Хулио Сиберито

Легенда о Махатме пользовалась таким успехом, что, когда Учитель однажды ночевал в мастерской одного томского художника-рериховца, разыгралась курьёзная сцена. Ночью художник в длинной рубахе прокрался к спящему Учителю и начал осторожно разматывать на нём шарф. Застигнутый и слегка заподозренный в дурных намерениях, он объяснил, что искал на горле Учителя знак Шамбалы — треугольник из трёх родинок, форменное отличие воплощённых Махатм. Вместо треугольника он нашёл шрам, долго в него вглядывался, побледнел и сказал, что это ещё выше Шамбалы. Учитель замотал шарф, перевернулся на другой бок и посоветовал ему искать треугольники в геометрии. Эти и подобные басни, разумеется, не заслуживают никакого доверия.

Учитель родился, по его словам, в 1897 году в городе у тёплого моря, название которого он каждый раз произносил по-разному: то с ударением на первом слоге, то на последнем, то вовсе заменял его словами «ну, вы знаете, там ещё лестница». Был ли он крещён, и в какой вере, я не знаю. Когда его спрашивали о вероисповедании, он отвечал: «Принадлежу к той же конфессии, что и господин полицмейстер», — и никто из полицмейстеров ни разу не решился уточнить, к какой именно. Я полагаю, что ребёнком он был пытливым и неудобным. Так, мне известно, что пяти лет он продал соседу-бакалейщику его же собственную кошку, желая познать, что такое собственность, и остался вполне удовлетворён опытом, потому что бакалейщик заплатил. Два года спустя, усомнившись в существовании небесной бухгалтерии, он прокрался в церковь, вскрыл гвоздём кружку для пожертвований и нашёл в ней не столько медяки, сколько чужие долговые расписки, засунутые туда прихожанами в надежде, что Господь погасит. Опыт этот его окончательно успокоил.

В шестнадцать лет он влюбился, стал глядеть на звёзды и думать о вечности. Но, испытав кое-какие временные услады, о звёздах и о вечности забыл, от девицы спешно удалился и раз навсегда потерял вкус к тому, что люди зовут любовью. К счастью, девушка вскоре утешилась и вышла замуж за подрядчика. Узнав об этом, Учитель послал единственной отмеченной им в жизни женщине свадебный подарок — дюжину стульев гамбсовской работы, полученных им при обстоятельствах, о которых он не любил распространяться. Стулья, по его словам, были ореховые, с гнутыми ножками и обивкой в английский цветочек. «С тех пор, — говорил он, — я отношусь к мебели с подозрением. В мебели всегда что-нибудь зашито».

Дальнейшие годы окутаны туманом. Известно, что в Гражданскую войну он оказался в Сибири — как, он не объяснял, — и что первым его самостоятельным делом здесь было пресечение анархии на просёлке под Новониколаевском. Весной 1918 года, когда эсеры и областники только что провозгласили независимость, но ещё не успели обзавестись таможней, Учитель, выпив жбан крепкой браги, провёл каблуком черту поперёк дороги и сказал толпе мешочников, возвращавшихся с хлебом из степи: «С сегодняшнего дня здесь государственная граница Сибирской республики. Никто из вас не перейдёт её, не уплатив пошлины. Вытаскивайте сало!» Мешочники были жадны, но законопослушны, и при одних словах «государственная граница» готовы были отдать всё на свете, лишь бы не нарушить закона. Через час Учитель шёл по степи с мешком сала, ведром мёда и полудюжиной золотых десяток. Правительство учредило таможню только три месяца спустя, так что Учитель любил говорить, что сибирская таможня — его изобретение, украденное у него Временным Сибирским правительством без выплаты авторского вознаграждения. Об этом происшествии я слышал от отставного таможенного досмотрщика, который был тогда мешочником и сам отдал Учителю полпуда сала, а впоследствии, поступив на службу, всю жизнь брал пошлину по его методу.

Что было с Учителем дальше, я знаю лишь по слухам, которые сам он ни подтверждал, ни опровергал. Говорили, что в двадцатые годы он ездил по Сибири под разными именами и занимался делами, о которых наш уголовный кодекс высказывается довольно определённо. Говорили даже — и это самая вздорная из всех историй, — будто в двадцать седьмом году он искал по всей республике, от Омска до Алтая, дюжину гамбсовских стульев, в одном из которых тёща какого-то омского помещика зашила брильянты; будто нашёл всё, кроме брильянтов, и чуть не лишился жизни от руки своего компаньона. Рассказывали ещё, что в начале тридцатых у него был миллион, честно отнятый у одного подпольного миллионера. Будто бы он не сумел истратить его в правовом государстве, потому что на всякую покупку свыше двадцати долларов требовалось предъявить паспорт и заполнить декларацию по форме № 6, а паспорта у него не было. Будто бы, усиленно работая, он за полгода сумел истратить лишь сорок тысяч, а остальное потерял на маньчжурском берегу, куда бежал с миллионом из республики, слишком уважающей закон. Я передаю эти басни, потому что их передают все, но, разумеется, не придаю им значения. Человек, который искал брильянты в стульях, а потом не смог потратить миллион, — это не биография, а анекдот, причём не самый смешной. Когда я однажды пересказал всё это Учителю, он долго смеялся и сказал, что, если бы с ним действительно случилась хоть половина этого, он написал бы два романа, а не ждал бы, пока их напишет кто-нибудь другой.

Достоверно мне известно другое. Учитель воевал. Он сам признавался, что делал это «без всякого энтузиазма, исключительно из любопытства»: ему интересно было посмотреть, может ли республика, в которой все три правящие партии неотличимы друг от друга, выиграть хоть одну войну. Он ходил с сибирскими частями против атамана Семёнова в Забайкалье и против Калмыкова на Уссури. В двадцать первом году был под Ургой, когда сибиряки выбивали Унгерна из Монголии. Там его храбростью, находчивостью и талантом к переговорам с монгольскими князьями был восхищён генерал Пепеляев. Сам Учитель вспоминал об Урге неохотно. Он рассказал мне только, что однажды стоял у стенки в ожидании расстрела унгерновцами и испытал вместо описываемой поэтами торжественности сильную скуку и желание выпить чаю. После этого случая он, по его словам, уже ничего на свете не боялся, кроме скуки и плохого чая. Генерал Пепеляев предлагал ему остаться в армии и даже обещал роту. Но воевать с атаманами, разбивать их по одному и смотреть, как Япония присылает нового, оказалось делом однообразным и скучным. После седьмого атамана Учитель снял бело-зелёные петлицы и уехал — куда, никто не знает.

В тридцать втором году, после событий, о которых будет сказано ниже, Учитель получил наконец сибирский паспорт, — во Владивостоке, отстояв в очереди, по его словам, «дольше, чем стояли в очереди за счастьем все поколения русской интеллигенции». И сразу, как будто паспорт открыл в нём новые шлюзы, занялся различными научными изысканиями. Он поступил на заочное отделение юридического факультета Томского университета и окончил его за три года вместо пяти, потому что, по его словам, юриспруденция есть не что иное, как упорядоченное изложение способов обходить юриспруденцию, а эти способы он изучил на практике раньше, чем профессора — в теории. На восточном отделении он изучал японский язык, «исключительно для того, чтобы читать меню в ресторане при японской торговой миссии». В шахматном клубе на Почтамтской он брал уроки у Алехина, который в те годы держал в Томске шахматные курсы, и однажды свёл с ним партию вничью, после чего Алехин месяц ходил мрачный и учил студентов только защите.

Учитель изучил римское право, бухгалтерию, геологию нефтяных месторождений (по его словам, «исключительно для того, чтобы американцы не обманывали меня в разговорах»), технику фотографии, сплав леса, японскую каллиграфию, игру на балалайке, переплётное дело и способы добычи лиственничной серы. Он с исключительной лёгкостью овладевал языками. Вот на каких он говорил совершенно безукоризненно: русский, украинский, турецкий (на котором, впрочем, никто в Сибири не мог его проверить), английский, немецкий, японский, испанский, бурятский и казахский. Десятки других языков и наречий он знал вполне корректно, в том числе сибирское, на котором, к моему великому стыду, изъяснялся свободнее меня.

Все эти занятия, однако, его не удовлетворяли. После длительных раздумий он решил — это было 1 марта 1932 года, — что республика обречена, и что бороться с её гибелью бессмысленно, а надлежит всячески холить её язвы, чтобы они стали видны всем. В этот день, как мне удалось установить, Учитель пытался пересечь маньчжурскую границу, и японские пограничники, только что ставшие пограничниками государства Маньчжоу-го, обобрали его до нитки в первый же час существования этого государства. «Я понял тогда, — говорил он мне, — что демократия — это то, что существует, пока у соседей не дошли руки. А руки у соседей дойдут, как только кончатся бумаги в нашей согласительной комиссии. Значит, через год, самое позднее через два». Таким образом, этот день является датой постижения Учителем своей миссии — быть великим Пророком гибели. Сам он называл это скромнее: «консультант по крушениям».

Начало его деятельности ознаменовалось неудачей. Учитель был тогда слишком молод для пророка (ему не было и сорока) и слишком верил в силу прямого слова. Он вздумал действовать наивным путём убеждения и весной тридцать шестого года выступил по Томскому радио в передаче «Беседы о гражданственности», куда его пригласили как свежего выпускника юридического факультета. Вместо беседы о правах присяжных заседателей он сказал в микрофон: «Граждане, республика рухнет через два года. Запасайтесь чемоданами. Хороший чемодан — это единственная конституция, которую никто не сможет отменить». Все решили, что это реклама новой чемоданной фабрики в Новосибирске, и на следующий день спрашивали в магазинах, где продаются «конституционные» чемоданы. Но один чиновник Министерства финансов, человек нервный и начитанный, понял его буквально, скупил за неделю все чемоданы в Томске, сложил в них облигации займа индустриализации и уехал — не в Харбин, не в Шанхай и не в Америку, а в Нарым, к родственникам, рассудив, что туда никакие соседи не доберутся. Радиостанция передачу закрыла. Согласительная комиссия завела дело о «распространении панических сведений по радио», заслушала три доклада и передала дело в подкомиссию, где оно лежит по сей день. А Учитель, не желая участвовать в подобных провинциальных идиллиях, осенью того же года сел во Владивостоке на пароход «Ермак», вёзший в Испанию сибирские винтовки для республиканцев «по линии кооперативной помощи братскому народу», и отплыл в Европу, где почва для его деятельности была более благодарной. Там, в Барселоне, его впервые назвали Хулио Хуренито, — что он делал в Испании и почему вернулся, я узнал много позже. Через несколько месяцев после его возвращения я встретился с ним в «Европе» и стал его первым учеником.

Вот всё, что я знаю о первых сорока годах жизни Учителя. Мне хочется кончить эту главу словами любви к земле, родившей великого человека. Две земли будет чтить далёкое потомство: город у тёплого моря, где он родился, и Сибирь, которой он отдал свои лучшие годы, хотя и уверял, что отдал их ей по ошибке, как отдают извозчику вместо гривенника золотой пятирублёвик. Два города будут вечно манить к себе паломников: безымянный город у тёплого моря с его знаменитой лестницей и маленький, грязный советский городок, где Учитель кончил свои дни и который я назову в своё время.

Я никогда не был у тёплого моря, но глубоко люблю этот священный для меня край. Я люблю его по рассказам Учителя: белые дома, спускающиеся к порту, каштаны, акации, биндюжников, контрабандистов, мадам, торгующих на Привозе бычками, и солнце, о котором в Томске в марте нельзя даже мечтать. На долю этого города выпала честь быть колыбелью Учителя. С глубоким уважением я повторяю имена людей, которых Учитель знал в дни своей сибирской юности: генерала Пепеляева, адмирала Колчака и начальника его канцелярии Гинса, художника Гуркина, шахматиста Алехина, капитана Бурдукова, коменданта станции Чита. Если эта книга дойдёт до них, пусть они с доверием примут слова уважения и признательности. И если кто-либо из прочитавших мою книгу познает счастье увидеть наяву город у тёплого моря, пусть он за меня поцелует его знаменитую лестницу — все её ступени, сколько бы их ни было.

Глава третья. Доллары и Библия. — Три дня мистера Пибоди

Несколько дней спустя, рано утром, ко мне пришёл Учитель и, даже не поздоровавшись, протянул номер «Сибирской жизни» с отчёркнутым объявлением. В отделе «Разное», между рекламой нового средства от ящура для коров («Ящур — не приговор! Порошок доктора Штерна») и письмом какого-то Поля к напрасно ревнующей его «кисоньке», которой он верен до гроба и до получения жалованья, было напечатано нижеследующее.

АМЕРИКАНСКОЕ ОБЩЕСТВО ХРИСТИАНСКОГО ПРОСВЕЩЕНИЯ ТУЗЕМЦЕВ СИБИРИ (НЬЮ-ЙОРК — ЧИКАГО — САН-ФРАНЦИСКО) совместно со «СТАНДАРД ОЙЛ КОМПАНИ ОФ НЬЮ-ДЖЕРСИ» ИЩЕТ деятельных миссионеров в различные губернии республики, а также агентов по продаже патентованных керосиновых ламп. Являться в гостиницу «Россия» к мистеру ПИБОДИ.

«Ты понимаешь, как это кстати», — сказал Учитель. В первый же вечер, после облепиховой, он стал говорить мне «ты», дружески и вместе с тем повелительно.

Через полчаса мы уже сидели в номере мистера Пибоди, лучшем в «России», с видом на Почтамтскую и на тумбу с плакатом «Враг слушает!». Лицо у мистера Пибоди было широкое, плоское, упитанное и ничего особенного не выражало. Зато у него были необычайные ноги в носатых рыжих ботинках. Они лежали на двух вращающихся пюпитрах, несколько выше уровня головы, и от них пахло дорогой ваксой и керосином. Мистер Пибоди одновременно читал Библию, диктовал стенографистке письмо министру путей сообщения Устругову, слушал по телефону цены на нефть в Тульсе, ел яйцо всмятку, курил толстую сигару и разглядывал фотографию полногрудой актрисы из «Дальвостоккино». Для этого к его креслу, напоминавшему зубоврачебное и выписанному из Чикаго через Сиэтл и Владивосток, были приделаны станки, трубки, автоматические держатели в форме дамских пальчиков и целая клавиатура непонятных мне кнопок. Подобное времяпрепровождение, естественно, налагало свой отпечаток на мистера Пибоди. Впоследствии я заметил, что приёмы разговора по телефону он применяет и в обычной беседе. Как-то вечером, сидя один в ресторане «Европа» и скучая, он отрывисто гаркнул проходившей мимо певице: «Алло! Женщина? Это я, мистер Пибоди. Свободны? Хотите со мной? Алло! Представьте смету. Даю ужин и десять долларов. Живыми». Иногда он чувствовал необходимость нажимать кнопки, и эта вполне понятная привычка неприятно отражалась на окружающих. Но в общем это был человек скорее воспитанный, и он любезно принял нас, тотчас посвятив Учителя в сущность своих намерений.

Прожив достаточное число лет в Америке, по рассказам приезжавших и по газетным статьям мистер Пибоди узнал, что Сибирь лишена нравственности и организации. Два могучих рычага цивилизации — Библия и керосин — не идут здесь рука об руку. Сибиряки читают Библию при свечах, а то и при лучине, а американский керосин покупают неохотно, утверждая, что «свой у них под ногами, только руки не доходят». Мистер Пибоди понял, что Америка должна отплатить благодарностью за тот великий момент, когда атаман Ермак, известный на всей Волге разбойник, прежде чем зарезать первого татарина, пробормотал молитву и тем положил начало торжеству креста за Уралом. Ныне пришла очередь Америки спасать одичавшую Сибирь. Для проведения этого в жизнь мистер Пибоди организовал акционерное общество с весьма солидным капиталом и, приехав в Томск, начал разрабатывать план. Сообщив это Учителю, он стал нажимать наиболее мелкие кнопки и, вынимая из выскакивающих папок различные проекты, читал их нам. Некоторые из них мне запомнились, и я приведу их здесь, к сожалению, без цифр и чертежей.

Необходимо прекратить в Сибири пьянство и обжорство не одними только мерами акцизного обложения. Для этого надо оградить нестойкие души от соблазнов, напоминая им о благах вечных. Общество изготовляет световые рекламы, работающие на керосиновых лампах «Стандард»: над маслобойнями вывешиваются огненные надписи «Не маслом единым жив человек», над пельменными — «Блаженны алчущие», над магазинами готового платья — «Не заботьтесь, во что одеться», над Сибирским торговым банком — «Не собирайте себе сокровищ на земле» и т. д.

Обязать содержательниц домов свиданий на Ямской улице поставить в заведениях автоматы с необходимыми для гигиены принадлежностями. На пакетиках должно быть напечатано: «Милый друг, не забывай о своей чистой и невинной невесте». Эти аппараты, по словам мистера Пибоди, были делом весьма доходным, ибо, обходясь в сорок рублей, приносили в среднем до ста двадцати рублей в месяц чистой прибыли.

Докладная записка министру юстиции Сибирской республики. Побывав несколько раз в Томском окружном суде на открытых заседаниях с присяжными, мистер Пибоди с радостью констатирует большое стечение публики и остро развитое чувство справедливости, выражающееся в нескрываемом энтузиазме при зачтении обвинительного акта. Он отмечает предприимчивость мелких торговцев, продающих у здания суда кедровые орехи, морс и даже игрушки для ребят, которых приводят умные и энергичные матери. Но мистер Пибоди удивляется, почему такого рода празднества не использованы для нравственной пропаганды, и, вполне понимая некоторые особенности сибирской светской власти, предлагает предоставить это его обществу. В зале суда — передвижные трибуны с платой, доступной даже трудящимся. Буфет. Магазин, в котором, кроме обычных товаров, продаются фотографии подсудимых до и после вынесения приговора, духовные книги и, наконец, прокат биноклей. После официальной части — кинематографический сеанс «Детство преступника и порядочного человека». Первый шалит, потом крадёт, потом не платит налогов, потом не голосует на выборах, потом попадает на скамью подсудимых; второй — мальчик-пай, копит гривенники на сберегательную книжку, покупает облигации займа индустриализации, женится, получает выигрыш и тенистую могилу на Вознесенском кладбище. Засим короткая проповедь, которая может удовлетворить запросы и светской части общества: преступник забыл о школе, о своих обязанностях как избирателя и налогоплательщика, о высшем существе — «Республике». Для разъезда — «Молитва девушки» и гимн.

Предвидя после японских и советских пограничных инцидентов неизбежность войны, мистер Пибоди опасался истребления сибирских христиан и потому предлагал Сибирской республике озаботиться созданием туземных войск из подопечных народов — монголов, тувинцев, казахов. Насильственное вылавливание взрослых из улусов он находил жестоким и, главное, непрактичным. Опыт американских скотоводческих ранчо подсказывал идею питомников: отбираются наиболее плодовитые семьи, и через двадцать лет республика имеет войско, совершенно готовое к употреблению, «они дешевле, и их не жалко», — не нарушая при этом ни нравственных чувств, ни экономических интересов собственного населения.

Ознакомив нас с этими оригинальными и смелыми проектами, мистер Пибоди пожаловался Учителю на косность Сибири. Министр юстиции не ответил ему. Во многих домах свиданий на Ямской поставлены его аппараты, но нравоучительные надписи тщательно замазаны дёгтем, а кое-где добавили неприличные рисунки. Световую надпись над Сибирским торговым банком ночью разбили какие-то злоумышленники, вероятно анархисты. Но больше всего мистер Пибоди обижался за четвёртый проект. Он отослал его в «Сибирскую жизнь», и газета, к его удивлению, напечатала записку целиком, под заголовком «Американская забота о сибирских народах». На следующий день в редакции было сорок три письма. Профессор Томского университета, областник старой школы, напомнил, что Ядринцев полвека назад написал целую книгу о вымирании сибирских инородцев от водки, сифилиса и купеческих долгов и что сибирское областничество с того и началось, что не считало остяка и алтайца скотом. Монгольское представительство в Томске прислало ноту. Художник Гуркин, глава Каракорумского округа, прислал телеграмму из одного слова, которое редакция не решилась напечатать. Казахский поэт из Семипалатинска ответил стихами, и они, говорят, были лучше всего, что написал за свою жизнь мистер Пибоди. Согласительная комиссия, впервые за свою историю, единогласно и без всяких «собственных мотивов» осудила проект в тот же день. Мистер Пибоди так и не понял, что произошло. «У нас в Оклахоме, — говорил он, — эта идея никого бы не обидела». Учитель ответил, что у них в Оклахоме индейцев для этого уже почти не осталось.

Поэтому мистер Пибоди решил с помощью газетных объявлений подыскать энергичных, опытных агентов, знающих местные условия.

Кроме того, у мистера Пибоди было ещё одно дело, о котором он говорил вполголоса, но с особой теплотой. «Стандард Ойл» финансировала Сибирское геологическое изыскательское общество, которое вело разведку нефти на Оби и в Нарымском крае. Финансировала щедро, но с одним условием: геологам выплачивалась премия не за найденную нефть, а за обоснованное заключение о её отсутствии. «Алло! Вы понимаете? — говорил мистер Пибоди. — Отрицательный результат — это тоже наука. Если нефти нет, Сибирь будет вечно покупать наш керосин, и мы вечно будем нести ей свет. Если же какой-нибудь фанатик её найдёт, это будет катастрофа для цивилизации, для христианства и для наших акционеров. Мы платим за науку. Мы платим за правильную науку». Один упрямый старик в Томском университете, по фамилии Усов, от премий отказывался и продолжал искать. Мистер Пибоди называл его «этот геологический Иов».

Учитель, высказав свой восторг перед активностью и революционностью идей мистера Пибоди, скромно, но не без достоинства указал на свой опыт: юридический диплом, знание местных условий, японского языка и геологии нефтяных месторождений, а также на то, что в Сибири его знают все, а он — всех. Его краткая речь произвела на мистера Пибоди столь сильное впечатление, что тот, отбросив яйцо и не дослушав цен на нефть в Тульсе, воскликнул: «Вы тоже великий человек! Алло? Вы будете моим консультантом по Сибири. Издержки и прочее. Алло? Представьте смету».

Откланявшись, мы вышли. Глубокая пропасть лежала между сегодняшним днём и вчерашним. Всё утративший, я уже не принял мистера Пибоди за шпиона, несмотря на его телефонную манеру, кнопки и проекты. Всё же он показался мне отвратительным и куда более опасным, чем все махатмы Общества друзей Шамбалы. Я сказал об этом Учителю. Учитель со мной согласился: «Конечно, он отменно гнусен. Но я выбираю учеников не по реакции на них моего раздражительного пищевода, а по степени их полезности для дела. Чтобы ты понял, какая сила скрыта в этом человеке, мы проведём с ним три ближайших дня. Смотри и учись. Это поучительнее, чем все учебники политической экономии, которые ты не дочитал».

Учитель, как всегда, ты был прав! Что все проповеди Кропоткина и все обличения Толстого по сравнению с этими тремя днями, где главные роли играли часовая стрелка и маленькая синяя чековая книжка в боковом кармане мистера Пибоди? Они прошли, быстрые и неумолимые; воспоминания о них напоминают фильм.

Вторник. После завтрака, в час дня, мистер Пибоди едет на выставку Томского общества любителей художеств в Доме науки. Среди прочих его внимание останавливают картины Давида Бурлюка. Отец российского футуризма, автор «Пощёчины общественному вкусу», в девятнадцатом году бежал от большевиков через Урал, собирался плыть в Америку через Японию, но застрял во Владивостоке, потом в Томске, и так в Сибири и остался, потому что в Сибири, по его словам, «вкус ещё не настолько общественный, чтобы ему нельзя было дать пощёчину». На выставке висят его «Сибирская Венера с примусом», «Томь в тридцати измерениях» и «Портрет согласительной комиссии» — двенадцать одинаковых квадратов, разделённых трещиной. Сам Бурлюк стоит рядом, огромный, в жёлтом жилете, с лорнетом у здорового глаза и с нарисованной на щеке рыбкой. Учитель объясняет. Мистер Пибоди возмущён.

«Это грубый материализм! Алло? Безнравственность! Падение духа! Я понимаю примус в руках у Мадонны. Одухотворённый примус. Но вы говорите “форма”, “фактура”, “сдвиг”? Алло! Растление! Покупаю».

Вынимает чековую книжку. Скупает у общества все полотна Бурлюка. Три часа дня. Сияющий художник привозит мистеру Пибоди остальные картины из своей мастерской на Воскресенской горе. Тридцать одна штука. Снова чек. Засим немедленно, на глазах у Бурлюка, два гостиничных коридорных режут картины на мелкие кусочки.

«Алло, мистер Бурлюк, вы должны оставить это искусство. Вот это прекрасно и нравственно. — Он показывает на висящую у него в номере репродукцию: синие горы, лиловый закат, луна, как блин. — Это не Бурлюк, это… как его?»

Учитель подсказывает: «Рерих».

«На деньги, полученные от меня, купите небольшой магазин или займитесь продажей моих керосиновых ламп. Алло? Возражения бесполезны. Всё, что вы будете писать, я буду скупать через моих агентов и немедленно уничтожать. Протестовать? Но это моя собственность. Куплено. Что хочу, то и делаю. Доллар, мой друг, высшая сила. Доллар и Библия».