Космология Великой Тартарии

Сотворение человека в тюркской космогонии было не менее удивительным, чем сотворение мира. Согласно одному из мифов, Тенгри сотворил кости человека из камыша, а тело — из глины. Затем он дунул в уши и в нос человека, и человек стал живым. Эта деталь — дуновение в уши и в нос — встречается и в других мифологиях. В Библии Бог вдунул в лицо Адама дыхание жизни, и человек стал душою живою. В греческой мифологии Прометей вылепил людей из глины и вдохнул в них жизнь. В египетской мифологии Хнум вылепил людей на гончарном круге и вдохнул в них жизнь. Но у тюрков есть особенность. Тенгри дует не в рот, а в уши и в нос. Уши — это то, чем человек слышит. Нос — это то, чем человек дышит. Тенгри даёт человеку способность слышать и способность дышать. Слышать — значит понимать. Дышать — значит жить. Тенгри даёт человеку понимание и жизнь. Тенгри даёт человеку то, что делает его человеком. Тенгри даёт человеку себя. Тенгри даёт человеку небо. Тенгри даёт человеку Тенгри.

В другом мифе рассказывается о том, как Тенгри сотворил первого человека и назвал его Эр-Сагын. Эр-Сагын был первым шаманом. Он был первым, кто услышал голос неба. Он был первым, кто увидел знаки на небе. Он был первым, кто понял язык звёзд. Он был первым, кто научил людей молиться. Он был первым, кто научил людей приносить жертвы. Он был первым, кто научил людей жить по закону неба. Он был первым, кто научил людей умирать по закону неба. Он был первым, кто научил людей возрождаться по закону неба. Он был первым, кто научил людей быть небом. Он был первым, кто научил людей быть Тенгри. Он был первым, кто научил людей быть космосом. Он был первым, кто научил людей быть всем.

Сотворение животных и растений в тюркской космогонии тоже было делом Тенгри. Тенгри создал лошадь, чтобы человек мог ездить. Тенгри создал овцу, чтобы человек мог есть. Тенгри создал корову, чтобы человек мог пить. Тенгри создал верблюда, чтобы человек мог перевозить тяжести. Тенгри создал собаку, чтобы человек мог охранять стада. Тенгри создал орла, чтобы человек мог видеть дальше. Тенгри создал волка, чтобы человек мог бояться. Тенгри создал змею, чтобы человек мог уважать. Тенгри создал дерево, чтобы человек мог строить. Тенгри создал траву, чтобы человек мог пасти. Тенгри создал воду, чтобы человек мог пить. Тенгри создал огонь, чтобы человек мог греться. Тенгри создал всё, что нужно человеку. Тенгри создал всё, что окружает человека. Тенгри создал всё, что человек видит. Тенгри создал всё, что человек слышит. Тенгри создал всё, что человек чувствует. Тенгри создал всё, что человек знает. Тенгри создал всё, что человек не знает. Тенгри создал всё.

Сотворение светил — Солнца, Луны и звёзд — в тюркской космогонии было отдельным актом. Согласно одному из мифов, Тенгри создал Cолнце и Луну из двух кусков золота, которые он отломал от своего посоха. Согласно другому мифу, Cолнце и Луна были глазами Тенгри. Правый глаз — Cолнце, левый глаз — Луна. Cолнце смотрит на мир днём. Луна смотрит на мир ночью. Cолнце видит всё, что делается при свете. Луна видит всё, что делается в темноте. Ничто не может укрыться от их взгляда. Ничто не может избежать их суда. Cолнце наказывает злых. Луна наказывает неверных. Cолнце награждает добрых. Луна награждает верных. Cолнце и Луна — это не просто светила. Это судьи. Это свидетели. Это боги. Тюрки клялись Cолнцем и Луной. Они говорили: «Пусть Cолнце меня покарает, если я солгу». Они говорили: «Пусть Луна меня забудет, если я нарушу слово». Эти клятвы были нерушимы. Никто не смел их нарушить. Потому что никто не хотел, чтобы Cолнце его покарало. Никто не хотел, чтобы Луна его забыла. Никто не хотел остаться без света. Никто не хотел остаться в темноте.

Звёзды в тюркской космогонии были не просто светилами. Они были душами умерших. Каждый человек, который жил на земле, после смерти поднимался на небо и становился звездой. Каждая звезда помнила свою жизнь на земле. Каждая звезда светила для тех, кто ещё жил. Каждая звезда ждала, когда к ней присоединятся новые звёзды. Млечный Путь был дорогой, по которой души умерших поднимались на небо. Он назывался Кус Жолы — Птичья Дорога — у казахов. Он назывался Тэнгэриин Зам — Небесная Дорога — у монголов. Он назывался Улуг Хол — Великая Дорога — у якутов. Но за разными именами стояло одно и то же представление. Млечный Путь был дорогой душ. Млечный Путь был дорогой предков. Млечный Путь был дорогой, которая ведёт на небо. Млечный Путь был дорогой, которая ведёт к Тенгри. Млечный Путь был дорогой, которая ведёт домой.

Космогония кочевников не была статичной. Она развивалась, менялась, впитывала новые представления. Когда тюрки приняли ислам, они не отказались от своих древних мифов. Они включили их в новую систему. Тенгри стал отождествляться с Аллахом. Небо стало троном Аллаха. Звёзды стали знаками Аллаха. Но старые образы остались. Они жили в фольклоре, в обрядах, в языке. Они жили в названиях звёзд. Они жили в названиях созвездий. Они жили в названиях дней недели. Они жили в названиях месяцев. Они жили в сердце народа. Они живут до сих пор.

Когда монголы создали свою империю, они принесли свою космогонию в новые земли. Они принесли представление о небе как высшем божестве. Они принесли представление о кагане как сыне неба. Они принесли представление о том, что небо даёт власть. Они принесли представление о том, что небо наказывает за неправедные поступки.

Глава 17. Тенгри и Умай: небесный отец и земная мать

В тюркской и монгольской космологии существовало два верховных божества, чей союз определял всё устройство мироздания, и этими божествами были Тенгри, олицетворявший небо, и Умай, олицетворявшая землю и женское начало. Их отношения не были отношениями господина и госпожи, стоящих на разных ступенях небесной иерархии, а были отношениями отца и матери, чей брак породил всё сущее и чьё единство поддерживает мир в состоянии равновесия. Тенгри был активным, оплодотворяющим, повелевающим началом, тогда как Умай была началом принимающим, рождающим и защищающим. Вместе они составляли ту полноту бытия, без которой не было бы ни жизни, ни смерти, ни возрождения, ни самого космоса.

Тенгри как небесный отец не был божеством, удалённым от людей и безразличным к их нуждам. Он видел всё, что происходило на земле, и его взгляд проникал в самые сокровенные уголки человеческой души. Он давал ханам власть и отнимал её у тех, кто оказывался недостоин. Он посылал дождь на поля праведных и засуху на земли грешников. Он определял исход битв и решал, кому суждено победить, а кому — пасть. Его именем клялись, и нарушить такую клятву означало навлечь на себя беду, от которой не было спасения. Он был законом, порядком и справедливостью, и его решения нельзя было оспорить, потому что они исходили от самой природы вещей.

Умай как земная мать была ближе к человеку, чем её небесный супруг, потому что она жила не в далёких небесных чертогах, а в самой земле, в её водах, в её травах, в её лесах и горах. Она была покровительницей женщин и детей, защитницей домашнего очага и хранительницей рода. К ней обращались те, кто хотел иметь потомство, и те, кто хотел сохранить жизнь уже рождённым детям. Она понимала женские печали и радости, знала, как трудно растить ребёнка в суровых условиях степи, и помогала тем, кто чтил её память. Её имя произносили с любовью и надеждой, потому что она была заступницей, способной смягчить гнев небесного отца и вымолить прощение для тех, кто оступился.

В тюркских мифах Умай часто изображалась в образе женщины с серебряными волосами, которые спадали до самой земли, и сидела она на золотом троне, установленном на вершине высокой горы. В правой руке она держала чашу с молоком, а в левой — чашу с кровью, и эти две чаши символизировали её власть над жизнью и смертью. Молоко было жизнью, которую она давала новорождённым, а кровь была смертью, которую она принимала, когда душа покидала тело. Она пряла нить жизни, обрезала её, когда приходило время, и связывала её снова, когда душа возвращалась на землю в новом теле. Она была судьбой, и её решения были окончательными, как и решения Тенгри, но если Тенгри судил по закону, то Умай судила по милосердию, и в этом заключалось их равновесие.

Монгольская традиция представляла Умай иначе, чем тюркская, хотя суть её оставалась той же. У монголов она изображалась как женщина с лебедиными крыльями, которые росли у неё за спиной, и она летала над землёй, наблюдая за всем, что происходило в мире людей. Она видела, кто живёт по закону неба, а кто нарушает его, кто помогает ближним, а кто вредит им, кто любит, а кто ненавидит, кто рожает, а кто убивает. Она рассказывала Тенгри о том, что видела, и Тенгри судил, наказывал и награждал. Умай была глазами Тенгри на земле, его ушами и его голосом, его руками и его сердцем. Без неё небесный отец не знал бы о том, что происходит внизу, а без него она не имела бы силы вершить справедливость. Они были нужны друг другу, как нужны друг другу небо и земля, свет и тень, жар и прохлада, сухость и влага.

Культ Умай был распространён у всех тюркских и монгольских народов, и следы его можно найти в обрядах, которые сохранились до наших дней. Женщины, желавшие забеременеть, приносили ей жертвы и просили о помощи. Матери, тревожившиеся о здоровье своих детей, обращались к ней с молитвами и дарами. Шаманы, лечившие больных, призывали её, когда нужно было вернуть душу, покинувшую тело. Старики, чувствуя приближение смерти, молились ей, чтобы она приняла их душу и проводила её в иной мир. Она была не просто богиней, а матерью, и к ней шли так, как идут к матери — с надеждой, с любовью и с верой в то, что она поможет, что бы ни случилось.

Тенгри, напротив, был далёк и грозен, и к нему обращались не с просьбами, а с клятвами и жертвами. Его нельзя было задобрить ласковыми словами или мелкими подношениями. Ему нужна была верность, и тот, кто был верен ему, получал силу и удачу, а тот, кто изменял, терял всё. Ханы и каганы, правившие кочевыми народами, считались сыновьями Тенгри, и их власть была не просто политической, а космической. Они были посредниками между небом и землёй, и через них Тенгри говорил с народом. Если хан правил справедливо, небо посылало дождь и хорошие пастбища, а если он правил несправедливо, небо посылало засуху, мор скота и поражения в войнах. Небо было высшим судьёй, и его приговор нельзя было обжаловать.

Отношения между Тенгри и Умай были не просто супружескими, а космологическими. Они олицетворяли два начала, которые не могут существовать друг без друга. Тенгри был огнём, а Умай — водой. Тенгри был ветром, а Умай — камнем. Тенгри был громом, а Умай — тишиной. Тенгри был смертью, а Умай — жизнью. Тенгри был законом, а Умай — милостью. Они были противоположны, но противоположности не боролись между собой, а дополняли друг друга, создавая то напряжение, которое делает возможным движение и развитие. Без Тенгри Умай была бы бесплодной, а без Умай Тенгри был бы бесплотным. Без Тенгри не было бы порядка, а без Умай не было бы жизни. Они были двумя половинами одного целого, двумя сторонами одной монеты, двумя полюсами одного мира.

В тюркских и монгольских мифах сохранились истории, которые рассказывают о том, как Тенгри и Умай встретились впервые. Тенгри спустился с неба на землю, а Умай поднялась с земли на небо, и встретились они на вершине горы, которая была осью мира и которая соединяла верх и низ. Тенгри сказал: «Я — небо, я — свет, я — закон, я — смерть, я — вечность». Умай сказала: «Я — земля, я — тень, я — милость, я — жизнь, я — мгновение». Тенгри сказал: «Мы разные». Умай сказала: «Мы разные». Тенгри сказал: «Но мы нужны друг другу». Умай сказала: «Но мы нужны друг другу». И они обнялись, и слились в одно, и это одно стало миром, космосом, жизнью, смертью и возрождением. Эта легенда — не просто поэтический образ, а космологическая формула, которая объясняет, почему мир устроен так, а не иначе, и почему всё в нём связано со всем.

Культ Тенгри и Умай был не просто религией, а способом жизни, который определял, как человек относится к миру, к другим людям и к самому себе. Мужчина должен был быть как Тенгри — сильным, справедливым, мудрым, отцом и защитником. Женщина должна была быть как Умай — любящей, милосердной, терпеливой, матерью и хранительницей очага. Мужчина и женщина должны были быть вместе, как небо и земля, как Тенгри и Умай, и в этом союзе они находили полноту бытия. Тюркская семья строилась по этому образцу, и каждый член семьи знал своё место и свою роль. Мужчина принимал решения и защищал семью, женщина заботилась о детях и хранила очаг, и вместе они создавали тот мир, в котором можно было жить, любить, рожать детей, стариться и умирать, зная, что смерть — это не конец, а переход в иное состояние.

В одном тюркском предании рассказывается о том, как однажды Тенгри и Умай поспорили о том, кто из них важнее. Тенгри сказал: «Я важнее, потому что без меня не было бы закона, порядка и справедливости». Умай сказала: «Я важнее, потому что без меня не было бы жизни, любви и милосердия». Они спорили долго и не могли решить, кто прав. Тогда они обратились к звёздам, которые были свидетелями всего, что происходило в мире. Звёзды сказали: «Вы оба важны, вы оба нужны, вы оба едины, вы оба — космос». Тенгри и Умай согласились, обнялись и слились в одно, и это одно стало всем. Эта легенда — не просто сказка, а притча о том, что истина не в одной стороне, а в единстве противоположностей, и что мир держится не на борьбе, а на согласии.

Умай была не только богиней, но и символом, который воплощал всё, что делает жизнь возможной. Она была символом плодородия, любви, милосердия, прощения, надежды и возрождения. Без неё не было бы ни рождения, ни смерти, ни возвращения к жизни. Тенгри был символом власти, закона, порядка, справедливости, суда и вечности. Без него не было бы ни смысла, ни цели, ни направления. Вместе они составляли ту полноту, которая делает мир миром, а жизнь жизнью. И потому тюрки и монголы почитали их обоих, не противопоставляя одного другому, а видя в них единое целое, которое проявляется в двух лицах.

Когда европейские путешественники и миссионеры, попадавшие в степи в тринадцатом и четырнадцатом веках, пытались описать веру тартар, они часто не могли понять, как можно поклоняться небу и земле одновременно, и это непонимание порождало множество искажений. Плано Карпини, например, писал, что тартары поклоняются Cолнцу, Луне, огню, воде и земле, но не упоминал о Тенгри и Умай как о верховных божествах, потому что не смог разглядеть за внешними обрядами ту космологическую систему, которая лежала в их основе. Лишь много позже, когда европейские учёные начали систематически изучать тюркские и монгольские языки и тексты, стало ясно, что за поклонением стихиям скрывается стройная и глубокая космология, в которой небо и земля, Тенгри и Умай, занимают центральное место.

Умай была не просто богиней земли, а богиней самой жизни, которая проявляется во всём, что растёт, дышит и размножается. Она была в траве, которая зеленеет весной, в воде, которая течёт в реках, в детях, которые рождаются, в животных, которые приносят потомство. Она была в женщине, которая вынашивает и рожает ребёнка, и в мужчине, который оплодотворяет её. Она была во всём, что живёт, и во всём, что умирает, чтобы жить снова. Тенгри был не просто богом неба, а богом самого порядка, который проявляется в движении Солнца и Луны, в смене времён года, в чередовании дня и ночи. Он был в законе, который нельзя нарушить, в справедливости, которая рано или поздно восторжествует, в смерти, которая неизбежна, и в возрождении, которое неизбежно так же, как смерть. Вместе они были всем.

В монгольском эпосе «Гэсэр» есть эпизод, в котором богатырь поднимается на небо, чтобы встретиться с Тенгри и Умай. Он проходит через множество испытаний, и когда наконец достигает небесного чертога, он видит Тенгри, сидящего на троне из золота, и Умай, сидящую рядом с ним на троне из серебра. Тенгри спрашивает его: «Зачем ты пришёл?» Гэсэр отвечает: «Я пришёл, чтобы узнать, что такое жизнь и что такое смерть». Тенгри говорит: «Жизнь — это я, а смерть — это я, потому что я — закон, и всё, что происходит, происходит по моей воле». Умай говорит: «Жизнь — это я, а смерть — это я, потому что я — мать, и всё, что рождается, рождается от меня, и всё, что умирает, возвращается ко мне». Гэсэр слушает и не может понять, кто из них прав. Тогда Тенгри и Умай говорят ему в один голос: «Мы — одно. Небо и земля — одно. Жизнь и смерть — одно. Всё — одно. И ты — часть этого одного». Гэсэр понимает и возвращается на землю, чтобы рассказать людям о том, что узнал.

Этот эпизод — не просто литературный сюжет, а космологическое откровение, которое раскрывает суть тартарской веры. Мир един, и всё в нём связано, и нет ничего, что существовало бы отдельно от всего остального. Тенгри и Умай — это два аспекта одного целого, и человек, который понимает это, понимает и всё остальное. Он понимает, что жизнь и смерть — не противоположности, а две стороны одного процесса. Он понимает, что небо и земля — не разные миры, а один мир, который проявляется в разных формах. Он понимает, что он сам — часть этого мира, и что его судьба связана с судьбой всего сущего. И это понимание даёт ему силы жить, любить, рожать детей, стариться и умирать, зная, что смерть — это не конец, а начало, и что за порогом смерти его ждёт не пустота, а новая жизнь.

В тюркском эпосе «Манас» есть похожий эпизод, в котором богатырь встречается с Тенгри и Умай и получает от них благословение. Тенгри даёт ему меч, который разит врагов, а Умай даёт ему чашу с молоком, которое даёт силу и здоровье. Манас понимает, что меч без молока — это только оружие, а молоко без меча — это только пища, и что вместе они делают его непобедимым. Эта метафора — не просто поэтический образ, а космологическая формула, которая объясняет, что сила без милосердия — это тирания, а милосердие без силы — это слабость, и что только вместе они создают то, что делает жизнь возможной. Тенгри и Умай — это меч и молоко, закон и милость, смерть и жизнь, и человек, который принимает и то, и другое, обретает полноту бытия.

Культ Тенгри и Умай сохранился у многих народов, которые когда-то были частью Великой Тартарии, и следы его можно найти в обрядах, которые до сих пор живут в Сибири, в Центральной Азии и на Кавказе. Буряты, алтайцы, тувинцы, якуты, хакасы и многие другие народы почитают небо и землю как священные начала, и их обряды, хотя и были облечены в буддийские или мусульманские формы, сохранили свою первоначальную суть. Они приносят жертвы небу и земле, они молятся о дожде и урожае, они просят о детях и здоровье, и они знают, что небо и земля слышат их, потому что небо и земля — это не абстракции, а живые существа, с которыми можно говорить, как с отцом и матерью.

Глава 18. Культ Вечного Неба: как степь представляла себе мироздание

Вечное Небо не было богом в том смысле, в каком европейцы понимают это слово. У него не было ни лица, ни тела, ни голоса, ни имени, которое можно было бы произнести в молитве. Оно не рождалось, не умирало и не возрождалось. Оно просто было. Оно было всегда. Оно было везде. Оно было всем. Кочевник, который поднимал голову и смотрел вверх, видел не просто голубой или серый или чёрный свод, по которому плывут облака и движутся светила. Он видел силу, которая создала мир и которая управляет им. Он видел закон, который нельзя нарушить. Он видел порядок, который нельзя отменить. Он видел суд, который нельзя обжаловать. Он видел жизнь, которую нельзя прожить иначе. Он видел смерть, которую нельзя избежать. Он видел возрождение, которое нельзя остановить. Он видел всё. И он знал, что это всё — Вечное Небо.

Культ Вечного Неба не был религией в привычном смысле этого слова. У него не было храмов, не было жрецов, не было священных книг, не было обрядов, которые можно было бы совершать в определённое время в определённом месте. Он был везде и всегда. Кочевник не мог выйти из-под неба. Он не мог спрятаться от него. Он не мог уйти от него. Он жил под небом, он дышал небом, он смотрел на небо, он говорил с небом, он слушал небо. Небо было его домом. Небо было его родом. Небо было его предком. Небо было его богом. Небо было им самим.

Вечное Небо не было личностью. Оно не любило и не ненавидело. Оно не прощало и не наказывало. Оно не слышало молитв и не отвечало на них. Оно просто было. Но из этого «просто было» вытекало всё остальное. Если небо вечно, то и мир вечен. Если небо неизменно, то и закон неизменен. Если небо везде, то и порядок везде. Если небо всё, то и человек — часть всего. Если небо не имеет начала, то и мир не имеет начала. Если небо не имеет конца, то и мир не имеет конца. Если небо не имеет границ, то и мир не имеет границ. Если небо не имеет формы, то и мир не имеет формы. Если небо не имеет имени, то и мир не имеет имени. Если небо не имеет лица, то и мир не имеет лица. Если небо не имеет голоса, то и мир не имеет голоса. Если небо есть, то и мир есть. Если небо будет, то и мир будет.

Кочевник не молился Вечному Небу так, как христианин молится Богу или мусульманин молится Аллаху. Он не просил у неба дождя или урожая, победы или богатства, здоровья или долголетия. Он не ждал от неба чудес и не благодарил его за благодеяния. Он просто знал, что небо есть. И этого знания было достаточно. Оно давало ему силу. Оно давало ему мужество. Оно давало ему уверенность. Оно давало ему спокойствие. Оно давало ему смысл. Оно давало ему всё.

Ритуалы, связанные с Вечным Небом, были простыми и немногочисленными. Кочевник поднимал руки к небу, когда хотел показать, что говорит правду. Он поднимал чашу с кумысом к небу, прежде чем выпить её. Он выливал первую каплю кумыса на землю, чтобы почтить небо и землю. Он поднимал голову к небу, когда слышал гром. Он смотрел на небо, когда начинал важное дело. Он смотрел на небо, когда принимал решение. Он смотрел на небо, когда отправлялся в путь. Он смотрел на небо, когда возвращался домой. Он смотрел на небо, когда рождался ребёнок. Он смотрел на небо, когда умирал старик. Он смотрел на небо всегда. Потому что небо было всегда.

Клятва Вечным Небом была самой страшной клятвой. Тот, кто клялся небом и нарушал клятву, не мог избежать кары. Небо не наказывало его молнией и не посылало на него болезни. Небо просто отворачивалось от него. Оно переставало быть его небом. Оно становилось чужим небом. И человек, который терял своё небо, терял всё. Он терял защиту. Он терял покровительство. Он терял удачу. Он терял смысл. Он терял жизнь. Он терял смерть. Он терял возрождение. Он терял всё. Поэтому клятва Вечным Небом была нерушимой. Никто не смел её нарушить. Потому что никто не хотел потерять своё небо. Потому что никто не хотел остаться без неба.

Вечное Небо было не только религиозным понятием. Оно было и политическим понятием. Хан или каган правил не потому, что он был сильнее других, и не потому, что он был знатнее других, и не потому, что он был богаче других. Он правил потому, что Вечное Небо избрало его. Он правил потому, что Вечное Небо дало ему власть. Он правил потому, что Вечное Небо говорило через него. Он правил потому, что он был сыном Вечного Неба. И тот, кто противился хану, противился не человеку. Он противился Вечному Небу. А тот, кто противился Вечному Небу, был обречён. Небо не посылало на него молний. Небо просто переставало быть его небом. И он терял всё. Он терял землю. Он терял скот. Он терял жену. Он терял детей. Он терял жизнь. Он терял смерть. Он терял возрождение. Он терял всё.

Чингисхан понимал это лучше, чем кто-либо другой. Он не называл себя богом. Он не говорил, что он равен Вечному Небу. Он говорил, что он — сын Вечного Неба. Он говорил, что Вечное Небо избрало его, чтобы объединить все народы под своей властью. Он говорил, что Вечное Небо дало ему силу, чтобы покарать неправедных и наградить верных. Он говорил, что Вечное Небо ведёт его по пути, который ведёт к созданию единого мира. Он говорил, что этот мир будет миром порядка и справедливости. Он говорил, что этот мир будет миром, в котором каждый человек займёт своё место. Он говорил, что этот мир будет миром, в котором каждый человек будет знать свой закон. Он говорил, что этот мир будет миром, в котором каждый человек будет знать свой путь. Он говорил, что этот мир будет миром, в котором каждый человек будет знать своё небо. Он говорил, что этот мир будет миром Вечного Неба. И он создал этот мир. И он создал его на земле. И он создал его на небе. И он создал его в сердцах людей. И он создал его в памяти народов. И он создал его в истории. И он создал его в вечности.

Вечное Небо было не только политическим понятием. Оно было и нравственным понятием. Всё, что происходило в мире, происходило по воле Вечного Неба. Если человек рождался, это было потому, что Вечное Небо дало ему жизнь. Если человек умирал, это было потому, что Вечное Небо забрало его жизнь. Если человек был счастлив, это было потому, что Вечное Небо наградило его. Если человек был несчастен, это было потому, что Вечное Небо наказало его. Если человек побеждал, это было потому, что Вечное Небо помогло ему. Если человек терпел поражение, это было потому, что Вечное Небо оставило его. Всё было волей Вечного Неба. И человек не мог изменить эту волю. Он мог только принять её.