за деревья раньше, чем за горизонт! — сказал я и сам услышал, как неубедительно это прозвучало, как будто я объяснял зрителю реквизит после того, как тот уже увидел верёвку, на которой висит декорация.

Дорога впереди уходила в черноту между стволами, и соваться туда на ночь глядя значило либо снова застрять, на этот раз окончательно, либо, того хуже, разбить подвеску о корень, который не разглядишь в свете фар.

— Предлагаю остановиться здесь! — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал по-деловому, как будто речь шла о банальной логистике. — Подвеску убьём, если в темноте полезем дальше. Отъедем немного в сторону и заночуем в машине, с утра на свежую голову двинемся дальше.

Кристина молчала. Она смотрела не на меня, а куда-то в лес за моим плечом, и я не обернулся, потому что не хотел знать, на что именно она смотрит.

— Хорошо, — сказала она наконец.

Я съехал с дороги, заглушил двигатель, и тишина, которая обрушилась в салон, была гуще той, что стояла снаружи минуту назад.

Кристина потянулась к своей двери и несколько раз подёргала ручку, проверяя, защёлкнулся ли замок, хотя щелчок центрального замка мы оба слышали ещё, когда я садился. Потом перегнулась назад, нажала ручку на задней двери со своей стороны, хотя и та была заперта автоматически вместе со всеми.

Я наблюдал за этим и ничего не сказал. В другой день я бы, наверное, спросил, от кого она тут запирается, оленей бояться или грибников, и получил бы в ответ раздражённое молчание или короткое «отстань». Сейчас я промолчал, потому что сам не мог вспомнить, когда в последний раз проверял свою дверь дважды.

— Там же пусто! — сказал я всё-таки, не выдержав, но голос вышел тише, чем я рассчитывал, без привычной насмешки. — Вокруг никого.

— Я знаю! — ответила Кристина, не отрываясь от зеркала заднего вида, в котором уже ничего не было видно, кроме черноты.

Я взял камеру с панели, повернул её объективом на себя, собираясь наговорить что-нибудь для нового ведущего, пару фраз с иронией про героическое преодоление бездорожья, про то, как городские неженки ночуют в лесу, как в каком-нибудь реалити про выживание, вот только без съёмочной группы в соседнем трейлере с горячим кофе. Я включил запись, поймал красный огонёк в видоискателе, открыл рот.

— Итак, друзья, мы приняли волевое решение…

Я замолчал и опустил стекло на сантиметр. Мне хотелось уловить хоть какой-то звук, кузнечика, комара, писк какой-нибудь птицы, устраивающейся на ночь, но в салон не вошло ничего, кроме сырого, тяжёлого воздуха без единого шороха. За весь день мы не слышали ни одного звука, кроме двигателя и наших голосов. Я это уже отмечал про себя раньше, но тогда списал на жару, на пожухшие не по сезону листья, на какую-нибудь местную особенность, которую можно объяснить словом «экология» и забыть. Сейчас, в наступающей темноте, отсутствие звука ощущалось не как пустота, а как будто кто-то выключил фонограмму в кинотеатре на самом страшном месте, и зал продолжает сидеть и смотреть немое изображение, не понимая, что происходит с динамиками.

— Закрой окно, — сказала Кристина.

Я закрыл. Тишина внутри машины стала гробовой, она давила на уши сильнее, чем любой гул двигателя, и я поймал себя на мысли, что дышу через раз, стараясь не шуметь, хотя шуметь было нечем и незачем, рядом сидела только жена, а снаружи — пустой лес, который не издавал ни звука.

Я посмотрел на экран камеры. Красный кружок записи всё ещё горел, индикатор отсчитывал секунды, а я так и не договорил фразу про волевое решение, про героев бездорожья, про зрителей, которые должны были это увидеть с улыбкой. Рука сама потянулась к кнопке, и я выключил запись, не закончив мысль, оставив комментарий новому ведущему оборванным на полуслове, как будто сам не хотел, чтобы кто-то слышал, с каким звуком я замолчал.

Салон погрузился в темноту вместе с погасшим экраном, и снаружи, за стеклом, уже нельзя было различить ни стволов, ни дороги, ни опушки, только плотную черноту, в которой, казалось, стояло что-то живое, не издающее ни звука специально, чтобы его не услышали. Я не хотел выходить проверить ещё раз, что с дорогой, не хотел открывать дверь даже на секунду, вдохнуть вечерний воздух, размяться после долгой тряски. Я сидел неподвижно и ловил себя на мысли, что впервые за весь день не хочу оказаться снаружи машины ни на миг дольше, чем необходимо.

Глава 5

Андрей заглушил двигатель, и машина вздрогнула последний раз всем кузовом, будто живое существо, которое наконец позволили себе выдохнуть после долгого бега. Фары погасли вместе с мотором, и свет, которым держался мир последние полчаса, исчез сразу весь, без постепенного угасания.

— Предлагаю остановиться здесь! — сказал он таким тоном, каким объявляют решения, принятые заранее, но произнесённые будто бы сейчас. — Подвеску убьём, если в темноте полезем дальше. Отъедем немного в сторону и заночуем в машине, с утра на свежую голову двинемся дальше.

Я не стала спорить и согласилась. Спорить было не с чем, да и не зачем. В этом бездорожье Андрей, хотя бы, был прав. Я достала из сумки плед, тот самый, клетчатый, который брали ещё на дачу к родителям, перелезла назад и расстелила его на заднем сиденье, разгладила ладонью складки, будто от этого зависело, как я усну. Потом вытащила пачку влажных салфеток, протёрла руки, протёрла подлокотник, к которому успела прилипнуть пыль и смола с какой-то ветки, зацепившей стекло ещё днём.

Мелкие движения успокаивали, хотелось навести хоть какой-то порядок в этом тесном пространстве, раз уж весь остальной мир за окном порядку не поддавался.

— Может, хватит убираться? — сказал Андрей с переднего кресла, не оборачиваясь. — Мы не в отеле. Что ты тут дезинфицируешь?

— Было бы неплохо, если бы мы были в отеле! — ответила я и сама удивилась, как спокойно это прозвучало, хотя внутри всё давно не было спокойным.

Я дотянулась и проверила замок на своей, передней двери, потянула ручку вверх, услышала щелчок. Потом проверила переднюю дверь со стороны Андрея, хотя он сидел там же, за рулём, и дверь, явно, была заперта. Потом обе задние и уже чувствуя себя глупо, снова свою переднюю дверь.

— Кристина, какого хрена ты делаешь? — Андрей наконец повернулся, в полумраке я видела только блеск его глаз, — От медведя эта дверь не спасёт. Он её лапой откроет, как консервную банку, если захочет!

— Тогда зачем ты мне это говоришь? — спросила я с раздражением и злостью в голосе. — Чтобы я спала крепче?

Он хмыкнул, но больше ничего не ответил, снова отвернулся к рулю, будто там, в черноте лобового стекла, было на что смотреть.

Я продолжила проверять замки. Не потому что верила в медведей, не потому что верила, вообще, во что-то конкретное, просто руки делали то, что умели делать в любой непонятной ситуации, с тех пор как я себя помнила: проверить, закрыть, убедиться, снова перепроверить. Отец всегда говорил, что в жизни нужно полагаться только на то, что можешь проверить сам, остальное — суеверия и сказки на ночь. Сейчас, в этом лесу, слова отца звучали особенно нелепо, потому что проверить здесь было решительно нечего, кроме четырёх дверных ручек внедорожника, который стоял посреди непролазных, лесных дебрей.

Я выглянула в окно. За те полчаса, что мы ехали в вечерних сумерках, темнота успела стать настоящей, густой, не городской, не той, что разбавлена фонарями и светящимися окнами соседних домов. Здесь не было ни одного огонька. Ни далёкого зарева города, ни мигающей вышки сотовой связи, ни даже звезды, потому что небо затянуло непроглядной пеленой облаков, которая не пропускала ни лунного света, ни отблесков чего бы то ни было.

Я столько раз представляла себе темноту в деревне у бабушки в детстве, думала, что знаю, что это такое, деревенская ночь. Но там всегда был свет или, просто, свечи, керосиновые лампы в окнах соседей, лай собак, стрекотание сверчков, далёкий гул трассы, звук турбин пролетающих, где-то высоко, самолётов.

Здесь не было ничего. Чернота за стеклом казалась не отсутствием света, а присутствием чего-то вязкого и тягучего как чёрный кисель, который заполнил собой весь лес до последнего сантиметра, и от этой мысли мне стало холодно до мелкой дрожи.

— Андрей, — позвала я, — а если дорогу завтра опять не найдём?

— Найдём! — сказал он без паузы, слишком быстро для человека, который действительно в это верил. — Навигатор просто сбоит, завтра утром возьмём пеленг по солнцу, выйдем на трассу, максимум, за пару часов.

Я хотела спросить, с каких пор он умеет брать пеленг по солнцу, но промолчала. Не было сил на ещё один разговор, в котором он бы красиво выкрутился, а я бы снова почувствовала себя дурой за то, что вообще задала вопрос.

— Я так понимаю, ты решил возвращаться назад? В очередной раз убеждаюсь, что врать людям тебе не привыкать!

— Я ещё ничего не решил. Нам нужно найти дорогу для начала.

Андрей завозился на переднем сиденье, откинул спинку, укутался в куртку вместо одеяла. Прошло не больше пяти минут, и его дыхание выровнялось, стало глубоким, ровным, тем самым дыханием человека, который умеет засыпать в любых обстоятельствах, лишь бы не думать. Я всегда завидовала этой его способности, особенно в первые годы брака, когда сама могла по три часа ворочаться, прокручивая в голове дурацкую фразу, сказанную на работе, а он отключался за секунду, стоило голове коснуться подушки. Сейчас эта его способность вызывала не зависть, а что-то похожее на обиду. Как будто он сбежал первым, бросив меня одну разбираться с этой чернотой за окном.

Я легла на бок на заднем сиденье, подтянула плед к подбородку, хотя было не холодно, скорее душно и влажно, как перед грозой, которая так и не собралась разразиться за весь день. Глаза привыкли к темноте настолько, насколько вообще можно привыкнуть к полному отсутствию света, и я различала только смутный контур спинки переднего кресла и едва заметное пятно более светлого, тёмного там, где должно было быть небо.

Снаружи не раздавалось ни звука. Я вслушивалась изо всех сил, пыталась уловить хоть что-то знакомое, обыденное, привычное для леса, треск ветки под лапой зверя, шуршание в траве, писк какого-то ночного насекомого или грызуна. Но стояла та же плотная тишина, что давила на уши ещё днём, когда мы остановились у опушки. Тишина, в которой почему-то было труднее заснуть, чем в любом городском шуме.

Я начала считать вдохи. Раз, два, три. Пыталась представить себе цифры, как советовала какая-то статья про бессонницу, читала её ещё до свадьбы, когда переживала из-за экзаменов. Четыре, пять. На счёте шесть я поймала себя на мысли, что вместо цифр в голове крутится совсем другой вопрос, который не хотел покидать голову: почему за целый день пути мы не встретили ни одной птицы, ни одной машины, ни одного человека, который мог бы объяснить, куда ехать дальше? Я снова начала считать вдохи.

Андрей дышал ровно и тяжело. Я лежала с открытыми глазами, считая, боясь, что стоит мне замолчать внутри себя хотя бы на секунду, тишина снаружи ворвётся в салон и займёт собой всё оставшееся пространство, которое пока ещё принадлежало мне.

***

Сон приходил рваными кусками, то накрывая, и я проваливалась в забытье, то снова отпускал, и я вздрагивая, просыпалась. В одном из таких «провалов», где-то между счетом «двенадцать» и «тринадцать», я «вынырнула» на звук. Вой. Сначала он показался мне продолжением сна, чем-то, что я сама себе придумала, досочинила из тишины, которая давила весь вечер. Но он не прекращался, тянулся длинной нотой, то поднимаясь, то чуть оседая, и в этом подъеме и оседании было слишком много живого, чтобы принять его за часть сна.

Я лежала неподвижно, и первые секунды пыталась определить хотя бы направление. Не получалось. Звук шел спереди, оттуда, где за лобовым стеклом едва угадывались темные кроны деревьев. И одновременно он же доносился сзади, из глубины леса за задним стеклом, куда я старалась не смотреть еще с заката. А через мгновение мне почудилось, что вой падает сверху, будто что-то воет прямо над крышей машины, нависая над нами, и этого быть не могло, потому что над крышей не было ничего, кроме веток и неба, но ощущение было именно такое, давящее, будто звук обтекал машину со всех сторон разом, не оставляя ни одной глухой стены.

Я приподнялась на локте, стараясь не шуметь пледом, скосила глаза на переднее сиденье. Андрей спал, его дыхание было все таким же ровным, спокойным, и меня «царапнула» мысль, почти обида: как можно спать под такой звук? Потом я одернула себя. Если он спит, значит, звук негромкий, не такой уж страшный, какой слышался мне, с нервами, натянутыми за день пустой дороги, до звона.

«Волк», подумала я. Конечно волк. Или собака одичавшая, их полно в таких местах, брошенные хозяевами, прибившиеся к какой-нибудь стае. Воют же волки на луну, это не выдумка, это из любого документального фильма известно, из тех самых, за которые Андрей получал деньги, пусть даже там все было срежиссировано, а тут, может, наконец, настоящее.

Я, почти, улыбнулась этой мысли, хотя улыбка вышла кривой, одними губами. А может, это овраг, решила я следом, прислушиваясь к звуку заново. Где-то рядом должен быть овраг или распадок, воздух гуляет в таких местах странно, гудит, отражается, усиливается, будто в трубе, и человеческое ухо не может разобрать, откуда на самом деле идет звук, потому что звук приходит отовсюду через эхо, через складки рельефа. Я читала что-то такое, кажется, в одной из передач, которые Андрей монтировал в самом начале, когда еще сам верил в то, что показывает.

«Или ветер», сказала я себе уже тверже, цепляясь за это слово, как за перила. Ветер в кронах, высоко, там, где верхушки сосен трутся друг о друга под порывом, которого внизу совсем не чувствуется. Такой звук бывает похож на вой, особенно ночью, особенно если не спать и вслушиваться изо всех сил в то, что днем, просто, пропустил бы мимо ушей.

Я проговаривала эти объяснения одно за другим, перебирала их как четки, и с каждым новым звук как будто становился немного тише, податливее, укладывался в рамку, которую я для него строила. Волк. Овраг. Ветер. Что-то из этого наверняка было правдой, а может, и все сразу, лес ведь полон звуков, которые городской человек разучился слышать и узнавать.

Вой оборвался. Оборвался не так, как обрывается настоящий звук в природе, не угасая постепенно, не затихая вдали, будто зверь отвернул морду или отбежал дальше. Он кончился резко, ровно посередине ноты, будто кто-то щелкнул тумблером или вырубил звук на пульте. Эта резкость звучала более неправильно, чем сам вой, и я почувствовала, как по спине, вдоль позвоночника, снизу-вверх, прошел холодок, хотя в машине было по-прежнему душно.

Несколько секунд я лежала, боясь шевельнуться, вслушиваясь в тишину, которая вернулась такой же «густой», какой была до этого, будто ничего и не происходило, будто вой мне действительно приснился, а оборвавшийся звук был, просто, пробуждением из сна в явь, резким щелчком перехода из одного состояния в другое.

Я усмехнулась про себя, одними уголками рта, без звука. Нашла, из-за чего распереживаться. Волк завыл, перестал выть, обычное дело, звери не обязаны выть красиво и долго, как в кино, где звукорежиссер тянет ноту ради атмосферы. В жизни все обрывается там, где зверю вздумается замолчать, без оглядки на то, насколько это пугает людей, спящих в машине посреди чужого леса.

«Сама дура», подумала я, вспомнив, как еще вечером злилась на Андрея за его уверенность, за его спокойный сон, а теперь вот лежу, вслушиваюсь в каждый шорох, выдумываю зловещие паузы там, где их, наверное, и нет вовсе. Нервы. Обычные нервы после целого дня на разбитой дороге, после разговора, который так ничем толком не закончился.

Я опустилась обратно на подушку из свернутой куртки, натянула плед повыше, хотя руки у меня, я заметила это только сейчас, слегка подрагивали, и это раздражало сильнее, чем сам звук. Не до конца веря собственным уговорам, но уже не имея сил спорить сама с собой дальше, я закрыла глаза и попробовала снова поймать то вязкое полусонное состояние, в котором находилась минуту назад, до того, как лес решил напомнить о себе.

***

Я почти уже соскользнула в ту темноту забытья, где тело перестает принадлежать тебе целиком, как, вдруг, что-то или кто-то проскрипело по крыше. Не удар, не стук — именно скрежет, долгий, тягучий, будто кто-то тянул по металлу что-то длинное и твердое, не спеша, с расстановкой, как проводят гвоздем по стеклу, проверяя, какой звук получится.

Он начался над моей головой, где-то у заднего стекла, и двигался вперед, медленно, с остановками, словно нарочно давая мне время услышать каждую скрипучую «ноту».

Я замерла. В прямом смысле — перестала дышать, потому что собственное дыхание казалось слишком громким на фоне этого звука, который я не могла ни с чем сопоставить. Глаза уперлись в обивку потолка, туда, где по моим подсчетам сейчас находился источник, хотя я прекрасно понимала, что смотреть там не на что, кроме серой ткани.

Волк не лазает по крышам машин. Эта мысль пришла первой, ясная и холодная, и я тут же попыталась ее заглушить, как заглушала все предыдущие. Коготь зверя, который забрался повыше. Рысь? Куница? Да мало ли кто водится в таких лесах, я же не лесничий.

Звук не прекращался. Он полз дальше, к середине крыши, и в этом движении была странная целенаправленность, будто то, что его производило, точно знало, куда идет и зачем, не просто скользило по случайной траектории ветки под порывом ветра, а двигалось — вперед, вдоль, к краю. А ветра не было. Весь вечер не было ни дуновения, я это запомнила отчетливо, потому что еще засыпая, подумала, какая стоит духота, ни один листок не шелохнется.

Скрежет сместился к дверце со стороны Андрея. Я повернула голову медленно, по миллиметру, стараясь не создавать ни единого шороха одеждой о сиденье, и уставилась туда, где за стеклом должна была быть только темнота леса, разбавленная тусклым светом, неведомо откуда взявшейся, Луны.

Звук полз по металлу водительской двери, там, где снаружи была ручка. И, вдруг, стих. Не затих постепенно, не ушел дальше по инерции движения, а именно остановился, будто рука — если это была рука, если это вообще было что-то с руками — легла поверх металла ручки и замерла, прислушиваясь к тому, что происходит внутри салона, точно так же, как я прислушивалась к тому, что происходит снаружи.

Я больше не могла врать себе, что сплю. Сердце колотилось так, что я ощущала его в горле, а пальцы вцепились в край пледа с такой силой, что ногти, кажется, продавили ткань насквозь.

— Андрей, — позвала я шепотом, почти беззвучно, одними губами.

Он не шелохнулся. Спал он всегда крепко, особенно после тяжелого дня, а день выдался изматывающим — колеи, застрявшее колесо, духота, нервы, — и сейчас его дыхание ровно вздымало грудь под тонкой футболкой, спокойное, почти обидное своей безмятежностью.

Я толкнула его в плечо, не сильно, боясь издать лишний звук, который разнесется в этой неподвижной тишине дальше, чем нужно.

— Андрей!

— М-м... — он промычал что-то невнятное, повернул голову на бок, но глаза так и не открылись.

Я толкнула сильнее, уже не так осторожничая.

— Проснись!

— Чего тебе... — пробормотал он, не разлепляя век, голос был хриплый, чужой со сна, — спи давай...

И снова провалился, даже не договорив фразу до конца, будто сон тянул его обратно за шиворот с той же настойчивостью, с какой минуту назад что-то тянуло неведомый предмет по крыше нашей машины. Я осталась одна с этим звуком и с тишиной, которая сейчас казалась еще более гнетущей, чем прежде, будто весь лес затаился вместе со мной, ожидая, что случится дальше.

Я смотрела на дверцу, на то место у ручки, где стих скрежет, и заставляла себя дышать ровно, считать вдохи, как учила психолог на курсах по работе со стрессом, которые я бросила на третьем занятии, посчитав блажью.

«Ветка», сказала я себе снова, уже из последних сил цепляясь за эту мысль. Длинная сухая ветка, которую пригнуло к земле каким-то образом, а потом она распрямилась и зацепилась за крышу, когда мы остановились, а сейчас просто качается от собственной тяжести, от того, что высохла неравномерно и трескается внутри ствола, издавая звуки сама по себе, без всякого ветра — мало ли, дерево не обязано подчиняться моим представлениям о физике, оно может скрипеть и двигаться от перепада температур, от ночной сырости, впитавшейся в кору за день.

Я повторяла это про себя, как заклинание, и с каждым повтором слова звучали все более пустыми, все менее убедительными, но другой версии, другого объяснения, за которое можно было бы уцепиться, у меня просто не было. А признать, что объяснения нет вовсе, я пока не готова была себе позволить.

***

Луна пробилась сквозь пелену туч и теперь висела над самыми вершинами, низкая, тяжелая, с тем мутноватым оттенком, какой бывает в июльскую духоту, когда воздух весь день копит пыль и гарь дальних пожаров, а к ночи не успевает очиститься. Свет ее лился в лобовое стекло наискось, рисуя на приборной панели бледный ромб, и я смотрела на этот ромб уже минут десять, не моргая, потому что боялась отвести взгляд от окна, со своей стороны.

Движение я заметила краем глаза — так замечают муху, пролетевшую у виска, раньше, чем понимают, что это было. Что-то темное промелькнуло за стеклом, по той его части, что была ближе всего ко мне, и пропало за рамой двери.

Я повернула голову резко, слишком резко, так что хрустнул затекший позвонок, и уставилась в пустоту, где лес стоял стеной из черных силуэтов на чуть менее черном небе. Ветка, подумала я. Опять ветка, опять дерево, которое скрипит само по себе. Но ветки не отбрасывают такие насыщенные тени, а эта тень была плотной, почти осязаемой, будто кто-то провел по стеклу темной тряпкой.

Я проследила взглядом линию лунного света — от диска над вершинами, через просвет в кронах, вниз, туда, где он ложился косой полосой на капот машины и дальше, на примятую траву у переднего колеса. Все тени от деревьев, от веток, от каждой травинки тянулись в одну сторону, туда же, куда указывал этот свет, — длинные, параллельные, покорные единственному источнику, как и положено теням. Я знала это с детства, еще со школы, с тех редких случаев, когда что-то из школьной программы, действительно, врезалось в память: один источник света — одно направление теней. Та тень шла наперекор.

Я смотрела, как она снова появилась у заднего окна, медленно, не торопясь, словно прогуливаясь вдоль борта машины, и двигалась она не вдоль лунной полосы, а поперек нее, почти навстречу, как будто у нее был собственный, персональный свет, невидимый мне, или как будто законы отбрасывания теней к ней, попросту, не применялись.

Я проверила еще раз, уже сознательно, заставляя себя мыслить методично, как Андрей заставлял себя считать до десяти перед сложным кадром. Луна — одна, вон она, низко над соснами, мутная, с красноватым налетом по краю диска, будто ее изнутри подсветили ржавчиной. Значит, и теней должно быть ровно столько, сколько предметов между ней и землей, и все они должны смотреть в одну сторону, на юго-восток, туда же, куда указывала тень от антенны на крыше нашего внедорожника, застывшая, неподвижная, правильная. Эта же тень шла с запада на восток. Против света. Сама по себе.

— Это фары! — прошептала я одними губами, не разжимая их по-настоящему, лишь шевеля воздух перед собой. — Это трещина в стекле, преломление, оптика, что угодно!

Стекло со стороны пассажира действительно было треснуто — тонкая серебристая линия разбегалась от нижнего угла, память о камне или ветке на какой-то из прошлых колдобин, и я цеплялась за эту трещину с отчаянием утопающего, хватающегося за соломинку.

Преломленный свет мог вести себя странно, думала я, лучи могли ломаться, расщепляться, идти не туда, куда положено, оптика полна таких фокусов, я читала об этом когда-то, может, в журнале, может, в какой-то передаче, неважно где, главное — читала, что это существует как явление, а не то, что мерещится сейчас моему уставшему воспаленному мозгу.