Полная версия
План грел меня больше, чем кофе с коньяком после морозной прогулки, и я держал его при себе так же крепко, как держал раньше сценарии шоу — никому не показывая до эфира. Диктофон лежал на панели, между навигатором и солнцезащитными очками Кристины, маленький, серый, с потёртой кнопкой «play».
Я потянулся к нему, хотел включить, проверить батарейки перед дорогой, привычка, въевшаяся за годы съёмок — но рука замерла в сантиметре от корпуса. Голос с кассеты вчера вечером. Мой собственный голос, произносящий фразу про ложь Кристины, которую я никогда не говорил вслух, ни ей, никому бы то ни было. Я тогда убедил себя, что дело в старой ленте, в заводском браке, в чём угодно, но рука сейчас помнила этот звук лучше, чем голова.
— Ты чего «завис»? — спросила Кристина, пристёгивая ремень потуже.
— Ничего, — я убрал руку, повернул ключ зажигания вместо этого, мотор завёлся с ровным гулом. — проверяю технику перед дорогой.
Она не стала переспрашивать, отвернулась к окну. Машина плавно тронулась по дорожке, гравий захрустел под шинами, и я поймал в зеркале заднего вида уходящий назад фасад дома, колонны, газон, а потом — на втором этаже, крайнее окно слева, спальню. Я притормозил. Штора там была задёрнута не до конца, и в узкой щели темнело стекло, то самое, по которому пару дней назад, как сказала Кристина, кто-то стучал снаружи ночью, ровно, три раза, пока она не включила свет. Сейчас окно было просто тёмным прямоугольником среди светлого утра, ничего особенного, обычное отражение облаков, но я почему-то не мог отвести взгляд от него.
— Мы точно всё взяли? — спросил я вслух, скорее, чтобы заговорить самого себя, чем узнать ответ.
— Всё, — сказала Кристина. — поехали уже, хватит тянуть!
Я надавил на газ чуть сильнее, чем собирался, и дом в зеркале стал быстро уменьшаться, пока не скрылся за поворотом, оставив после себя только пыль над дорогой, медленно оседающую в неподвижном утреннем воздухе.
***
Трасса выровнялась, и асфальт пошёл такой гладкий, что шины почти не слышались — только лёгкое шуршание, монотонное, как фоновая дорожка под закадровый текст. Радио поймало какую-то станцию из областного центра, ди-джей бодро объявлял распродажу шин, и я прибавил громкость ровно настолько, чтобы заполнить паузу в салоне, не доводя до разговора.
— Представляешь, какой материал, — я повернул телефон на держателе так, чтобы объектив захватил и моё лицо, и часть дороги за стеклом, и заговорил тем голосом, которым обычно открывал выпуски, слегка растягивая гласные. — вот она, подмосковная лепота переходит в вологодскую глушь! Для горожан, которым надоели Бали, — пожалуйста, отдых для нервов за счёт редакции! Свежий воздух, тишина, лес. Что ещё нужно?
Кристина не отвернулась от окна, но я почувствовал, как у неё дёрнулось плечо, короткое, злое движение, будто она хотела что-то смахнуть с рукава.
— Что ещё нужно? — повторила она без улыбки. — для тебя, может, и ничего! Для меня — ты обещал довести это дело до конца. Не до первой красивой картинки и домой, а до конца!
— Я и доведу, — сказал я, не убирая телефон, хотя рука на секунду стала тяжелее обычного. — куда я денусь?
— Вот именно это меня и интересует. Куда ты денешься! Куда угодно! Я слишком хорошо знаю тебя и цену твоим словам!
Я убрал камеру, положил телефон на панель экраном вниз, будто так разговор сам собой перестанет быть неприятным, и подался вперёд, поправляя зеркало, хотя оно и так стояло правильно.
— Слушай, давай не сейчас, — сказал я легче, чем получалось. — дорога длинная, голову сломаем на этих ухабах ещё до того, как доедем до сути.
— До какой сути, Андрей? — Кристина всё-таки повернулась, и в её голосе проступила та интонация, которую я слышал последние недели всё чаще, ровная, почти деловая, как у человека, зачитывающего условия договора. — Ты так и не сказал, куда именно мы едем! Деревня эта на карте есть вообще?
— Есть! — я кивнул на навигатор, будто это что-то доказывало. — Приедем, увидишь. Хуже, чем на словах, точно не будет.
— Откуда ты знаешь, что она есть? Ты даже названия её не знаешь!
— Старик сказал, что дорога сама нас приведёт куда нужно! Вот и будем полагаться на его слова!
Она не стала спорить дальше, отвернулась обратно к окну, и я мысленно выдохнул, хотя плечи у Кристины так и остались поднятыми к ушам.
За стеклом потянулись сёла, сначала частые, с магазинчиками у дороги и выцветшими рекламными щитами, потом реже, с покосившимися заборами и огородами, заросшими по колено.
Я успевал комментировать их вслух, почти по привычке — «вот деревенская идиллия, граждане, домик с петухом на коньке крыши, абсолютно бесплатный антистресс» — но с каждым разом фраза получалась чуть тише, чуть короче, будто сама дорога отнимала у неё воздух.
Домики стали попадаться реже, потом совсем исчезли, остались только поля, выжженные солнцем до соломенного цвета, и лес по обе стороны, сначала редкий, светлый, березовый, а потом всё гуще, темнее, с ельником вперемешку. Радио начало хрипеть, станция сбивалась, и я выключил его совсем, не дожидаясь, пока хрип перейдёт в сплошной шум. Разговор угас сам, без усилий с моей стороны.
Кристина молчала, глядя в окно, и я молчал тоже, следя за дорогой и краем глаза — за навигатором, за синей линией маршрута, тянущейся вперёд ровной полосой через зелёное пятно леса. Полоса эта на секунду дёрнулась в сторону, свернула, будто экран перестроил маршрут через соседнюю дорогу, которой я на карте только что не видел, а потом вернулась обратно, как ни в чём не бывало.
Я моргнул, подумал, что показалось, но присмотрелся внимательнее: расстояние до точки прибытия, минуту назад показывавшее двести с лишним километров, теперь показывало на пять больше, хотя мы явно проехали за эту минуту не меньше километра.
— Что там? — спросила Кристина, заметив, что я смотрю на экран дольше обычного.
— Телефон тупит, — сказал я и, не дожидаясь второго вопроса, взял его одной рукой, зажал кнопку, подержал пару секунд, глядя больше на дорогу, чем на экран, потом отпустил. Телефон мигнул, потух, снова засветился логотипом, и я выдохнул с преувеличенным облегчением, которое сам же себе не поверил.
— Вот, порядок.
Карта загрузилась снова, маршрут выровнялся в прямую линию, и цифры расстояния вернулись к прежним, логичным. Я положил телефон обратно на панель, рядом с диктофоном, стараясь не смотреть ни на тот, ни на другой, дольше секунды.
— Город связь сюда докачивает через спутник, что ли, — предположил я вслух, как бы для себя, хотя на самом деле для Кристины, чтобы она услышала разумное объяснение и перестала коситься в мою сторону с этим своим прищуром. — глушь же!
Она не ответила. За окном лес стоял стеной, густой, почти без просветов, и сквозь приоткрытое окно в салон тянулся запах, которого я не ждал от середины лета, запах сырой земли и чего-то похожего на увядшую листву, хотя листва на деревьях вдоль обочины была ещё зелёной, разве что кое-где по краям уже свернулась, пожухла, будто её тронул не по сезону ранний заморозок.
Я прибавил скорость, сам не замечая зачем, и дорога впереди пошла мягким долгим поворотом, за которым, судя по карте, должен был начаться последний участок асфальта перед грунтовкой.
***
Асфальт кончился без предупреждения — ни знака, ни хотя бы ямы на подступах, просто чёрная полоса вдруг стала рыжей, и колёса ударили по грунту так, что телефон подскочил на панели и чуть не слетел в щель между сиденьями. Пыль поднялась столбом за машиной, густая, рыжая, видная в зеркале заднего вида минуту спустя, хотя мы давно проехали то место.
— О, вот оно, — сказал я и потянулся за телефоном, держа руль одной рукой, развернул камеру на лобовое стекло, на дорогу, на лес по сторонам. — смотрите, что начинается! Асфальт — это для слабаков, настоящий саспенс начинается там, где кончается разметка.
Голос у меня получился ровный, с той самой интонацией, которую я отрабатывал три сезона подряд, когда вёл зрителя за собой в заброшенный барак или на старое кладбище: чуть ниже обычного, с растяжкой на словах, будто я сам немного боюсь, но вида не подаю. Отснятое пригодится, думал я, монтажёр вырежет пыль, вставит музыку, и получится красиво — дорога в никуда, последний рубеж цивилизации, прощай асфальт, здравствуй настоящая Россия.
— Можешь потише ехать? — сказала Кристина, вцепившись в ручку над дверью. — Трясёт!
— Это атмосфера! — сказал я, не убирая телефон. — Атмосферу путешествия должно трясти!
Она не ответила, отвернулась к окну, и я снова почувствовал этот холодок между нами, не физический, а какой-то бытовой, мелкий, как заноза: она сидела прямо, напряжённо, будто ждала, что я вот-вот сделаю что-то не то, а я вёл машину и снимал одновременно, и мне казалось, что именно это она мне и не прощает, хотя вслух не скажет.
— Смотри, — сказала она вдруг, и голос у неё изменился, стал тише, без раздражения. — листья!!
Я скосил глаза на обочину, не отрывая руки от руля. Кусты вдоль дороги стояли зелёные, да, но у самой земли, в траве, виднелись пятна бурого, свёрнутого в трубочку, как будто кто-то прошёлся огнём или кипятком по нижним веткам, не тронув верхние.
— Июль на дворе, — сказала Кристина. — откуда это?
— Засуха! — сказал я, не задумываясь, потому что ответ выскочил сам, готовый, удобный. — Низина, наверное, грунтовые воды ушли, вот и сохнет снизу. Или болезнь какая, грибок. С деревьями это бывает.
Она промолчала, но я видел краем глаза, что она подалась чуть вперёд, разглядывая обочину внимательнее, чем нужно для простого любопытства, и это молчание раздражало меня больше, чем любой вопрос. Будто она ждала, что я скажу что-то другое, признаю что-то, чего я признавать не собирался, потому что признавать было нечего — ну сухие листья, ну подумаешь!
Я опустил стекло на пару сантиметров, чтобы проветрить салон от пыли, и сразу понял, что сделал глупость: воздух снаружи был тёплый, густой, пах землёй и чем-то вроде прелой травы, хотя травы прелой здесь взяться было неоткуда, и в этом воздухе не было ни звука. Я прислушался, сам себе не веря, что прислушиваюсь. Ни шелеста в кронах, ни скрипа веток, ни единой птицы — а их не было слышно ещё с той развилки, где асфальт начал забирать влево, и я тогда не придал этому значения, списал на радио в ушах. Теперь радио молчало, выключенное мной же, и тишина стала полной, ощутимой, будто кто-то выключил звук в кинозале, оставив картинку. Двигатель гудел ровно, монотонно, и этот звук казался единственным живым в этом лесу, единственным, что имело право здесь находиться.
— Закрой окно, — сказала Кристина. — дует.
Я закрыл стекло, хотя дуть там было нечему, разве что горячим воздухом снаружи, и снова поднял телефон, решив, что надо переснять «интро» — то, что я наговорил минуту назад про саспенс и разметку, звучало на пробной прослушке как-то не так.
Я включил запись заново, прочистил горло, придал лицу выражение заинтересованной уверенности, которое отработал перед сотней камер.
— Итак, друзья, — начал я, глядя прямо в объектив, держа руль коленом на долю секунды, — асфальт закончился, и вместе с ним закончилась уверенность в том, что мы вообще едем туда, куда…
Я остановился сам, послушал обратно короткий кусок записи — и голос на записи был моим, узнаваемым по тембру, но каким-то плоским, будто звучал не из динамика телефона, а издалека, из соседней комнаты, приглушённым, словно я говорил сквозь подушку. Я поморщился, подумал, что дело в микрофоне, в тряске машины, в чём угодно, и переснял ещё раз, старательнее, громче.
— Итак, друзья, асфальт закончился…
Снова прослушал — и снова та же глухота, та же чужая интонация в собственном голосе, будто слова произносил кто-то, кто пытался меня скопировать, но не совсем попал в тон.
— Что не так? — спросила Кристина, заметив, что я кручу запись туда-сюда уже третий раз.
— Звук какой-то странный, — сказал я, стараясь, чтобы это прозвучало как техническая придирка, а не как-то, чем это было на самом деле. — микрофон барахлит. Пыль, наверное, набилась.
Она посмотрела на меня внимательно, и снова отвернулась к окну, и я почувствовал, что вопрос она задала не из любопытства, а потому что сама что-то услышала или почувствовала, только не сказала, что именно.
Я положил телефон на панель экраном вниз, чтобы не видеть дорожку записи, и сосредоточился на руле, на дороге, впереди которой пыль уже не оседала, а висела в воздухе неподвижным рыжим облаком, будто ветра здесь не существовало вовсе — ни снаружи, ни внутри этого леса, который молчал так старательно, что я начал слышать собственное дыхание.
***
Колея углубилась настолько, что машину начало швырять из стороны в сторону, подвеска работала с тяжёлым, надсадным стоном, и я вцепился в руль обеими руками, чувствуя каждую кочку спиной, будто дорога нарочно выбирала самые неровные места.
— Ещё раз прошу, можно ехать помедленнее? — сказала Кристина, держась за ручку над дверью.
— Я и так еду на второй передаче.
— Зачем мы вообще поехали в это время? Я же говорила — надо было выезжать рано утром.
— Ты полтора часа собирала чемодан, — сказал я, не поворачивая головы, потому что дорога требовала всего внимания, и ещё потому, что поворачивать голову сейчас совершенно не хотелось. — Я, по-твоему, должен был тебя торопить? Или начинать собираться ночью?
— Ты мог бы собраться сам, а не снимать интро для своего дурацкого шоу на крыльце.
— Это не дурацкое шоу, это работа, которая, если ты помнишь, оплачивает твою безбедную жизнь и «косметичку» величиной с чемодан, на заднем сиденье.
Она фыркнула и отвернулась к окну, и я пожалел о последней фразе сразу, как она вылетела, но признавать это вслух не стал, просто сильнее сжал руль, глядя на колею впереди, которая уходила в сумрак между соснами без всякого намёка на то, что когда-то здесь ездили машины чаще раза в год.
Минуту мы молчали, слушая скрип рессор и редкие удары веток по крыше, а потом Кристина вдруг выпрямилась на сиденье, так резко, что ремень безопасности щёлкнул о пряжку.
— Тут птиц нет! — сказала она. — Вообще. Ты слышишь это?
Я не ответил сразу, потому что первая мысль была раздражённая, привычная: вот, снова начинается, снова она что-то себе придумывает, как с тем звонком старика к нам домой, с тем голосом по телевизору, — но вторая мысль, которая пришла на полсекунды позже, была холоднее и честнее, и она сказала, что Кристина права.
Я опустил стекло на пару сантиметров и прислушался. Двигатель гудел, ветки скрипели под колёсами, но под этим не было ничего — ни одного щебета, ни стука дятла, ни шороха крыльев в кронах, которые тянулись над дорогой плотным зелёным сводом. В городе я никогда не замечал птичий гомон, он был фоном, как шум вентиляции, но здесь, в лесу, его полное отсутствие ощущалось так, будто из комнаты вынесли мебель и остались голые стены.
— Может, время года такое? — сказал я, закрывая стекло. — Или жара их куда-то разогнала?
— Жара их не разгоняет, Андрей. Они птицы, а не туристы.
Голос у неё сорвался на последнем слове, и я впервые за всю поездку услышал в нём не привычное раздражение, не ту интонацию, которой она требовала у меня денег или времени, а что-то другое, что-то похожее на дрожь под коркой льда, и это испугало меня больше, чем сама тишина за окном.
— Может, ещё, эффект леса! — сказал я, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно и авторитетно, как в подводке к сюжету. — Густая хвойная зона, звук глушится кронами, птицы держатся по краям, у воды. Это нормально.
Я и сам не знал, откуда взял эти слова, выдумал их на ходу, но произнёс так уверенно, что на секунду почти сам поверил, а это, собственно, и было моей главной профессиональной способностью — верить в выдумку ровно столько времени, сколько требовалось, чтобы в неё поверил кто-то ещё.
Кристина ничего не сказала. Она смотрела в окно на стволы сосен, стоящие так плотно, что между ними не было видно ничего, кроме темноты, и листья на нижних ветках, пожелтевшие и скрученные, будто их тронул не июль, а конец октября.
Я потянулся к навигатору, закреплённому на панели, желая отвлечься от этой темноты за окном чем-то привычным, цифровым, объяснимым. Синяя линия маршрута шла по экрану ровно, аккуратной полосой через зелёный массив, подписанный просто «лес», без названий урочищ и просек, и я прибавил масштаб, чтобы увидеть ближайший ориентир. Линия дрогнула. Я подумал, что показалось, но маршрут на экране действительно исчез, растворился полностью, оставив только точку нашего местоположения, висящую посреди сплошной зелёной заливки без единой дороги рядом, без тропинки, без пунктира лесной просеки — ничего, будто навигатор вдруг забыл всё, что знал об этой территории, и честно признался в этом белым полем вместо карты.
— Что там опять случилось? — спросила Кристина, заметив, что я смотрю на экран с некоторым недоумением.
— Сейчас.
Я тряхнул телефон, перезагрузил приложение, и через пару секунд маршрут появился снова, но уже другой — линия шла не той же дорогой, что мы ехали, а немного севернее, срезая через участок, на котором, судя по спутниковому снимку, не было вообще ничего, кроме сплошного лесного массива без единого просвета.
— Странно, — сказал я вслух, уже не пытаясь это объяснить ни себе, ни ей.
Я посмотрел на правый верхний угол экрана, туда, где должен был стоять значок сигнала, и увидел, что полоски исчезают одна за другой, медленно, как будто кто-то методично гасил их по очереди, пока не осталась одна пустая иконка перечёркнутой антенны.
— У тебя тоже? — спросил я, хотя знал ответ заранее.
Кристина достала телефон из кармана куртки, нажала кнопку, посмотрела на экран несколько секунд.
— Тоже, — сказала она тихо.
Мы оба замолчали, и в этой паузе не было ничего, кроме гула двигателя и скрипа подвески, никто не произнёс того единственного слова, которое могло бы объяснить всё и ничего одновременно, и я почувствовал, что это молчание тяжелее любого спора, который у нас случался за все годы брака.
Переднее колесо ушло в колею по самую ступицу, и я почувствовал, как машина мягко качнулась, оседая на бок, будто выдохнула и решила больше никуда не ехать. Я выжал газ, почти не думая, по привычке, и земля под колесом захлюпала, расползаясь, а разные стороны.
— Застряли, — сказал я, с досадой и какой-то неизбежностью судьбы, которую я ждал, но не знал в какой именно момент она случится.
— Что теперь? — спросила Кристина.
— Посмотрю. Сиди в машине!
Я заглушил двигатель и открыл дверь. Кристина не пошевелилась, только защёлкнула замок со своей стороны на двери, хотя я её об этом не просил. Раньше она делала так в городе, на парковках у торговых центров, когда мимо проходили подозрительные компании подростков или кавказцев. Здесь подростков не было. Да и кавказцев тоже. Здесь вообще никого не было на тридцать километров в любую сторону, насколько я мог судить по карте, которая всё равно перестала работать.
Снаружи воздух оказался спёртым, тяжёлым, как будто кто-то забыл проветрить помещение размером с лес. Я сделал несколько шагов к колесу и услышал только собственные ботинки, чавкающие по грязи, больше ничего. Ни комара возле уха, ни мухи, ни того фонового стрекота, который сопровождает любой подмосковный выезд на шашлыки, когда сидишь и отмахиваешься весь вечер.
Я остановился на секунду, прислушался специально, напрягая слух так, что зазвенело где-то в затылке, и не поймал ровным счётом ничего, кроме скрипа собственной куртки. Колесо застряло основательно, глубоко, наполовину скрывшись в коричневой жиже, и я присел на корточки, разглядывая, насколько плохи дела, думая уже о лопате в багажнике и о том, что лопата едва ли поможет в данном случае. Камера висела у меня на шее, и я поднял её скорее машинально, чем осознанно, потому что рука уже знала этот жест лучше головы.
Я развернул объектив в сторону леса, туда, откуда тянулась колея, и посмотрел в видоискатель. В кадре не было ничего, что можно было бы продать зрителям. Ни единого просвета между стволами, ни лучика, пробивающегося сквозь деревья, ни той сквозной глубины, которую операторы обычно ищут специально, чтобы зритель почувствовал объём, живое дыхание пространства. Здесь деревья стояли настолько плотно, что казались одной сплошной стеной, крашеной в грязно-зелёный и бурый, без просвета, без дороги вглубь, без единой тропинки, которую можно было бы выдать хотя бы за звериную. Листья на нижних ветках были такими же, как и те, что были несколько сот метров назад - свисали скрученными трубочками, бурыми по краям, будто их подпалило изнутри, хотя была середина лета и в поместье нашем зелень, ещё густая, ещё живая. Я нажал запись.
— Так, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал так же, как звучал последние несколько лет в каждом втором ролике, — вот он, легендарный лес, который должен нас не выпустить, если верить старику! Пока, как видите, выпускает прекрасно, просто немного…
Я замолчал, подбирая слово, и в этой паузе услышал собственное дыхание слишком отчётливо, слишком близко к микрофону.
— …немного подзастряли! — закончил я, и голос на последнем слове дрогнул, сорвался куда-то вбок, как случается у подростков в период ломки, хотя мне было тридцать семь и ломаться было давно нечему.
Я опустил камеру, не выключив запись, потому что рука забыла об этом движении, и просто постоял так несколько секунд, глядя в сторону деревьев, которые не шевелились, хотя ветер, судя по верхушкам где-то далеко над кронами, вроде бы дул. Внизу, у земли, воздух стоял мёртво, ни одна ветка не колыхалась, ни один лист не падал, только тишина, густая, как кисель, в которой тонул каждый мой шаг.
Я снова поднёс камеру к глазу, хотел ещё раз, уже спокойнее, начать комментарий заново, и в этот момент заметил между стволами, далеко, метрах в семидесяти, может, в ста, что-то тёмное и неподвижное. Не ствол, потому что стволы вокруг были тоньше и светлее, с проседью бересты и рыжей сосновой коры. Это было выше и уже, стояло ровно, как стоит человек, когда специально замирает, чтобы его не заметили, и я вгляделся, вжимая глаз в видоискатель, но расстояние и сумрак под кронами съедали детали, оставляя только форму, тёмный силуэт между двумя соснами, который не двигался ни на сантиметр, пока я смотрел.
Я ждал, не опуская камеру, досчитал про себя до пяти, потом до десяти, но силуэт так и не пошевелился, и я не мог с уверенностью сказать, стоит там кто-то или это игра света, тень от ветки, обломанный ствол на той высоте, которая обманывает глаз.
Я нажал зум, насколько позволяла оптика, картинка расплылась в зерно, и фигура осталась такой же неопределённой, как и минуту назад, то ли человек, то ли пень, то ли вообще ничего. Я опустил камеру и больше не стал смотреть туда напрямую.
— Нужна лопата! — сказал я вслух, самому себе, и голос прозвучал, как-то, неуместно, словно я чихнул в церкви.
Развернувшись, я пошёл к машине, стараясь не торопиться, хотя шаг сам собой удлинялся с каждым метром, и грязь чавкала под ногами настойчивее, будто подгоняла меня к водительской двери. Кристина опустила стекло на пару сантиметров, когда я подошёл.
— Ну что там? — спросила она.
— Засели капитально. Сейчас попытаюсь откопать.
— Долго?
— Не знаю. Минут двадцать, наверно.
Она кивнула и подняла стекло обратно, не дожидаясь, пока я договорю, и щёлкнул замок, хотя я уже стоял снаружи, у самой двери. Я толкнул дверь со своей стороны, она открылась без проблем, Кристина забыла или не подумала о водительской стороне, и я сел, вытащив из-под сиденья тряпку, чтобы не испачкать обивку.
— Там что-то было? — спросила она, глядя не на меня, а на лес через лобовое стекло и кивнула в сторону того силуэта, на который я смотрел минуту назад, в глубине леса.
— Где?
— Ты долго стоял с камерой. Смотрел куда-то. Ты что-то видел?
— Свет снимал! — сказал я. — Красиво ложится между стволами.
Она посмотрела на меня, но ничего не сказала, отвернулась обратно к окну, и я полез в багажник за лопатой, чувствуя, как между лопаток собирается холодный пот, будто я только что соврал в прямом эфире перед десятью миллионами зрителей, а не перед собственной женой в машине, застрявшей посреди леса, где не было ни единой птицы.
***
Лопата справилась быстрее, чем я ожидал, и это было единственное, что в тот вечер пошло по плану. Колесо откопал, подложил ветки, машина дёрнулась из колеи с третьей попытки, и я успел подумать, что теперь-то мы наверстаем, доедем до какого-нибудь ориентира засветло.
Но солнце садилось не так, как должно было в июле, не медленно, с долгим тёплым прощанием, а быстро, рывками, будто кто-то торопливо задёргивал занавеску. Я посмотрел на часы на приборной панели, потом на небо — разница не билась, время говорило одно, свет другое. Небо над кронами наливалось густым, почти мясным багрянцем, слишком плотным для обычного заката, без золотой каймы по краям облаков, без переходов, просто тяжёлая кровавая полоса, прижатая к верхушкам сосен.
