Полная версия
Александр Петляков
Вне эфира
Глава 1
Новый «Лэнд Крузер» двигался сквозь пробку на «Кутузовском» мягко, будто и не машина вовсе, а хороший массаж под музыку. Я поймал своё отражение в зеркале заднего вида — свежая стрижка, скулы подсвечены загаром с последней командировки на Мальдивы, куда я, разумеется, летал не за паранормальным, а за фотографиями для инстаграма. Улыбнулся себе. Хорош. В сорок таких лиц не бывает у тех, кто работает на зарплату. Через два часа эфир. «Проверено на себе», прайм-тайм, три с половиной миллиона зрителей по стране, и это по официальной статистике, а по факту — больше, потому что программу пересматривают, репостят обрезки в сторис, комментируют.
Сегодня в сюжете — заброшенная психбольница под Тверью, где, если верить сценарию, по ночам слышны детские голоса. Слышны они там ровно настолько, насколько наш звукорежиссёр Дима умеет накладывать эффекты в постпродакшене. Но зрителю нужна дрожь, а не правда. Правда никого не собирает у экранов.
На светофоре у «Триумфальной» машины встали намертво. Я побарабанил пальцами по колену, глянул на часы. Время есть, водитель Гоша это знает, он всегда закладывает запас. В стекло со стороны тротуара кто-то стукнул костяшками. Я повернул голову — мужик лет пятидесяти, а может, тридцати, не разберёшь под слоем грязи и седой щетины, куртка с чужого плеча, один рукав короче другого. Изо рта пахнуло, наверное, даже через закрытое окно, хотя это, конечно, воображение. Он что-то говорил, беззвучно для меня, шевелил губами, тыкал пальцем себе в рот. Гоша покосился на меня в зеркало, ожидая команды. Я чуть-чуть опустил стекло, чтобы запах не ударил в лицо и не довёл до обморока.
— Уважаемый, подайте, — прохрипел бомж, наклонившись к щели. — На хлеб. Второй день не жрал.
Я смотрел на него секунду, две. У него дрожали руки, и это было артистично, я бы даже сказал, профессионально. Такую дрожь у нас на площадке ставят актёрам массовки за отдельную плату — трясти руками, чтобы выглядело правдоподобно на камеру.
— Знаешь, что я тебе скажу, — произнёс я, не столько ему, сколько Гоше, повернувшись в пол оборота. — Такие, как он, притворяются бедными профессионально. Это ремесло, не хуже нашего. Стоит, где-нибудь, у метро с картонкой «на операцию ребёнку», а вечером за ним приезжает такая же тачка, как у нас, и он в ней уезжает в свою двушку в Отрадном.
— Серьёзно? — хмыкнул Гоша, не отрывая взгляда от светофора.
— Серьёзно. Я в этом бизнесе двенадцать лет, поверь мне на слово. Люди обожают показывать нужду. Это работает, потому что жалость продаётся лучше, чем радость. Мы с тобой это каждый день эксплуатируем в эфире, только у нас декорации подороже.
Бомж, кажется, что-то расслышал сквозь щель стекла, потому что лицо у него дёрнулось, будто от пощёчины. Он не отступил.
— Самому бы кто подал! — бросил я ему уже прямо, без нужды понижать голос. — Иди отсюда! Бог подаст!
Светофор «подмигнул» зелёным. Гоша тронул машину плавно, без рывка, как учили в автошколе представительского класса. Бомж остался позади, у бордюра, и в зеркале заднего вида я увидел, как он что-то кричит вслед, размахивая рукой, — то ли ругательство, то ли проклятие, не разобрать, стекло я уже поднял. Оборачиваться не захотелось. Что толку смотреть назад на то, что уже проехал?
Телефон в кармане пиджака завибрировал. Напоминание из календаря:
«Эфир — 19:00, грим за час, брифинг с редакторами».
Я откинулся на кожаную спинку, прикрыл глаза, позволил себе на минуту вспомнить, с чего всё начиналось, — не потому что стало совестно, а потому что приятно было мерить пройденный путь, как меряют этажи в новом доме, стоя в лифте.
Двенадцать лет назад я таскал штативы за режиссёром на третьесортном канале, получал зарплату, которой хватало на съём комнаты в Бирюлёво, а сверху доплачивал тесть, Сергей Николаевич, хотя мы тогда с Кристиной ещё даже не расписались — он давал деньги дочери, а я аккуратно «откусывал» от них на такси и обеды с нужными людьми. Тесть до сих пор считает, что я тот самый мальчик на побегушках, который тратил чужое и мечтал о своём шоу, сидя на редакционных летучках и молча кивал, пока другие обсуждали рейтинги.
Может, он и прав. Мечтал я тогда честно, без прикрас. Хотел свою программу, своё лицо в титрах, свою фамилию крупным шрифтом. Никто не спрашивал, какой ценой.
Машина набрала скорость, Москва за окном потекла привычным глянцем — реклама на билбордах, огни ресторанов, люди в дорогих пальто, спешащие мимо таких же бомжей на других перекрёстках, которых никто, кроме меня, кажется, и не замечает.
Я достал телефон, открыл сценарий на сегодняшний эфир, пробежал глазами реплики. Всё было расписано по минутам — где вздох, где пауза, где я нахмурюсь, будто мне действительно страшно, где зрители «охают» и «ахают» по команде ассистента, крупный план какой-нибудь толстой «скуфини», которая качает головой и креститься.
Через сорок минут будет студия. Через два часа — эфир. И я был уверен совершенно точно, что сегодняшний вечер пройдёт так же гладко, как и все предыдущие полторы сотни.
***
Гримёрка встретила меня запахом лака для волос и той особой прохладой кондиционера, которую я всегда узнавал раньше, чем видел саму комнату. Лена, гример, уже разложила кисточки на столике, а на экране планшета, прислонённого к зеркалу, светились цифры — доля аудитории за прошлый выпуск, восемнадцать и три десятых, рост на полтора пункта к среде.
— Ну ты монстр, — сказала Лена, разворачивая меня к свету. — «Дом с призраком на Молодогвардейской» всех порвал!!
— Дом «порвал» сам себя! — я подмигнул отражению и слегка улыбнулся ему. — Мы просто подсветили трещины.
Она рассмеялась, будто я пошутил, хотя я не шутил. Пудра легла тонким слоем, скрыв под собой едва заметные мешки от бессонной ночи — не той, о которой стоило бы беспокоиться зрителю, а обычной, рабочей, когда до трёх часов правишь монтаж с редакторами.
Я поправил прядь у виска, подумал, что седина там становится честнее, чем всё остальное во мне, и решил не закрашивать до следующей серии.
В дверь всунулся Паша, продюсер выпуска, с планшетом под мышкой и выражением человека, который спешит успеть до звонка.
— Андрюх, «финалку» читал? Актриса на площадке, свет уже выставили под «квартиру с призраком мужа». В два двадцать по хронометражу она достаёт из шкафа его рубашку, начинает плакать, ты подходишь, в этот момент оператор Стёпа даёт нам скрип половицы из динамика — тот самый, что записывали на реальной студии «звукачей», не бутафорский. Дальше твоя реплика про «энергию, застрявшую между мирами», и мы уходим на рекламу.
— А если она переиграет? В прошлый раз чуть сопли из носа не полились, комично вышло!
— Отрепетировали три раза, нормально всё. — Паша щёлкнул планшетом. — И да, ещё одно, звонок от зрителей после третьего блока, как обычно, отобрали редакторы, там пара вопросов про твой дом, чувствуешь ли ты что-то дома сам, ну ты понял формат.
Я кивнул, глядя, как Лена подводит мне брови на полтона темнее, чем нужно на самом деле, но ровно настолько, чтобы камера прочитала - «тревога» без слов. Всё было размечено с точностью хирургического протокола, и в этой размеченности я находил своё, особое спокойствие. Люди боятся неизвестности. Я давно перестал её бояться, потому что научился её строить сам, доска за доской.
Пока Лена возилась с тональным кремом, я поймал в зеркале собственные глаза и на секунду вспомнил другую гримёрку, поменьше и попроще, несколько лет назад, когда я ещё был просто ассистентом с амбициями и папкой сценариев под мышкой, которые никто не хотел читать. Тогда учредительница канала, женщина с прямой спиной и голосом, который не повышался даже в гневе, вызвала меня после эфира не по делу — просто спросить, как я оцениваю рейтинг конкурентов. Разговор затянулся на два часа, потом ещё на один, уже не о рейтингах. Я помню её кабинет на исходе полуночи, свет только от настольной лампы, и то, как она сказала, глядя не на меня, а в окно на подсвеченную Москву:
— Люди не хотят знать правду, Андрей. Они хотят, чтобы им было приятно бояться. Это разные вещи, и путать их — непрофессионально.
Я тогда промолчал, потому что был согласен, но боялся, что согласие прозвучит слишком быстро и выдаст меня целиком.
Через неделю мы снова остались вдвоём после эфира, и уже не разговаривали ни о чём. Именно в ту ночь, когда простыни ещё пахли её духами, а я лежал, глядя в потолок с лепниной, придуманной дизайнером под старину, я и произнёс вслух то, что вынашивал полгода: «Проверено на себе». Формат, где я лично захожу в дом с призраком, лично сплю в палате психбольницы, лично беру интервью у одержимой, и всё это снято так, будто оператор случайно оказался рядом с настоящим чудом.
Она приподнялась на локте, посмотрела на меня внимательно, дольше, чем требовалось для делового разговора.
— А если не сработает?
— Сработает! Люди же не хотят знать правду, она им не нужна, вы сами сказали.
Она улыбнулась тогда впервые за ночь по-настоящему, не той улыбкой, которую показывают на деловых встречах, и я понял, что зелёный свет уже дан, осталось только формально это оформить.
Через месяц у меня было своё шоу, своё имя в титрах крупным шрифтом, и в тот же месяц я перестал появляться в её кабинете после эфира.
Совесть тогда шевельнулась один раз, коротко, будто кто-то стукнул по столу в соседней комнате, и затихла. Я решил, что это была честная сделка: она получила рейтинги, я — карьеру. Никто никому ничего не должен.
— Готово! — сказала Лена, отступая от меня и разглядывая свою работу с прищуром художника. — Красавец!
Из динамика под потолком щёлкнуло, и голос звукорежиссёра, ровный, будничный, произнёс:
— Андрей Сергеевич, на площадку, эфир через пять минут!
Я встал, одёрнул пиджак, ещё раз мазнул взглядом по цифрам на планшете — восемнадцать и три десятых — и пошёл на голос, туда, где уже разогревался свет над декорацией квартиры с призраком мужа, а актриса, выбранная за умение плакать по команде, ждала своей рубашки из шкафа.
***
Красный огонёк над камерой номер два вспыхнул, и я почувствовал, как лицо само собой складывается в ту самую полуулыбку, которую придумала для меня Лена ещё год назад — «верю-не верю», где правый уголок губ чуть выше левого, а брови сведены на миллиметр, ровно настолько, чтобы зритель дома считал сомнение и тут же захотел его развеять.
— Мы находимся в квартире на Профсоюзной, — сказал я, понизив голос до того регистра, который в монтажной называют «доверительным». — Хозяйка утверждает, что бывший муж не покинул это место даже после развода. И, надо сказать, развод у них был окончательный.
Актриса на диване всхлипнула точно по счёту, который отбивал ей помощник режиссёра из-за штатива, подняв два пальца, потом один.
Я обернулся к шкафу, зная заранее, в какую секунду это случится, и половица под моим ботинком скрипнула — громко, театрально, ровно там, где под полом закопан ревербератор размером с сигаретную пачку. Свет мигнул раз, другой, погас на полторы секунды и вернулся уже холоднее, синее — техник Витя всегда чуть перебарщивал с гелями, но зрителю нравилось.
— Вы чувствуете? — спросил я, обращаясь то ли к актрисе, то ли напрямую в объектив, и позволил голосу дрогнуть на последнем слове, как будто сам не был до конца уверен, что чувствую. — Здесь стало холоднее!
За кадром оператор Саша поднял большой палец, я подмигнул ему одним глазом, тем, что не видела основная камера, и снова повернулся к шкафу с лицом человека, готового встретиться с неизвестностью.
Дверца скрипнула сама, потому что леску дёргал ассистент, спрятавшийся за декорацией, и рубашка внутри качнулась на плечиках, будто её тронула невидимая рука.
— Боже… — прошептала актриса, зажимая рот ладонью, и я мысленно отметил, что в этот раз она сыграла лучше, чем на репетиции, испуг вышел не киношный, а какой-то «мокрый», настоящий на вид.
— Спокойно, — сказал я в камеру тем самым тоном, каким говорят врачи скорой помощи в сериалах, — мы здесь для того, чтобы разобраться, а не пугаться.
В этот момент в студии, куда транслировался этот же эфир параллельно на большом экране, для зрителей в зале, зажглась лампочка над пультом линии зрительских звонков. Обычный номер, обычная строка внизу экрана:
«Позвоните и расскажите свою историю».
В девяти случаях из десяти это были «подсаженные» истории, люди, которых находил кастинг-отдел по объявлениям, отрепетированные заранее, с нужными паузами и нужным дрожанием в голосе.
Я поднял руку, давая знак, что перехожу к следующему блоку, и режиссёрский голос в наушнике, ровный, будничный, произнёс:
— Андрей, у нас звонок. Бери, странный голос, звучит хорошо для эфира.
Я улыбнулся уже без всякой полуулыбки, широко, как улыбаются перед тем, как объявить главный номер программы, и повернулся к камере номер один, той, что стояла у меня за спиной чуть сбоку, снимая одновременно и меня, и зал.
— Друзья, у нас на линии звонок, — сказал я, растягивая слова, чтобы дать монтажёрам время вставить нужную заставку. — Давайте послушаем!
Ассистент протянул мне гарнитуру, я приложил её к уху с той же лёгкостью, с какой берут бокал на светском приёме, и произнёс дежурное, отработанное годами:
— Здравствуйте, вы в прямом эфире шоу «Проверено на себе». Как вас зовут и что вы хотели рассказать?
В трубке было тихо не той тишиной, которая бывает при плохой связи, с потрескиванием и шорохом, а какой-то ровной, плотной, будто на том конце провода находилась не улица и не квартира, а закрытая комната без окон. Я ещё успел подумать, что звукорежиссёр молодец, подобрал шумовую дорожку под настроение, прежде чем тишина треснула и оттуда пробился голос.
Не «здравствуйте», не «алло», не то заготовленное «а вы правда тот самый Андрей из телевизора», с которым обычно начинают подсаженные истории. Просто имя, произнесённое так, будто его вытащили откуда-то из моих документов, из паспорта, лежащего в сейфе загородного дома, и теперь примеряли на язык, пробуя на вкус, как примеряют чужую вещь.
Голос был старческий, я успел это отметить с профессиональным удовольствием кастинг-директора: хорошая фактура, годится для драматургии. Только звучал он неправильно, и я не сразу понял, чем именно. Будто кто-то тёр два сухих полена друг о друга и заставлял их выговаривать слова. Не хрип, не одышка, свойственная реальным старикам, звонящим на такие передачи, а именно скрип, ровный, тягучий, как несмазанная петля на амбарной двери, которую открывают редко и без охоты.
— Слушаю вас! — ответил я, включая ту самую бархатистую интонацию, которую отрабатывал перед зеркалом три года подряд. — Представьтесь, пожалуйста, для наших зрителей?
— Имя нам – Легион!
Зал, тот, что сидел в студии за спиной оператора, издал сдержанный смешок, кто-то решил, что это часть номера, хорошо срежиссированная затравка. Я тоже чуть улыбнулся уголком рта, специально для камеры номер два, той, что снимала крупный план моего лица.
— О, у нас в студии сейчас почитатели Нового Завета! — сказал я с удивлением в голосе. — К сожалению, тут регистр в студии, но, боюсь, такого имени в списке звонивших нет! Может у вас есть какое-то более мирское и понятное имя?
— Ты забыл… ты быстро забываешь обо всём! — сказал старик, и скрип в его голосе стал чуть громче, будто он подавался ближе к трубке. — Как ты там нищему сказал: самому бы кто подал? Я не Бог, но подношение тебе сделаю!
Я почувствовал, как у меня на секунду замерла рука с гарнитурой у уха, чуть крепче, чем нужно, вжалась в кожу. Про бомжа у метро я никому не рассказывал. Ни ассистентам, ни сценаристам, ни тем более кастинг-отделу, который собирает истории для звонков. Это была случайная встреча по дороге на съёмку, две минуты моей жизни, о которых я, действительно, забыл.
— Занятная деталь! — сказал я вслух, стараясь, чтобы голос не дрогнул, а получилось даже неплохо, с лёгкой иронией. — Вы хорошо осведомлены о моих встречах! Расскажите, где вы находитесь и что у вас произошло, мы ведь для этого здесь собрались?
— Ты у последней черты, Андрей! Ты думаешь приземлённо и видишь только вершину айсберга. Но всё, о чём ты говоришь людям, находится гораздо глубже. Тебе кажется, что это игра и она будет вечной. Но это не игра и скоро ты это поймёшь. Ты сам не веришь в то, что говоришь, а стоило бы! Я преподам тебе урок и помогу, как ты говоришь всегда в своём шоу, всё проверить на себе!
Я всё ещё думал, что это какой-то розыгрыш и сценарий для этого звонка и подготовка линии, тщательно от меня скрывались. Может конкурентами, чтобы подставить и посмотреть на мои действия, а может друзьями, в шутку, но с той же целью.
- Одну секунду…
- Есть деревня… — сказал голос, будто не услышав меня. — На севере, в Вологодской области. Десять домов, церковь, кладбище. Найти легко, дорога сама тебя приведёт. Заедешь в лес, а он уже не выпустит! Приезжай туда с женой, если, конечно, ты не боишься. Ты расскажешь там, перед камерой, всё, что ты делал все эти годы, о чём думал, что говорил. Всю правду. Может и твоей жене найдётся, что сказать! Вам друг другу есть что сказать. Только сейчас не надо расходовать свои слова на ненужную болтовню! Ты и так уже наговорил слишком много ненужного, пустого и лживого! Прибереги разговоры для более подходящего случая! Слова твои кончаются и скоро их не станет вовсе!
В этот момент свет в студии мигнул. Не погас полностью, просто на долю секунды просел, будто где-то за стенами кто-то переключил рубильник и тут же вернул обратно, и в этом провале темноты я успел увидеть лица зрителей в зале, застывшие в неправильных позах, будто их сфотографировали вспышкой посреди движения.
Свет вернулся, ровный, жёлтый, студийный, и всё стало как было. Наш техник Виталик потом клялся у себя за пультом, что палец с рубильника не убирал, что это, наверное, скачок напряжения в сети, старое здание, старая проводка, кто их знает эти щиты.
— Очень интересно! — сказал я в микрофон, уже собираясь с духом, потому что пауза после мигания света затянулась на пару секунд дольше, чем позволяет хронометраж эфира. — А что там, в вашей деревне, признаваться будет удобнее, чем в студии? Атмосфера соответствует?
Скрип в трубке стал ближе. Это было странное ощущение, не поддающееся объяснению через технические характеристики линии. Обычно, когда человек говорит по телефону, звук приходит через компрессию, через микрофон в трубке, через передатчик, через студийный приёмник, и в этом звуке всегда есть некая дистанция, отпечаток пройденного пути.
А тут голос вдруг оказался так близко, будто старик стоял не где-то за десяток или сотню километров, а рядом со мной, дышал мне в самое ухо через гарнитуру, и от этого у меня по коже пробежало что-то похожее на сквозняк, хотя вентиляция в студии работала на постоянном режиме и никакого сквозняка там быть не могло.
— Приезжай! — повторил голос, и в этом слове было что-то очень терпеливое, как у человека, которому некуда спешить, у которого впереди вечность. — Ты обещаешь много всего на камеру, Андрей. Обещай и сейчас! Попробуй, хоть раз, сдержать слово!
Я отвёл гарнитуру от уха на полсекунды, коротким движением, будто поправляя, и снова прижал её, уже с той самой заготовленной улыбкой, которую держал в резерве для сложных моментов эфира. Холодок, пробежавший по позвоночнику я списал на кондиционер, на чужие нервы техника, на усталость от долгой смены. В голове уже крутилась мысль совсем другого порядка, привычная, рабочая мысль человека, который делает шоу: вот это отличный крючок. Загадочный старик, деревня на краю карты, требование признаться перед камерой, звучит как готовый сценарий следующего сезона, звучит как рейтинг.
— Хорошо, — сказал я в эфир, повышая голос ровно настолько, чтобы это прозвучало торжественно, а не испуганно. — Тогда назовите нам эту деревню? Пусть вся страна знает, куда мы едем?
Тишина в студии длилась дольше положенного, и я почувствовал, как этот зазор наэлектризовывает зал, как публика подаётся вперёд на своих креслах, ожидая, чем разрешится молчание. Я знал это чувство, любил его! Пауза — самый дешёвый и самый надёжный инструмент в этом ремесле, дороже любого спецэффекта, любой пиротехники под сценой.
— Хорошо! — сказал я, не дождавшись ответа и разворачиваясь корпусом к третьей камере, той самой, у которой красный огонёк горел ровнее остальных, значит, именно её сигнал сейчас шёл в эфир по всей стране. — Я приеду! С женой! Найду вашу деревню, где бы она ни была, и если там правда есть, что показать — я это покажу! Всё, что увижу своими глазами!
Я улыбнулся так, как улыбался тысячу раз до этого, чуть прищурившись, будто человек, которому только что предложили пари, и он его принимает не потому, что верит в выигрыш, а потому что уверен в своей неуязвимости. Свет над сценой лёг мне на скулы ровно, выигрышно, я почти чувствовал, как гримёрша за кулисами выдыхает с облегчением, глядя на монитор.
— Если это реально, — продолжил я, поднимая палец, чтобы зал понял: сейчас будет ключевая фраза, та, которую потом нарежут на промо-ролики, — я первым скажу вам правду! Прямо здесь, в этой студии! Клянусь!
Зал взорвался аплодисментами, будто я произнёс не пустую формулу, а нечто действительно значимое, будто от моих слов зависело что-то большее, чем рейтинг за вечер. Кто-то в задних рядах свистнул, кто-то топнул, и этот звук покатился по студии волной, тёплой, живой, ровно той волной, ради которой я выходил на сцену уже пятый сезон подряд.
Я стоял в центре этого гула и чувствовал себя так, как всегда чувствовал себя в такие моменты, — уверенным, лёгким, будто вся эта конструкция из софитов, камер и чужих ожиданий держится именно на мне и больше ни на чём. Только на мне!
У меня мелькнула мысль:
«Курите бамбук «Экстрасенсы» на своём канале со своим ведущим Маратом!! Я вас сделал!!»
А потом трубка издала звук, короткий, скрежещущий, будто что-то жёсткое и неровное царапнуло по мембране микрофона, прежде чем связь оборвалась. Не щелчок отбоя, знакомый всем, кто хоть раз держал в руках телефон, а именно скрежет, будто трубку не положили, а провели по ней чем-то твёрдым, коротким движением, оставляя на ней царапину.
Гарнитура у меня в ухе пискнула коротким сигналом обрыва, и на этом всё закончилось, ровно, чисто, без последствий, и я даже не успел зацепиться мыслью за этот звук, потому что аплодисменты ещё гремели, и надо было держать лицо, держать паузу, держать финал.
Я снял гарнитуру эффектным жестом, будто ставя точку, и отдал её ассистентке, которая метнулась ко мне сбоку, вне поля зрения камер.
— Спасибо всем, кто был с нами сегодня! — крикнул я в зал, разводя руки, и зал ответил новой волной шума, а я уже видел краем глаза, как из-за камеры номер два мне показывает большой палец наш продюсер, Стас, полноватый мужик в вечно мятой рубашке, который за пятнадцать лет в этой профессии научился по одному взгляду на монитор определять, вытянет эфир рейтинг или нет.
Стас показал мне палец ещё раз, уже двумя руками, беззвучно артикулируя одними губами что-то вроде «золото», и я ответил ему таким же жестом, чувствуя, как по телу разливается то самое тёплое, почти наркотическое удовлетворение, которое приходит только после удачного эфира, когда знаешь, что цифры завтра будут хорошими, что клипы разлетятся по соцсетям ещё до утра, что кто-нибудь обязательно смонтирует нарезку с моим лицом крупным планом и подписью вроде «ведущий шоу принял вызов сумасшедшего старика в прямом эфире».
Свет над сценой начал гаснуть по частям, гасли софиты по периметру, потом центральные, оставляя только дежурное освещение, и студия из яркой сказочной коробки превращалась обратно в помещение с проводами по полу и запахом пыли от старых кулис. Я стянул с воротника петличку, отдал звукооператору, размял шею, повёл плечами, ощущая, как из тела уходит адреналин эфира, оставляя после себя приятную усталость.
— Слушай, — окликнул я Стаса, подходя к нему через сцену, перешагивая через змеящиеся кабели, — а кто вообще этого старика «подогнал»? Молодец, кстати, кто бы ни был! Голос жуткий, дозвон рассчитал идеально, прямо в кульминацию влез!!
Стас посмотрел на меня с лёгким недоумением, тем взглядом, каким смотрят на человека, который спрашивает то, что и так должен знать.
— Какого старика?? — переспросил он, вытирая лоб платком. — Ты про звонок? Это не наши, Андрей. Мы никого не подставляли, номер «левый», дозвон случайный шёл, у нас же линия, открытая на входящие, во время эфира.
— Ну да, ладно! — отмахнулся я, хлопнув его по плечу, всё ещё в том лёгком, самодовольном настроении, которое не позволяло словам продюсера всерьёз зацепиться за что-то внутри. — Кто бы ни придумал, скажи ему спасибо от меня. Отличный сценарный ход!
