Полная версия
Я обернулся к звукооператору, стоявшему у пульта, тому самому Виталику, который позже будет клясться насчёт скачка напряжения, и бросил через плечо, уже почти шутя:
— Виталик, ты хоть номер сохранил, с которого звонили? Может, ради интереса перезвоним, спросим, где деревня эта находится, раз обещал?
Виталик пожал плечами, не отрываясь от экрана, и лицо у него было такое, какое бывает у человека, который увидел что-то на мониторе и до сих пор не понимает, увидел ли на самом деле.
Я засмеялся, коротко, легко, и пошёл в сторону гримёрки снимать грим, совершенно не думая о том, что смех этот застрянет у меня в памяти как последний, произнесённый по-настоящему свободно.
***
В гримёрке пахло ацетоном и чужим тональным кремом, и пока девочка-визажист снимала с меня слои грима ватным диском, я всё крутил в голове голос старика, скрипучий, будто кто-то тянул ржавый гвоздь из доски. Хороший звук. Профессиональный. Кто-то потратился на обработку.
Стас появился в дверях, уже без пиджака, с телефоном в руке, и лицо у него было не такое, с которым продюсеры сообщают хорошие рейтинги.
— Андрей, я поднял сценарий, — сказал он, не здороваясь. — там нет звонка! Вообще нет! Ни в основном варианте, ни в запасном, - ни в каком!! Я лично два раза сценарий читал перед эфиром.
— Ну, то есть кто-то из линейных, решил сюрприз устроить! — я вытер лицо салфеткой, посмотрел на себя в зеркало, на уставшую, но довольную физиономию. — Молодец, чья бы идея ни была. Дай премию человеку!
— Я потому и спрашиваю, чья? — Стас сел на край гримёрского стола, не заботясь о том, что там разложены кисточки. — Никто не признаётся. Я всех обзвонил, режиссёра монтажной, редактора звонков, всех! Никто эту линию не готовил!
Что-то в его голосе «царапнуло» меня несильно, как царапает заусенец, о который случайно задеваешь пальцем и забываешь через секунду.
- Может конкуренты? Ты же знаешь сколько у меня завистников! Решили меня подставить таким вот образом?
Стас отмахнулся.
- Перестань! Какие конкуренты с твоим-то талантом, могут быть?? Женя Коломной? Я тебя умоляю!
— Значит, случайный дозвон! — сказал я. — У нас же линия, открытая на входящие, ты сам говорил. Кто-то из зрителей подгадал момент.
— Случайный дозвон не может знать твоё имя. — тихо сказал Стас.
Я замолчал на секунду, потом усмехнулся, потому что усмехаться было проще, чем думать дальше.
— Так у нас на баннере всё написано! Имя ведущего, название канала. Не бином Ньютона вычислить, что я Андрей и что жена моя Кристина, у меня даже в Википедии фотка со свадьбы висит.
Стас не ответил, только покачал головой и вышел, а я ещё какое-то время сидел перед зеркалом, глядя на своё отражение и убеждая себя, что тревога, тонкая, как леска, которая вдруг натянулась внутри груди, это всего лишь послевкусие эфира, обычный адреналиновый спад, который бывает после любой сильной сцены.
***
В аппаратной было темнее и холоднее, кондиционер работал на полную, и Виталик сидел перед двумя мониторами, гоняя запись звонка туда-сюда, вслушиваясь в скрип на секундной отметке, будто это могло что-то объяснить.
— Смотри, — сказал он, не оборачиваясь, — я пробил номер через нашу станцию. Такого номера нет!
— В смысле, нет?
— В смысле нет в базе! Одиннадцать цифр, формат правильный, код региона совпадает, а самого номера не существует! Я даже к «сисадмину» сходил, он два раза перепроверил, говорит, такое иногда бывает, если номер заблокирован оператором давно, но тогда должна быть хоть какая-то запись, хоть архивная. А тут пусто. Будто звонок пришёл ниоткуда!
Он развернулся ко мне, и в свете монитора его лицо выглядело бледнее обычного, с той характерной растерянностью человека, который весь вечер пытался объяснить себе техническую неполадку и не смог.
— Может, спутниковая связь? — предположил я, хотя не имел ни малейшего понятия, о чём говорю. — Или через интернет звонили, через приложение какое-нибудь, вот номер и левый?
— Через приложение звук был бы другим, — сказал Виталик, — сжатие другое. А тут прям аналоговая линия, треск характерный, я такой треск последний раз слышал на кассетах у бабушки.
Я засмеялся, коротко, с наигранной лёгкостью, хлопнул его по плечу так же, как чуть раньше хлопал Стаса.
— Ну и отлично, значит, повезло! Технический глюк, зато какой атмосферный, будто нарочно под нашу тематику подгадали. Знаешь, сколько раз мы деньги платили спецам, чтобы такой звук сделать, а тут бесплатно случилось! Грех жаловаться!
Виталик не улыбнулся в ответ, только пожал плечами и вернулся к монитору, а я вышел из аппаратной с тем ощущением, которое бывает, когда пошутил, а шутка не зашла, и повисла где-то между людьми каким-то неудобным моментом.
Студия к тому часу опустела почти полностью, дежурный свет горел через одну лампу, длинный коридор от гримёрок к служебному выходу тянулся полосой полумрака, и звук моих шагов по бетонному полу отдавался гулко, как в пустом складе.
Я шёл, доставая на ходу телефон, привычно листая ленту, где уже начали появляться первые обрезки эфира с моим лицом крупным планом, и почти не смотрел под ноги. И тут этот звук раздался снова, тот самый скрип, короткий, будто где-то за спиной медленно провернули несмазанную петлю.
Я остановился. Обернулся. Коридор был пуст, только дверь в техническое помещение чуть покачивалась от сквозняка, которого, впрочем, я не почувствовал ни на лице, ни на шее.
Несколько секунд я стоял, глядя на эту дверь, и что-то внутри, какая-то забытая детская часть, требовало подойти и проверить, что за ней?
Но я только усмехнулся себе под нос, тихо, без свидетелей, и сказал вслух, специально громко, чтобы услышать собственный голос в тишине:
— Петли смазать надо, а не старика по эфирам искать!
Слова прозвучали увереннее, чем чувствовалось внутри, и я пошёл дальше, ускорив шаг чуть больше, чем следовало бы человеку, который ни капли не испугался.
На парковке воздух был тёплым, майским, пахло асфальтом и шашлыком с соседней стройки, и это обыденность быстро смыла остатки того странного холодка из коридора.
Я сел в машину, откинулся на сиденье, набрал номер Кристины, слушая длинные гудки и представляя, как она сейчас сидит перед телевизором с бокалом вина и смотрит повтор эфира.
— Крис, — сказал я, как только она взяла трубку, не дав ей вставить слово, — ты видела? Скажи, что видела? Там старик позвонил, реально жуткий голос, я на камеру согласился в деревню какую-то ехать, зрители обалдели, завтра это будет во всех пабликах!
- Он мне тоже звонил!
Я опешил.
- Как это? Что говорил??
В трубке повисла странная пауза, слишком долгая для человека, который просто отвлёкся на телевизор, и где-то за спиной у неё, там, дома, в тишине поместья, мне послышался тихий, едва различимый стук, будто кто-то или что-то один раз тяжело ударило по стеклу.
Глава 2
Кофе остыл, пока я разглядывала гараж через панорамное окно террасы. Три «Волги», перекрашенный «Москвич» цвета топлёного молока, немецкий кабриолет пятидесятых годов, который Андрей купил на аукционе и потом две недели рассказывал каждому гостю, сколько за него отдал, будто цифра сама по себе делала машину красивее. Утреннее солнце лежало на капотах ровным жёлтым слоем, и от этого весь ряд выглядел музейными экспонатами — не то, чем пользуются, а то, чем владеют.
Я отломила кусок круассана, не донесла до рта, положила обратно на тарелку. Есть не хотелось. Хотелось сидеть вот так, с прямой спиной, в тишине, которая с утра оказалась на удивление приятной. Домработница ушла ещё в семь, отпросилась к дочери в Балашиху, и дом стоял пустым, той особой пустотой, которую в другой день я бы назвала гнетущей, а сегодня назвала своей. Ни шелест тряпки по мрамору в холле, ни звука пылесоса за стеной, ни этого вечного «Кристина Сергеевна, вам ещё чаю?» через каждые двадцать минут. Только птицы за окном и далёкий гул то ли трассы, то ли газонокосилки у соседей. Дом умел быть большим и пустым одновременно, и в такие часы я понимала, зачем вообще люди строят такие дома — не чтобы жить, а чтобы иногда в них молчать.
Телефон лежал экраном вниз рядом с чашкой, и я минут пять честно держалась, прежде чем перевернуть. Ролик уже гулял по всем пабликам, обрезанный до сорока секунд, с субтитрами и красным восклицательным знаком в углу превью.
Я включила звук на середине, там, где скрипучий голос из трубки говорит что-то про деревню на севере, а лицо Андрея на экране медленно теряет ту самодовольную усмешку, с которой он выходит в эфир каждую неделю.
Я досмотрела до конца, до его «хорошо, я обещаю», сказанного тем особым тоном, каким он обычно уговаривает продюсеров на бюджет — уверенно, звонко, для зала.
Комментарии внизу шли лавиной: кто-то писал «мороз по коже», кто-то — «постановка как всегда», кто-то требовал ссылку на деревню, чтобы съездить самим.
Я хмыкнула и отложила телефон. Ему бы только сценарий. Ему бы всегда сценарий, даже когда сценария нет. Восемь лет я смотрю, как он выходит перед камерой и включает эту особую, отрепетированную интонацию тревоги, будто по щелчку внутри у него стоит переключатель между «Андрей дома» и «Андрей в эфире». Дома он забывает выключить свет в ванной и спорит из-за счёта за химчистку. В эфире он — человек, к которому являются духи. Иногда мне казалось, что я вышла замуж не за человека, а за должность, и должность эта называется «ведущий шоу о паранормальном», а человек внутри неё, давно потерялся, если вообще когда-то был.
Вчера, когда я слушала его по телефону, что-то стукнуло за спиной, по стеклу террасы, один раз, тяжело, и я тогда обернулась резко, испугавшись без особой причины — соседский кот, ветка, мало ли что бывает вечером у дома с садом. Сегодня утром на этом самом стекле не было ни царапины, ни пятнышка, и мысль о вчерашнем стуке уже казалась глупой, надуманной, из тех, что рождаются от усталости и бокала вина после ужина.
На запястье звякнул браслет — тонкое золотое плетение с крошечным сапфиром, который я на людях называла подарком себе на день рождения. Куплен он был не мной. Подарен человеком, чьё имя я старалась не произносить даже мысленно, потому что мысли, как известно, тоже имеют свойство проговариваться, особенно когда лежишь без сна рядом с мужем и думаешь совсем не о муже.
Я повернула запястье так, чтобы камень поймал солнце, и на секунду позволила себе вспомнить гостиничный номер в Сочи, вид на море из окна и то чувство лёгкости, которое не имеет ничего общего с браком. Пусть. У каждого свои сценарии. У Андрея — эфирный, у меня — тот, что не покажут ни по одному каналу.
Я допила остывший кофе одним глотком, поморщилась от горечи, и мысль вернулась туда, откуда ушла, к ролику, к обещанию, данному на камеру перед миллионом зрителей. Раньше я злилась бы на такие выходки просто по-женски, по бытовому — вот опять он устроил цирк, опять его понесло ради лайков. Сегодня злость была другой, спокойной, расчётливой, будто я разглядывала не мужа, а документ, который вдруг оказался полезнее, чем я думала. Публичное обещание — это не то же самое, что обещание за ужином. Публичное обещание нельзя тихо забыть на следующее утро, списав на усталость. Оно висит в интернете, его пересылают, о нём напишут журналисты, если он не выполнит — а Андрей, при всей его самоуверенности, до смерти боится именно этого, что кто-то напишет «шарлатан не поехал», что рейтинги упадут, что учредительница посмотрит на него не тем взглядом, каким смотрела последний год. Значит, поедет. Не потому что верю рассказам стариков со скрипучими голосами из телефонной трубке, а потому что месяц назад, при очередной ссоре про то, кто и куда тратит семейные деньги, Андрей опять начал этот разговор про раздельные счета, про какое-то там переоформление активов, будто готовился заранее к тому дню, когда я скажу «хватит».
Пусть готовится. Я тоже умею готовиться.
Я взяла телефон снова, открыла заметки, вбила несколько слов — не план, скорее, напоминание себе, чтобы вечером, когда он вернётся со студии довольный собой, не забыть первой начать разговор, пока он не успел придумать, как отвертеться. «Обещал людям, значит, едем!».
За окном по гравийной дорожке проехала машина садовника, колёса прошуршали и стихли, и дом снова провалился в ту утреннюю тишину, которая полчаса назад казалась мне подарком. Сейчас в ней было что-то другое, чего я пока не могла назвать, что-то, похожее на паузу перед репликой, которую актёр забыл выучить.
Гостиная встретила меня прохладой кондиционера и запахом лаванды, который распыляла раз в час автоматическая система, купленная Андреем для какого-то интервью — чтобы дом «дышал стилем», как он выразился тогда, с той интонацией, которой обычно продавал зрителям несуществующих призраков.
Я прошла мимо камина, где на каминной полке стояли рамки с фотографиями — мои, наши, свадебные. И остановилась. Одна рамка была развёрнута. Та самая, с венчания, где я в белом, а Андрей улыбается своей самой отрепетированной улыбкой, той, что он держит для камер и для моей матери. Рамка смотрела не в комнату, а в стену, как будто кто-то нарочно повернул её, чтобы не видеть наших лиц. Я точно помнила, что утром она стояла как обычно. Я вытирала с неё пыль вчера вечером, я всегда протираю их по вечерам, привычка, оставшаяся от прежней квартиры, где пыль скапливалась быстрее из-за старых окон. Здесь окна новые, пластиковые, пыль почти не садится, но привычка осталась, и я помню, как проводила по стеклу тряпкой и смотрела на своё же отражение в нём, немного уставшая, немного довольная собой.
Я развернула рамку обратно. Стекло было холодным, холоднее, чем должно быть при работающем кондиционере, но я не стала об этом думать — просто поставила её лицом в комнату, как положено, и списала это на Валю. Домработница приходит по вторникам и пятницам, сегодня как раз пятница, могла зайти пораньше, протереть пыль и не так поставить обратно, с ней такое бывало — один раз она переставила все флаконы в ванной по цвету, решив, что так красивее, и я тогда полчаса искала свой любимый крем.
А может, сквозняк? Кондиционер гонит воздух прямо через эту стену, вентиляционная решётка ровно над камином, Андрей сам жаловался, что дизайнер поставил её не в том месте. Сквозняк мог качнуть рамку, она могла упасть и лечь как попало, а я, войдя, просто не так её запомнила.
Я усмехнулась своим же мыслям — вот, значит, на кого я похожа теперь, на героиню одного из этих его дурацких выпусков, где домохозяйка находит развёрнутую фотографию и уже видит в этом знак судьбы. Мне стало смешно и немного стыдно за саму себя, за то, что вообще задержалась взглядом на этой рамке дольше секунды.
На кухне я собиралась заварить свежий кофе взамен того, остывшего, однако меня привлёк шкафчик под мойкой, где хранились моющие средства и прочая хозяйственная мелочь. Дверца была приоткрыта на палец, ровно настолько, чтобы заметить. Этот шкафчик всегда на защёлке — детский замок, который мы поставили ещё три года назад, когда у нас жил кот, Мурзик, толстый рыжий разбойник, обожавший забираться в узкие места и грызть провода. Мурзика давно нет, мы отдали его моей сестре, когда стало ясно, что Андрей всё равно почти не бывает дома, а мне не хочется убирать за котом в одиночку, но защёлку так и не сняли — привыкли, руки не доходили.
Защёлка была не сломана. Она была просто отщёлкнута, аккуратно, будто кто-то знал, как она устроена, и открыл именно так, как это делают взрослые пальцы, а не когтистая лапа.
Я присела на корточки и заглянула внутрь. Ничего не пропало, всё стояло на своих местах — губки, средство для посуды, запасной мешок для пылесоса. Просто дверца была не заперта. По спине пробежал холодок, реальный, физический, будто кто-то дунул мне в шею сзади, хотя вентиляция на кухне работала совсем в другую сторону. Мне на секунду показалось, что если я сейчас обернусь, то увижу кого-то, кто только что стоял здесь, рядом, и вышел за миг до того, как я вошла, — увижу край одежды, исчезающий за углом, или просто пустой коридор, ещё хранящий тепло чужого присутствия. Я обернулась. Коридор был пуст, залит обычным утренним светом, ковровая дорожка лежала ровно, ничего не колыхалось.
— Кристина, ты идиотка, — сказала я вслух, и собственный голос в пустой кухне прозвучал слишком громко, отчего стало ещё глупее.
Я застегнула защёлку обратно, послушала характерный щелчок и решила, что просто плохо помню, была она закрыта вчера или нет. Мало ли что творится в доме, если я сама забываю, куда кладу ключи от машины. Но чтобы окончательно себя успокоить, я взяла телефон и набрала Валю.
— Валь, привет, ты сегодня приходила уже? До обеда?
— Нет, Кристина Сергеевна, я же по вторникам и пятницам после трёх, вы сами так просили, чтоб вас утром не тревожить, — голос у неё был удивлённый, немного обиженный, будто её заподозрили в чём-то нехорошем. — А что-то случилось? Пропало что?
— Нет-нет, всё в порядке, — быстро ответила я. — Просто рамку на полке не там поставили, думала, ты заходила пыль протереть. Забудь.
Я положила трубку и постояла ещё немного посреди кухни, разглядывая шкафчик, дверцу которого закрыла минуту назад, будто она могла снова приоткрыться сама, у меня на глазах. Дом молчал. Обычная тишина большого дома в будний день — гудение холодильника, тиканье часов в столовой, далёкий шелест кондиционера. Ничего особенного. Просто тишина, в которой я вдруг стала слишком внимательно прислушиваться, а этого делать точно не следовало.
Я взяла телефон, открыла плейлист и включила первую попавшуюся песню, что-то бодрое, с ровным ритмом, лишь бы заполнить пространство звуком, лишь бы не стоять больше в этой пятиминутной тишине, разглядывая шкафчики так, будто он мог что-то рассказать. Музыка полилась из колонки на подоконнике, и дом сразу стал обычным, домашним, нормальным — тем самым поместьем с ретро-гаражом и яхтой на реестре, за который я вышла замуж вместе с Андреем, если уж быть до конца честной с собой.
Я налила себе новый кофе, поставила чашку на стол и постаралась не думать о развёрнутой фотографии и об открытой дверце. Мало ли что бывает в больших домах. У каждого дома свои скрипы, свои сквозняки, свои детские замки, которые со временем расшатываются. Просто сегодня я слишком много думаю о том, что не показывают ни по одному каналу.
***
Музыка ещё играла, когда сверху донеслись шаги. Я не сразу поняла, что это. Сначала показалось, будто ветка бьёт по крыше, или сосед затеял ремонт, хотя ближайший сосед у нас в трёхстах метрах и ремонтом не занимался уже год.
Потом звук повторился, и стало ясно: это не крыша. Это пол в гостевой спальне на втором этаже, прямо над кухней. Ровные, размеренные шаги, туда и обратно, как будто кто-то расхаживает по комнате, о чём-то думая, от окна до двери и назад.
Я убавила музыку кнопкой на телефоне, не выключая до конца, и застыла с чашкой в руке. Шаги не прекратились. Туда. Обратно. Пауза. Снова туда. В доме, кроме меня, никого быть не должно. Валя приходит после трёх, сама только что подтвердила. Андрей в студии, у него эфир, потом монтаж, вернётся вечером, если вообще вернётся, а не засядет в баре с продюсерами обсуждать, как ловко он выкрутился со стариком. Садовник — не сегодня. Охраны в доме нет, охрана снаружи, у ворот. У ворот.
Я поставила чашку и вышла на крыльцо, оставив дверь приоткрытой за спиной, будто боялась, что она захлопнется и отрежет меня от дома, если что-то пойдёт не так. Утро снаружи было обычным, слишком обычным: солнце, подстриженный газон, глянцевый бок «Мерседеса» Андрея в тени.
Будка охранника стояла у самых ворот, метрах в сорока, и я видела, как в окошке шевельнулась фигура.
— Игорь! — крикнула я, сложив ладони рупором. — Игорь, ты сегодня кого-нибудь впускал?
Он высунулся, приложил руку козырьком, хотя солнце светило не в глаза, а скорее по привычке.
— Никого, Кристина Сергеевна. Весь день на месте, никто не приезжал, кроме курьера в девять, и тот у ворот посылку оставил, я не открывал.
— Точно никого? Может, отходил куда, в туалет там, покурить?
— Никак нет! — он даже слегка обиделся, судя по тому, как выпрямился. — Я на месте с семи утра!
Я кивнула, хотя он этого не мог разглядеть на таком расстоянии, и вернулась в дом. Дверь за мной закрылась с обычным щелчком замка, и в тишине снова стало слышно шаги наверху, всё те же, размеренные, будто их и не прерывали. Я стояла в холле, глядя на лестницу. Ковровая дорожка на ступенях лежала ровно, перила блестели после уборки, всё было так, как должно быть в доме, за которым следят. Только звук наверху не желал становиться нормальным, сколько я ни искала ему причину. Может, это гудит вентиляция в стене. Может, старая балка перекрытия ведёт себя странно после жары. Дом строили пятнадцать лет назад, дерево рассыхается, оно скрипит, дома вообще скрипят, живут своей жизнью, я читала об этом, кажется, в одном из глянцевых журналов, где рассказывали про особенности загородного строительства.
Шаги не были похожи на скрип дерева. Скрип — это точка, короткий звук, а тут был ритм, вес, интервал между шагами, слишком человеческий, чтобы списать на балки.
Я поднялась на первую ступеньку. Потом на вторую. Ковёр глушил мои собственные шаги, только сверху продолжалось всё то же: туда, обратно, короткая пауза, будто кто-то остановился у окна посмотреть во двор, и снова в путь. На середине пролёта, там, где лестница поворачивала, свет мигнул. Я замерла с рукой на перилах. Лампочка под потолком, ещё месяц назад Андрей вызывал электрика, тот менял всю проводку в доме после того, как во всём крыле полдня не было света, обещал, что теперь на десять лет вперёд.
Лампочка мигнула ещё раз, коротко, будто моргнула, и снова загорелась ровно, как ни в чём не бывало.
— Отлично, — сказала я вслух.
Шаги наверху не прекращались. Я поднялась до конца пролёта, прошла по короткому коридору, мимо двери в кабинет Андрея, мимо ванной для гостей, и остановилась перед дверью в гостевую спальню. За ней было тихо. Абсолютно тихо, той плотной тишиной, которая наступает сразу после того, как звук обрывается, будто кто-то внутри услышал, что я иду, и замер.
Я толкнула дверь. Комната была пуста. Большая кровать под белым покрывалом, окно с задёрнутыми шторами, пропускающими полосу света ровно посередине пола, комод, зеркало над ним, отражающее часть комнаты и мою фигуру в дверях. Никого. Ни за креслом у окна, ни у шкафа, я даже заглянула быстрым взглядом под кровать, чувствуя себя при этом до крайности глупо, будто снова стала девочкой, которая ищет чудовище в детской. Одеяло на кровати было смято. Не так, как бывает после того, как его просто плохо расправили. Оно лежало с явной вмятиной посередине, вытянутой, продолговатой, точно кто-то только что лежал здесь и поднялся секунду назад, а я застала уже пустую форму его тела в ткани.
Я подошла ближе, тронула покрывало пальцами. Ткань была обычной комнатной температуры, ни намёка на тепло, но вмятина держалась, не расправлялась сама собой, как должна была бы, если бы это было просто небрежной уборкой. И тогда я почувствовала запах. Сырой, землистый, тяжёлый, тот самый, что бывает в старом подвале после дождя, когда влага просачивается сквозь фундамент и застаивается там неделями. Здесь, наверху, в комнате с закрытыми окнами и работающим кондиционером, откуда взяться такому запаху, я не могла понять, но он был, плотный, обволакивающий, будто в комнату занесли ведро с землёй и высыпали прямо на ковёр.
Я обернулась к окну. Шторы задёрнуты, рама на вид цела, никаких щелей, кондиционер тихо гудел в углу, гоняя воздух, который должен был давно вытеснить любой посторонний запах, но не вытеснял. Мне вдруг очень захотелось выйти из этой комнаты. Я не стала разбираться дальше, не стала звонить Вале, не стала фотографировать смятое одеяло для доказательства самой себе, что не сошла с ума. Я вышла в коридор, аккуратно прикрыла за собой дверь и, вынув из кармана связку ключей, которую всегда носила с собой на всякий случай, заперла спальню на ключ. Замок щёлкнул, и звук этот показался мне почти успокаивающим, тем самым обычным домашним звуком, который возвращал вещам их нормальные размеры.
Я спустилась по лестнице, на этот раз не глядя на середину пролёта, где мигал свет, и вышла на кухню. Музыка всё ещё играла тихонько из колонки, бодрая, ни к чему не обязывающая песня, и я сделала звук громче, почти до предела, лишь бы заглушить в голове мысль о шагах, которые прекратились ровно в тот момент, когда я взялась за ручку двери.
«Устала», сказала я себе, выливая остывший кофе в раковину и включая чайник заново. Просто устала, не спала толком уже третью ночь, с этим звонком старика и этими глупыми угрозами по телефону, вот и мерещится всякое. Дом старый, местами. Балки скрипят. Влага в фундаменте после дождей. Всему есть объяснение, если хорошенько подумать, если не давать себе распускаться, как последней истеричке из тех передач, что снимает Андрей. Чайник закипал, я стояла рядом, глядя в окно на ровный, освещённый солнцем двор, и очень старалась в это поверить.
