Полная версия
«Нужно вымыть руки», подумала я. Откуда взялась эта мысль и в чём была причина, мне было неизвестно, только одно ощущение того, что я прикасалась к кровати на которой мог кто-то лежать, какой-то посторонний человек или предмет, заставило меня подойти к раковине. Я тщательно вымыла руки и вытерла их насухо.
Чайник щёлкнул, отключаясь, и в наступившей тишине я услышала, как в гостиной, сама собой, ожила музыка. Не колонка на кухне — та всё ещё играла что-то бодрое из плейлиста, а телевизор. Большой, во всю стену, тот самый, который Андрей заказывал из Кореи и полгода хвастался перед гостями, что панель гнётся под нужным углом.
Я стояла посреди кухни с полотенцем и слушала, как из соседней комнаты доносится знакомая заставка нашего канала, тот самый электронный аккорд, который я ненавидела за три года записи так сильно, что просыпалась от него по ночам, если Андрей забывал выключить звук на телефоне.
Пульт лежал на журнальном столике. Телевизор не мог включиться сам, там стоял таймер, но таймер был выставлен на вечерние новости, не раньше семи, а сейчас едва перевалило за полдень.
Я вошла в гостиную с полотенцем в руках, будто оно могло меня от чего-то защитить, и остановилась на пороге. На экране шёл наш собственный выпуск, тот самый, двухлетней давности, про заброшенный дом лесника где-то под Кинешмой. Я его прекрасно помнила, потому что мы снимали интерьеры не в лесу, а в павильоне на Мосфильмовской, там же, где стены из гипсокартона красили под гниющее дерево, и художник по звуку три дня подбирал скрип половиц, потому что настоящие доски скрипели «недостаточно страшно». В кадре стоял актёр, немолодой, с бородой, приклеенной чуть криво у левого уха, если приглядеться, я всегда это замечала, изображал старика из леса, того самого мифического сторожа, который якобы охранял границу между живыми и мёртвыми. Реплики ему писал сценарист Игорь, вечно жаловавшийся, что зрителю нужно попроще, без метафор. Я помнила текст почти наизусть. «Кто позовёт — тот и придёт», говорил актёр в оригинале, глядя мимо камеры куда-то в пустоту студии.
Сейчас он смотрел прямо. Не в объектив камеры, а будто сквозь экран, в комнату, туда, где стояла я с полотенцем, и голос его звучал иначе, ниже, с придыханием, которого не было в оригинальной озвучке, я слышала эту запись десятки раз на монтаже и знала каждую интонацию.
— Кристина! — сказал он.
Я не двинулась с места. Звук поплыл, голос актёра растянулся, исказился, стал похож на запись, прокрученную задом наперёд и потом обратно, и в этом искажении я расслышала слова, которых там точно не могло быть, потому что сценарий утверждали на летучке при мне, я сама вычёркивала лишний пафос красным маркером.
— Оба ко мне придёте!
Полотенце выпало из рук на ковёр. На экране актёр моргнул, слишком медленно, будто веки двигались отдельно от лица, и уголки его рта поползли вверх в улыбке, которой в записи не было и быть не могло, я эту сцену переклеивала лично, там он должен был хмуриться, режиссёр требовал «больше угрозы через брови, а не через рот».
Я схватила пульт с журнального столика, руки не слушались, палец соскользнул с кнопки один раз, второй, наконец попал в «выключение», экран мигнул и погас. Но не сразу. Секунду, может, чуть больше, панель продолжала светиться ровным серым светом, без картинки, без звука, просто светилась, как будто что-то внутри неё досматривало кадр до конца, не желая обрываться раньше времени, и только потом, нехотя, экран стал чёрным зеркалом, в котором отражалась я сама, бледная, с растрёпанными после сна волосами, стоящая посреди своей же гостиной с занесённым, как оружие, пультом в руке.
Я отступила на шаг. Потом ещё на один. Телефон был в кармане халата, я вытащила его трясущимися пальцами, дважды промахнулась по значку, прежде чем набрать номер Андрея, и, пока шли гудки, стояла спиной к стене коридора, глядя на дверь гостиной так, будто оттуда сейчас должно было что-то выйти.
— Да, Кристин, я в монтажной, у нас через час эфир по повторам, что случилось?
Голос его был обычный, суетливый, с той раздражённой скороговоркой, с какой он всегда отвечал, если звонили не вовремя.
— Телевизор, — сказала я, и сама услышала, как дрожит мой голос, тонкий, чужой. — Андрей, он сам включился. Показывал ваш старый выпуск, про лесника, тот, из павильона, помнишь? И там… там он говорил что-то, чего не было в записи. Он сказал моё имя.
На том конце помолчали секунду.
— Кристин, ну какое имя, ты сама себя послушай.
— Я не сумасшедшая! — крикнула я в трубку, и голос сорвался на визг, эхом отдавшийся в пустом коридоре. — Я стояла и слышала это своими ушами!
— Ладно, ладно, тише. — он вздохнул, тем особым вздохом, каким разговаривают с капризным ребёнком. — Слушай, это старая проводка, я же говорил тебе, надо было электрика ещё в марте вызвать, там на панели контакт разболтался, оно иногда само включает последний канал по памяти, я сам видел один раз. А насчёт голоса — ты третьи сутки толком не спишь, дом большой, пустой, я понимаю, тебе одиноко, но не выдумывай.
— Я ничего не выдумываю!
— Кристин, ну послушай, что ты говоришь - голос из телевизора зовёт тебя по имени. Ты серьёзно хочешь, чтобы я в это поверил, я, который знает эту индустрию наизнанку?
Я стояла, прижав телефон к уху так сильно, что заболела скула, и смотрела в темноту коридора, ведущего к гостиной, где на месте выключенного экрана осталось лишь мутное серое пятно моего собственного отражения.
— Приезжай домой, — сказала я тихо. — Прямо сейчас!
— У меня эфир, я не могу всё бросить...
— Андрей, — оборвала я, и в этот раз голос уже не дрожал, — приезжай домой!!
***
Он приехал в начале двенадцатого, когда я уже перестала считать минуты и просто сидела на полу гостиной среди сброшенных с полок книг и разбитой вазы, которую подарила мне мама на свадьбу. Свет фар скользнул по потолку, послышался хруст гравия, хлопнула дверца машины, и я поднялась, отряхивая колени, будто это могло что-то исправить.
Андрей вошёл, на ходу расстёгивая пальто, и остановился в дверях гостиной так резко, что чуть не оступился на пороге.
— Господи, что тут произошло… ты убиралась, что ли, наоборот?
— Это не я, — сказала я, и голос вышел ровнее, чем я ожидала. — Это было так, когда я пришла из спальни.
Он посмотрел на осколки вазы, на книги корешками вверх, на кресло, сдвинутое на середину комнаты, будто кто-то отодвигал его, чтобы пройти, и в лице Андрея на секунду мелькнуло что-то настоящее, не то удивление, не то испуг, но тут же спряталось за привычную усмешку.
— Ты, наверное, во сне ходила. Бывает от переутомления, я читал.
— Не смей, — сказала я тихо. — Не смей мне сейчас говорить про переутомление.
Я поднялась с пола и подошла к каминной полке, где стояла шкатулка красного дерева, единственная вещь в этой комнате, которую я не позволила себе сегодня тронуть, хотя весь вечер именно на неё смотрела. Открыла крышку. Браслет лежал внутри, тонкий, с крохотными сапфирами, холодный на ощупь, который я носила весь день.
— Знаешь, что это?
— Кристина, я не в настроении для…
— Это подарок от Игоря Валентиновича, — сказала я, и сама удивилась, как легко произнеслось это имя, будто я давно ждала момента бросить его вслух. — От юриста, с которым мы были в Сочи в прошлом году. Помнишь, ты был на съёмках, а я сказала, что еду к тёте в Анапу?
Он молчал. Только желваки заходили на скулах, и я впервые за долгое время увидела в его лице не режиссёра, не шоумена, а просто испуганного мужчину, который вдруг понял, что мир устроен не так, как ему казалось.
— Я не для того это говорю, чтобы ты меня простил или разлюбил! — продолжила я, закрывая шкатулку. — Я говорю, чтобы ты понял: я умею хранить секреты годами. Я умела прятать этот браслет от тебя двенадцать месяцев, ты ни разу не заметил. А ты не можешь сдержать одно слово, которое сказал перед камерами на всю страну.
— Это другое, — начал он, но я не дала ему договорить.
— Другое? Ты пообещал старику. Перед миллионами людей, Андрей. Я сидела здесь и смотрела, как ты киваешь в эту треклятую камеру и говоришь «да, приеду, посмотрю своими глазами». А теперь ты сидишь в монтажной и делаешь вид, что ничего не было.
— Кристин, это же прямой эфир, там нужно было что-то ответить, я не мог просто повесить трубку…
— Значит, поедем, — сказала я. — или завтра весь город узнает, что твоё хвалёное шоу — это картон и склейка, что твой призрак лесника — актёр из массовки, а твой полтергейст — вентилятор за декорацией. Ты этого хочешь? Чтобы твоя жена дала интервью какому-нибудь желтому порталу?
Он смотрел на меня так, будто видел впервые, и на мгновение мне показалось, что в его глазах мелькнуло что-то непонятное, будто он вспомнил кого-то другого, не меня, а какую-то давнюю версию себя, которого тоже когда-то шантажировали правдой.
— Ты не сделаешь этого!
— Сделаю! — сказала я, и голос дрогнул, но я не позволила себе замолчать. — Или мы едем в эту деревню, разбираешься со стариком, с кем угодно, кто там звонил, и закрываешь эту тему раз и навсегда, или я подаю на развод. И заберу половину. Яхту, машины, счета, всё, что у тебя есть, Андрей. Ты же знаешь, у меня очень хороший адвокат.
— Кристина, ты же не серьёзно…
— Я абсолютно серьёзно!
Он опустился в кресло, то самое, сдвинутое на середину комнаты кем-то невидимым, и потёр лицо ладонями, и в этом жесте была уже не усталость обычного вечера, а что-то похожее на панику, которую он старался задавить смехом.
— Ладно, ладно, — сказал он наконец, и голос его впервые за все эти дни прозвучал не как голос уверенного в себе шоумена, а как голос человека, которого застали врасплох. — Съездим. Посмотрим на этого старика, разберёмся, и ты сама увидишь, что там сарай, дед с козами и больше ничего. Довольна?
Я не ответила. Стояла и смотрела на разгромленную комнату, на осколки вазы, блестевшие в свете люстры, и думала совсем о другом: о двух коротких визитах в клинику, о которых он никогда не узнает, о том, что дом, наверное, что-то знает про меня такое, чего не знает даже муж, и что вся эта комната, может быть, разгромлена не случайно, а именно за это. Мысль мелькнула и погасла, как спичка на ветру, и я просто кивнула, соглашаясь на его слова, будто это была моя победа.
***
Андрей уехал около полуночи, хлопнув дверцей джипа так, что звук отскочил от фасада дома и вернулся ко мне, стоящей на крыльце, глухим эхом. Сказал, что заедет в студию, разберётся со звонками, поговорит с продюсером насчёт логистики поездки, будто речь шла об очередной командировке для съёмок сюжета про снежного человека где-нибудь под Костромой.
Я смотрела на красные огни машины, пока они не растворились за поворотом аллеи, и только тогда поняла, что впервые за три года в этом доме останусь совсем одна на всю ночь. Дом ответил на это тишиной, слишком гнетущей для помещения в шестьсот квадратных метров. Обычно здесь что-то жило само по себе, гудел котёл в подвале, тикали часы в гостиной, шумел компрессор в винном погребе, но в ту ночь всё будто затаилось, и я поднялась в спальню под звук собственных шагов по паркету, которые казались чужими, слишком громкими для босых ног.
Я легла не раздеваясь, поверх одеяла, и минут двадцать листала телефон, ни на чём не задерживаясь взглядом, пока не поймала себя на том, что просто держу экран перед лицом, не читая.
Отложила его на тумбочку и уставилась в потолок, слушая, как за окном шелестит ветер в кронах старых сосен, которые Андрей когда-то не разрешил вырубать под ландшафтный проект, потому что «дорого пересаживать взрослые деревья».
И тут раздался стук. Тот же самый, что я слышала днём во время разговора с ним, — тяжёлый, ровный, будто кто-то бил по стеклу не костяшками пальцев, а всей ладонью, размеренно, три раза подряд, с одинаковым интервалом, словно отсчитывал что-то.
Я замерла, и первая мысль была совсем бытовой: ветка, ветер, старая яблоня под окном спальни, которую садовник давно грозился спилить. Но яблоня росла с другой стороны дома, а окно спальни выходило на газон и дальше, за газоном, начинался лес, чёрной стеной обрезающий горизонт.
Стук повторился. Три удара, пауза, снова три. Я медленно поднялась с кровати и подошла к окну, держась чуть в стороне от штор, как будто это могло что-то изменить. Отдёрнула ткань резким движением, желая покончить с этим одним махом, увидеть ветку, кота, енота, что угодно обыденное, что позволило бы мне вернуться в постель и посмеяться над собой утром. За стеклом никого не было. Только газон, серебристый от росы под светом фонарей на подъездной дорожке, и дальше — тёмная кромка леса, неподвижная, как декорация.
Я уже собиралась опустить штору, когда взгляд зацепился за траву. Роса лежала ровным слоем, отражая свет, но вдоль неё тянулась полоса примятых стеблей, тёмная дорожка шириной в две ступни, идущая от опушки леса прямо к дому, к тому самому месту под окном, где я стояла. Она не заканчивалась у клумбы и не сворачивала к гаражу. Она шла именно сюда.
Я стояла, вцепившись пальцами в край шторы, и говорила себе, что это садовник, что это олень, что это лиса, что угодно с четырьмя лапами, оставляющее след в росистой траве, но след был один, не парный, не разветвлённый, а сплошной, будто что-то тащили или что-то прошло, ступая след в след само за собой.
В этот момент свет в доме погас. Не только в спальне, не только лампа у кровати, а весь дом разом, будто кто-то одним щелчком опустил рубильник на весь квартал: погасли фонари за окном, погас ночник в коридоре, погасли даже датчики на охранной панели у двери, чей зелёный огонёк я привыкла видеть краем глаза каждую ночь последние три года. Темнота встала непроницаемой стеной, без единого источника света, и в этой темноте я услышала собственное дыхание слишком отчётливо, слишком близко к собственным ушам.
Секунда, может две. Свет вернулся так же резко, как исчез, и всё вспыхнуло разом — лампа, ночник, зелёный огонёк на панели, будто ничего не происходило, будто это была просто короткая просадка напряжения, каких в загородном доме случается по несколько раз за грозовое лето.
Я стояла, всё ещё держась за штору, и слушала, как где-то в глубине дома щёлкает, оживая, холодильник на кухне. Я задёрнула штору до самого конца, проверила, чтобы между полотнищами не осталось ни щели, и подошла к двери спальни. Взялась за ключ, торчавший в замке с тех самых давних времён, когда мы только переехали в этот дом и я, помню, шутила с Андреем, что ключи в дверях — это архаизм, что мы не в коммуналке. За все эти годы я ни разу не повернула его, даже когда мы ссорились, и Андрей ночевал в гостевой, даже в ту зиму, когда в новостях писали про ограбления загородных посёлков. В ту ночь я повернула ключ дважды, прислушалась к глухому щелчку замка, и только после этого позволила себе снова лечь.
Сон не шёл долго. Я лежала на боку, лицом к двери, и раз за разом прокручивала в голове слова, которые сказала Андрею несколько часов назад, — про эфир, про обещание, про адвоката и раздел имущества, — и с каждым повтором они звучали всё более пустыми, будто произносила их не я, а кто-то другой, стоявший рядом со мной в разгромленной гостиной и подсказывавший, что сказать. Мне казалось раньше, что заставить его сдержать слово перед стариком — это способ прижать его к стенке, обычный семейный шантаж, каким мы пользовались друг против друга годами.
Теперь, вспоминая тот стук в стекло и полосу примятой травы, идущую от леса прямо к дому, я впервые подумала, что это не Андрею придётся отвечать за глупость, брошенную в камеру, а нам обоим, и что тот, кто звонил в студию, знает про этот дом больше, чем должен бы знать случайный псих со скрипящим голосом.
Я закрыла глаза, стараясь не думать ни о клинике, куда ездила дважды тайно от мужа, ни о том, что дом, кажется, впервые за эти годы смотрит на меня в ответ. Холод в спальне не уходил до самого рассвета, хотя термостат в коридоре, как я потом проверила, всю ночь честно держал двадцать три градуса.
Глава 3
Монтажная студия гудела так, как гудит она только на следующий день после большого рейтинга — с той особенной, слегка истеричной энергией, когда все делают вид, что заняты делом, а на самом деле каждые пять минут заглядывают в телефон проверить циферки часов.
На большом экране в углу крутился график просмотров вчерашнего эфира, и линия на нём в момент звонка старика взлетала так резко, что Лёша из монтажной окрестил этот скачок «сердечным приступом Нильсена» — шутка ушла в чат отдела за полчаса.
Я прошёл через опенспейс, кивая на ходу, и от каждого «привет, старик, ну ты жжёшь» внутри что-то мягко проваливалось, будто под ногой подгнившая доска. Снаружи я улыбался ровно настолько, насколько нужно было улыбаться человеку, у которого вчера был лучший эфир в карьере.
— Дед подкинул нам сюжет сезона! — сказал я в курилке, хлопнув по плечу звукорежиссёра, который до сих пор пересматривал запись с открытым ртом. — Такой актёр сам не родится, его пойди ещё найди и уговори.
— Так это подстава была? Чья? — спросил он, и в глазах у него было ровно то восхищение, за которое я, собственно, и делал эту программу все эти годы.
— Секрет фирмы! — я подмигнул и пошёл дальше, не дав себе ни секунды задержаться на этом вопросе, потому что ответа у меня не было. Была только запись голоса, треск в трубке и номер, которого, по словам оператора, не существовало в природе.
В кабинете учредительницы пахло свежемолотым кофе и её духами — теми самыми, дорогими, с ноткой какого-то дерева, названия которого я никогда не мог запомнить.
Она сидела за столом, не вставая, и смотрела на меня поверх очков с тем выражением, с которым инвестор смотрит на подешевевшую акцию, вдруг решившую взлететь.
— Твой «Дед» сделал нам квартал рейтинга! — сказала она вместо приветствия. — Ты представляешь, сколько сейчас пишут про этот номер? Форумы, телеграм-каналы, три федеральных СМИ уже спросили комментарий!
— Я же говорил, — я развёл руками, стараясь, чтобы жест вышел лёгким, необязательным, — паранормальное продаётся лучше, чем секс!
— Мне не нужны твои афоризмы, мне нужен спецвыпуск, — она положила ладонь на стол, аккуратно, без стука, но так, что стало ясно: разговор уже не про шутки. — Экспедиция. Настоящая деревня, настоящий старик, если он вообще существует. Бюджет отдельной строкой, я готова закрыть глаза на перерасход, если ты действительно туда поедешь.
Я почувствовал, как у меня внутри что-то среагировало раньше слов — короткий холодок, будто дверь открыли в нетопленую комнату, — но улыбка уже была на месте, привычная, отработанная годами перед камерой.
— Само собой поеду! — сказал я. — Обещал в прямом эфире, миллион человек слышали. Куда я денусь!
— Смотри мне, — она наконец улыбнулась, и в этой улыбке было что-то почти материнское, хотя разница в возрасте между нами была меньше, чем можно было подумать по её тону. — если «сдуешь» эту историю, я тебя со свету сживу быстрее любого деда из леса!
— Всё под контролем! — ответил я, и слова прозвучали ровно, привычно, как визитная карточка, которую я произносил уже тысячу раз перед продюсерами, перед банками, перед женщинами. Только в этот раз, произнося их, я вдруг отчётливо, будто со стороны, услышал, до чего фальшиво они звучат — так фальшиво, что даже сам себе поверил бы с трудом, если бы услышал не от себя.
Телефон в кармане завибрировал. Не привычной короткой дрожью уведомления, а долгим, тягучим гудением, будто внутри трубки застряло насекомое. Я вытащил его почти машинально, ещё продолжая улыбаться учредительнице, и увидел на экране номер — набор цифр, слишком длинный для обычного мобильного, начинающийся с кода, которого я никогда не видел. Из динамика, прежде чем я успел поднести телефон к уху, донёсся тихий, но отчётливый звук — тот самый аналоговый треск, что был вчера в прямом эфире, будто где-то далеко прокручивалась старая магнитная лента.
— Извини, — сказал я учредительнице, глядя на экран чуть дольше, чем требовалось для обычного звонка. — спам, наверное.
Палец сам нашёл красную кнопку, и я сбросил вызов резким движением, каким смахивают со стола надоедливую муху. Звук студии — гул принтера за стеной, чей-то смех в коридоре, лёгкое дребезжание кофемашины — вернулся так, будто на секунду его выключали вместе со звонком.
— У тебя рука дрожит. — заметила учредительница, не отрывая взгляда от экрана своего ноутбука, и в голосе не было ни капли сочувствия, только сухое деловое любопытство.
— Кофе перепил. — я убрал телефон в карман, стараясь, чтобы движение вышло небрежным, и рука действительно чуть подрагивала, что бы я себе ни говорил про кофеин и недосып.
— Слушай, я поехал собираться. Дорога дальняя.
— Возьми оператора получше! — крикнула она мне вслед, уже возвращаясь к экрану. — И жену свою красивую в кадр посади хоть раз, а то зрительницы жалуются, что видят только твою рожу.
- Я сам себе оператор!
Я вышел из кабинета с лицом человека, у которого всё под контролем, кивнул охраннику на входе, ещё раз пошутил с кем-то в лифте про то, что дед из леса теперь у меня в личных ассистентах по продвижению, и только оказавшись в машине, на пустой подземной парковке, позволил себе посмотреть на телефон снова. Пропущенный вызов. Номер тот же. Под ним — надпись, которой я не создавал и не сохранял в контактах: не набор цифр, а два слова, выведенные ровным, будто печатным шрифтом. «Ждём тебя, Андрей».
***
Кристина стояла у окна кухни с телефоном в руке, когда я вошёл, и по тому, как она держала его — обеими руками, прижав к груди экраном внутрь, будто пряча от постороннего взгляда, — я понял, что разговор с отцом закончился не лучше, чем начался. Он всегда ей звонит после каждого нового выпуска моего шоу. И, как правило, всегда одни и те же эпитеты и междометия в мой адрес. Скажем прямо. Не очень лестные.
Она положила трубку на столешницу медленно, аккуратно, словно та была из хрусталя, и лицо у неё оказалось того особенного оттенка бледности, который бывает у людей, услышавших что-то, чего они боялись услышать, но не признавались в этом даже себе.
— Ну что там папа? — спросил я, открывая холодильник просто чтобы занять руки, хотя есть не хотелось совершенно.
— Он сказал, что ты мошенник, — произнесла она ровным голосом, глядя не на меня, а куда-то в стену за моей спиной. — Что всё это вскроется рано или поздно. Шоу, деньги, всё. И что я потеряю с тобой не только репутацию, но и последнее, что у меня есть.
Я закрыл холодильник резче, чем собирался.
— Отлично! Просто, прекрасно! У человека дочь пропадает в каких-то видениях, а он с ней про мою репутацию.
— Он беспокоится.
— Сомневаюсь! Он никогда обо мне не беспокоился, Кристин, — сказал я, и в голосе прорвалось то раздражение, которое копилось не первый день, а может, не первый год. — с того самого момента на нашей свадьбе, когда он спросил меня при всех гостях, на какие деньги я планирую тебя содержать. Помнишь? Вот это не забота, дорогая, это ревность старого богатого хрена, который до сих пор не может смириться, что ты не с нефтяным магнатом живёшь, а со мной!
— Не смей так про папу!
— А что я не так сказал? — я развёл руками, чувствуя, как знакомая уверенность, та самая, что помогала выкручиваться перед продюсерами и банками, снова натягивается на лицо, как маска. — Он что, звонил тебе спросить, как ты себя чувствуешь после того, что здесь творилось? Или сразу начал про мою репутацию и твои потери? Думаю, скорее второе! Старик не оригинален!
Кристина молчала несколько секунд, и в этой тишине было слышно, как гудит холодильник, как где-то наверху скрипит половица дома, привыкающего к вечерней прохладе.
— Он сказал, что видел похожие истории, — произнесла она наконец. — Люди, вроде тебя, обманывают, набивают карманы, а потом всё рушится в один день. И что я сама виновата, раз связалась с человеком, для которого правда — это то, что приносит рейтинг.
— Ну ещё бы!! Конечно, я виноват! Всегда я! Мне было бы даже обидно, если нашелся какой-то другой виновный!
— А кто, если не ты? — она развернулась ко мне резко, и голос сорвался на полтона выше. — Кто втянул нас в это всё, Андрей? Кто пообещал этому старику по телефону, что мы приедем в какую-то деревню, лишь бы поднять рейтинги на один вечер?
— Я думал, ты хочешь, чтобы я поехал, — процедил я. — Ты же сама вчера кричала, что, либо я выполняю обещание, либо разводимся.
— Потому что я не знаю, чего мне сейчас хотеть! — она почти кричала, и голос отразился от кафеля стен странным, неприятным эхом. — В доме кто-то ходил ночью. Телевизор говорил моё имя. В гостевой спальне до сих пор пахнет землёй, ты можешь мне объяснить, при чём тут развод?
Я замолчал, потому что объяснить действительно не мог, а врать в этот момент почему-то не хотелось, хотя врать было моей профессией последние несколько лет.
