Море помнит долги

Я вышла на середину. Корантен — с другой стороны. Мы остановились в двух шагах друг от друга, как положено, и поклонились.

Он не смотрел на меня. Его лицо было холодным, неподвижным, и я подумала, что он и правда очень хорошо умеет ненавидеть. А потом мы шагнули навстречу друг другу, и он взял мою руку — в перчатке, едва касаясь пальцами, — и повёл.

Танец свидетельницы медленный. В нём много поворотов и мало прикосновений: только руки, только пальцы, никогда ближе. Мы двигались по кругу, и зал плыл вокруг нас — свечи, лица, шелка, — и я старалась смотреть поверх его плеча, на стену, на гирлянды из вереска, куда угодно, только не на него.

— Ты наступила мне на ногу, — он прошептал, почти не шевеля губами, на третьем повороте.

— Не наступила.

— Наступила. На левую. Не дёргайся, все смотрят.

— Я не дёргаюсь.

— Дёргаешься. Как на Гуэрне, — он развернул меня под рукой, медленно, и снова поймал мою ладонь. — Нас учили этому танцу в детстве. Отец заставлял, говорил, что пригодится на вечере обручённых. Я думал, что танцевать его буду с какой-нибудь старой свидетельницей с белыми бровями.

— Ну и как, разочарован?

— Пока не решил.

Я чуть не рассмеялась и прикусила губу. Мы сделали ещё один круг. Музыка шла медленно, скрипки тянули одну долгую ноту, и мы стояли рука к руке, лицом к лицу, — так полагалось по танцу на счёт до шести.

— Я знаю, как вытащить твоего брата, — он выдохнул это на счёт «три», тихо, глядя мне в глаза, и на счёт «шесть» уже снова смотрел поверх моей головы. — Завтра. На рынке, в полдень. Приходи.

— Как ты это сделаешь?

— Увидишь сама.

Мы разошлись на поворот. Гильдас смотрел на нас со своего места, сложив руки на груди. Леонор у окна стояла неподвижная, тёмная, со слишком прямой спиной. И мать-настоятельница в кресле у камина не сводила с нас глаз.

Последний поворот. Корантен довёл меня до края круга, поклонился и отпустил мою руку — чуть позже, чем полагалось по танцу. Совсем чуть-чуть. Никто, кроме меня, этого не заметил.

Я повернулась к Леонор.

С ней танец шёл иначе. Леонор двигалась легко, правильно, без единой ошибки, как будто танцевала его каждый день, и лицо у неё было спокойным и вежливым. Только на повороте, когда мы оказались лицом к лицу, она сказала совсем тихо:

— Мне нужно с тобой поговорить. Наедине. После.

— О чём?

— Не здесь.

Я соединила её руку с рукой Корантена посреди зала, под взглядами ста гостей, и отошла. Они стояли рядом, держась за руки, и не смотрели друг на друга. Гости захлопали. Гильдас поднял кубок. А я стояла у края круга, и ладонь у меня под перчаткой горела словно я держала в ней горячий янтарь.

Едва гости снова рассыпались по залу, ко мне через толпу протиснулся Гильдас с кубком в руке. Он не дал мне отойти к стене, встал рядом так, чтобы нас видели все, и поднял кубок.

— Прекрасно, свидетельница! — он говорил громко, весело, для зала. — Вы так хорошо их связали, что, кажется, нить уже прояснилась. Или я ошибаюсь?

Вокруг засмеялись. Кто-то из гостей захлопал.

— Нить проверяется в день Прилива, мастер Кермарек, — я ответила так же громко. — У Маяка. Как велит устав.

— Ох уж этот устав, — он покачал головой, будто я была упрямым ребёнком, и наклонился ко мне, понизив голос так, чтобы слышала только я. — Сестра Бенуаза передаёт, что ваш брат здоров. Пока. Ему повезло со старшиной. Ле Мэн — человек мягкий, он даст мальчику дотянуть до Прилива, не нагружая его сверх меры. Если, конечно, ничего не изменится.

Он выпрямился, улыбнулся залу и пошёл дальше, к гостям, раскланиваясь налево и направо. А я стояла с пустыми руками, и мне казалось, что все сто человек в зале видят, как у меня дрожат пальцы.

* * *

Леонор нашла меня через склянку, в зимнем саду — длинной стеклянной галерее на западной стороне дома, где Кермареки выращивали в кадках какие-то заморские деревья с тёмными блестящими листьями. Здесь было тепло, влажно и пусто: гости остались в зале, а слуги бегали по лестницам с подносами.

— Сядь сюда, — Леонор указала на скамейку между двумя кадками. Сама осталась стоять.

Я села. Она долго молчала, глядя на тёмное стекло, за которым внизу лежали копанки, невидимые в ночи.

— Ты знаешь, кто пишет отцовские письма? — спросила она вдруг.

— Секретарь, наверное.

— Его зовут Эмиль Гарек, — Леонор не повернулась ко мне. — Он у отца шесть лет. Сын учителя из Среднего города. У него самый красивый почерк в Кер-Ис-Море, и он знает наизусть все свитки вашего устава, и ещё четыре языка, и он смеётся, когда я несу глупости, а несу я их только при нём.

Я молчала. Я уже поняла, о чём она, и не знала, что сказать.

— Это он нашёл двенадцатую строку, — Леонор наконец повернулась. — За одну ночь. Отец велел ему, и он нашёл. А потом пришёл ко мне и сказал: «Твоя свидетельница очень смелая или очень глупая. Я пока не понял». Я сказала, что ты была и тем, и другим с шести лет.

— Леонор, послушай…

— Подожди. Дай я договорю, а то не решусь никогда, — она глубоко вздохнула. — Я выйду за Ардуэна в день Прилива. Это долг, я это знаю. Город, обет Аэлиз, море, всё это. Я выйду. Но брак, заключённый обетом, можно распустить. Устав, пятый свиток. По согласию обеих сторон, перед той же свидетельницей. Через год или два, когда Прилив пройдёт и все про это забудут. Ардуэн вернёт себе имя и половину отцовских долгов прощёнными, а я получу… — она замолчала. — Я получу право выйти за кого захочу.

— За Эмиля Гарека.

— За Эмиля Гарека, — Леонор произнесла это словно впервые позволила себе сказать вслух. — Отец, конечно, будет в ярости. Но к тому времени он ничего не сможет сделать. Распущенный обет — это закон.

Я сидела на скамейке и смотрела на неё. На её прямую спину, на руки, сжатые так, что побелели пальцы. На лицо, по которому впервые за весь вечер что-то было видно.

— Зачем ты рассказываешь это мне?

— Потому что ты будешь той свидетельницей, — Леонор присела рядом со мной на край скамейки. — Через год или два. Роспуск заверяет та же свидетельница, что принимала обет. Или её преемница, если её нет. Мне нужно знать, что ты согласишься. И чтобы Ардуэн не отказал. А с ним я говорить не могу: он смотрит на меня словно я — одна из отцовских мух в янтаре.

— Ты хочешь, чтобы я поговорила с ним?

— Я хочу, чтобы ты сказала мне, можно ли с ним договориться, — Леонор смотрела мне прямо в глаза. — Ты его знаешь. Я видела, как вы танцевали.

У меня похолодело внутри.

— Мы танцевали танец свидетельницы.

— Вы танцевали его словно знаете друг друга десять лет, — голос у неё был ровным. — Отец этого не заметил, он смотрит только на деньги. Матушка Ортанс, по-моему, обратила внимание. А я — точно. Не бойся, я никому не скажу. Мне незачем. Мне просто нужно знать, могу ли я на него рассчитывать.

Ответа у меня не было. Я не могла сказать ей правду. Не могла объяснить, что распускать окажется нечего, потому что никакого обета нет и не будет, потому что бусина Корантена останется холодной в день Прилива так же, как десять дней назад. Что через тридцать дней, если ничего не изменится, я встану на круг Аэлиз и скажу «не вижу», и её жениха поведут к Камню Возврата, а её саму, может быть, выдадут за двоюродного племянника отца с левого берега.

— С ним можно договориться, — я говорила медленно, выбирая каждое слово. — Он держит то, что говорит. Если он согласится, он не отступит.

— Без янтаря?

Я вздрогнула.

— Что ты сказала?

— Ты сказала это словно проверила, — Леонор смотрела на меня очень внимательно. — Без нити. Без печати. Как будто просто знаешь.

— Я… — у меня перехватило горло. — Да. Просто знаю.

Леонор долго молчала. Потом встала, разгладила синий подол.

— Ты изменилась, — она произнесла это тихо, глядя на меня сверху вниз. — Та девочка в сарае никому не верила на слово. Даже мне.

— Тебе верила.

— Нет. Ты просто не хотела, чтобы я ушла. Это не одно и то же, — она пошла к выходу из галереи и остановилась у двери. — Отец знает про твоего брата. Это он велел Ле Мэну потребовать обет. Я узнала вчера, от Эмиля. Мне жаль. Я ничего не могу сделать, у меня нет своих денег, всё отцовское. Но я хочу, чтобы ты знала, что я не с ним в этом.

— А в чём ты с ним?

— В том, что город должен стоять, — Леонор обернулась. — А в остальном — посмотрим.

Она ушла. Я сидела в зимнем саду среди чужих деревьев и думала о том, что меня только что спросили, можно ли верить Корантену Ардуэну, — и я ответила «да» быстрее, чем успела подумать.

* * *

Домой мы ехали за полночь. Ортанс почти всю дорогу молчала, закрыв глаза, и я решила, что она спит. Коляска скрипела, жаровня в ногах остывала, за окном тянулись тёмные дома Среднего города.

У ворот Янтарного двора, когда лакей уже взялся за дверцу, мать-настоятельница вдруг сказала, не открывая глаз:

— Ты хорошо танцевала.

— Спасибо, матушка.

— Слишком хорошо, — Ортанс медленно открыла глаза и посмотрела на меня. — Для девушки, которая ненавидит своего партнёра.

Она подала руку лакею, чтобы он помог ей выйти, и больше ничего не сказала. А я ещё долго сидела в остывшей коляске, не в силах пошевелиться, и смотрела на свою правую ладонь в белой перчатке, будто на ней могло остаться что-то видимое.

Глава тринадцатая. Весовая палата

Весовая палата стоит посреди Рыбного рынка, на том месте, где, говорят, ещё при Аэлиз взвешивали первый янтарь, вынесенный морем после Разрыва. Это длинное каменное здание с высокими дверями и окнами под самой крышей, и внутри у него всегда пахнет мокрым камнем, воском и деньгами.

Там стоят городские весы — огромные, медные, с чашами в человеческий рост, — и тут же, за длинными столами, сидят писари Совета, которые записывают все сделки, крупнее десяти кругов. Если кто-то в Кер-Ис-Море что-то продаёт, сдаёт или покупает всерьёз, он делает это здесь, при людях, при писарях и при свидетельнице.

Я пришла за полсклянки до полудня. Сказала Бенуазе, что иду заверять на рынок, и это была правда: в палате всегда нужна свидетельница, и сегодня по книге дежурила сестра Ганаэль, но спина у неё по-прежнему болела, и она с радостью уступила мне место.

Корантена ещё не было. Зато был Гильдас Кермарек.

Он сидел у дальнего стола, в кресле, которое для него, видимо, принесли из соседней конторы, и разговаривал со старшим писарем. Рядом стояли двое его людей в синих куртках. Увидев меня, Гильдас поднял брови — без удивления, скорее с интересом, как человек, который ждал одну карту, а получил другую, но и эта неплохая.

— Свидетельница Сальве, — он не встал. — Не ожидал вас здесь.

— Я дежурю, мастер Кермарек.

— Вот как, — он чуть склонил голову набок. — А мне сказали, что сегодня сестра Ганаэль.

— Сестре Ганаэль нездоровится.

— Многим вашим сёстрам в последнее время нездоровится, — Гильдас улыбнулся. — Говорят, это от холода в крови. Берегите себя, свидетельница. Вы ещё так молоды.

Я прошла к столу свидетельницы, в угол у весов, и села. Руки у меня были холодными даже в перчатках.

Зачем здесь Гильдас? Корантен велел прийти на рынок в полдень. Не в палату — на рынок. Но я зашла сюда по привычке, потому что не знала, куда ещё идти, и вот — Хранитель Дамб, сидящий в кресле, как в собственном доме.

Двери палаты открылись, и вошёл Корантен.

С ним были Гвенола и Ронан. Сестра — в чистом платье, впервые на моей памяти не подоткнутом, с волосами, убранными под чепец, отчего она выглядела вдруг совсем взрослой. Ронан — в старом камзоле, с которого кто-то тщательно отчистил все пятна. Корантен нёс под мышкой деревянный футляр, длинный, потёртый, с медными уголками.

Он прошёл через всю палату, не глядя ни на меня, ни на писарей, прямо к столу Гильдаса, и остановился перед ним.

— Хранитель Дамб, — Корантен поклонился. — Спасибо, что пришли.

— Как я мог отказать будущему зятю? — Гильдас развёл руками. — Твоё письмо было очень любопытным, Ардуэн. Очень. Я его перечитывал трижды. Но давай-ка ещё раз, при писарях. Чтобы я не ошибся.

Корантен положил футляр на стол и открыл его. Внутри, на тёмном бархате, лежали документы — свёрнутые в трубку листы, перевязанные лентами, и два больших бронзовых ключа.

— Дом Ардуэн предлагает Хранителю Дамб в аренду два стапеля своих верфей, первый и второй, — Корантен говорил ровно, громко, так, что слышала вся палата. — С лесом, с инструментом, с правом найма плотников. На год. Начиная с сегодняшнего дня.

В палате стало тихо. Писари перестали скрипеть перьями. Двое торговцев у весов, которые только что спорили о цене на тюки шерсти, замолчали и обернулись.

— За сколько? — Гильдас откинулся в кресле.

— Двадцать пять кругов. Серебром. Сегодня.

Кто-то из писарей присвистнул. Я сидела у весов и не могла поверить своим ушам. Двадцать пять кругов за год аренды двух стапелей — это было почти даром. Эти верфи — единственные в городе, где можно построить корабль для дальнего плавания. Кермареки уже десять лет заказывали свои суда за морем, потому что Ардуэны отказывались на них работать. Год с этими стапелями стоил втрое больше. Вчетверо.

Гильдас тоже это понимал. Я видела, как у него сузились глаза.

— Почему так дёшево?

— Мне нужны деньги, — Корантен ответил так просто, будто речь шла о погоде. — Сегодня.

— Зачем они тебе?

— Это моё дело.

— Ну что ж, — Гильдас помолчал, разглядывая его. — Справедливо. Договор — дело святое. Но ты ведь знаешь, мой мальчик, что такие вещи скрепляются обетом. Аренда на год, с залогом. При свидетельнице, — он повернул голову ко мне. — Как удачно, что здесь сегодня свидетельница Сальве. Она ведь так хорошо знает твою нить.

У меня похолодело внутри.

Аренда — это обет. Конечно, это обет. Всё в Кер-Ис-Море, что крупнее мешка картошки, скрепляется обетом. Тот, кто берёт, клянётся платить и вернуть в срок, тот, кто сдаёт, — не забирать раньше и не сдавать другому. Залог с обеих сторон. Нить от руки к руке.

Корантен не мог дать обет. Бусина в его кулаке останется холодной, как десять дней назад. Я буду смотреть на неё на глазах у Гильдаса Кермарека, двух его слуг, шести писарей Совета и двух десятков торговцев. И мне придётся сказать «не вижу».

Я посмотрела на Корантена. На меня он не взглянул. Он смотрел на Гильдаса, и лицо у него было совершенно спокойным.

— Обет даст сестра.

* * *

Гильдас засмеялся. Громко, раскатисто, на всю палату.

— Сестра? — он вытер глаза. — Ардуэн, ты что, боишься взять янтарь? После маяка?

— Я под мутной нитью, Хранитель, — Корантен не повысил голоса. — До проверки в день Прилива. Спросите свидетельницу, может ли человек с мутной нитью приносить новые обеты.

Все головы повернулись ко мне.

Я знала ответ. Второй свиток, тринадцатая строка, сразу после той, которую я заучила в детстве, переписывая устав в наказание. Тот, кто несёт мутную нить, не приносит иных обетов до её прояснения, дабы новые нити не спутались со старой. Я помнила эту строку так же хорошо, как свои пальцы. И Корантен, кажется, тоже её знал. Или кто-то ему подсказал.

— Не может, — я встала. Голос мой прозвучал в каменной палате неожиданно громко. — Второй свиток, тринадцатая строка. Человек с мутной нитью не приносит новых обетов до её прояснения. Я не стану заверять его обет до дня Прилива. Ни одна свидетельница не станет.

Гильдас перестал смеяться. Он смотрел на меня так долго, что я успела сосчитать удары сердца, и всё-таки выдержала этот взгляд, хотя мне очень хотелось сесть обратно и спрятать руки под стол.

— Вы очень хорошо знаете устав, свидетельница, — наконец проговорил он.

— Это моя служба.

— Да, — он снова откинулся в кресле и повернулся к Корантену. — Значит, ты прячешься за сестру. Глава дома Ардуэн, наследник верфей, жених моей дочери — прячется за спину шестнадцатилетней девчонки, потому что боится, что его нить опять окажется мутной. — Он произнёс это медленно, смакуя, громко, для всей палаты. — Твой отец хотя бы клялся сам. Плохо, но сам.

Корантен стоял неподвижно. Только пальцы, лежавшие на крае стола, чуть сжались.

— Обет даст сестра, — повторил он.

— Хорошо, — Гильдас махнул рукой. — Мне всё равно, чья рука держит янтарь, лишь бы нить легла. Но условия будут мои, Ардуэн. Двадцать пять кругов — это мало для такого спешного дела. Я не люблю спешку, в ней всегда есть подвох. Тридцать.

— Двадцать пять, — Корантен не моргнул. — Вы платите меньше.

— Я плачу больше, чем ты думаешь, — Гильдас подался вперёд. — Я плачу двадцать пять. Но в аренду идут все три стапеля. И мастерская при них. И право ставить своих людей на воротах.

Палата снова затихла. Все три стапеля — это значило, что на год у Ардуэнов не останется ничего. Ни места, где строить, ни угла, где чинить, ни даже доски, на которой сидеть и сращивать трос по вечерам. Сорок плотников, которые трудились у Ардуэнов, перейдут к Кермарекам. Или уйдут.

— Третий стапель пустой, — голос Корантена звучал ровно. — Он вам не нужен.

— Мне нужно, чтобы на нём не сидел ты, — Гильдас улыбнулся. — Все три. Или никакой сделки. Решай быстро, у меня ещё дела.

Корантен долго смотрел на него. Потом повернул голову — впервые за всё это время — и посмотрел на меня. Совсем коротко, мгновение, не дольше. Я не знаю, что он увидел у меня на лице.

— Все три, — уступил он.

* * *

Обет аренды давала Гвенола.

Она стояла у стола свидетельницы, бледная под загаром, в своём слишком взрослом чепце, и держала бусину в кулаке так крепко, что у неё побелели костяшки. Гильдас стоял напротив, с тёмно-медовой бусиной в широкой ладони, и улыбался.

Писарь зачитывал условия, и я слушала вполуха, потому что знала их наизусть ещё по дороге: все три стапеля с мастерской переходят к Кермареку на год, с правом найма и своей стражей на воротах; плата — двадцать пять кругов серебром, сразу. Залог Ардуэнов — береговая половина верфей, если по истечении года стапели вернутся порченными. Залог Кермарека — та же сумма вдвойне, если он сдаст их кому-то ещё или бросит раньше времени.

— Понимаете ли вы залог? — я спросила это у Гвенолы.

— Понимаю, свидетельница.

— Вам шестнадцать лет. Вы можете отказаться.

— Не могу, — она ответила совсем тихо, так, что услышала только я. А вслух добавила: — Давайте.

Они говорили по очереди. Гильдас — легко, уверенно, как человек, который клялся сотни раз. Гвенола — с остановками, глядя в пол, но ни разу не сбившись. Я смотрела.

Золотая точка у её запястья вспыхнула на третьей фразе — маленькая, яркая, решительная. У Гильдаса — сразу, едва он открыл рот, крупная, ровная, привычная. Нити потянулись друг к другу через стол и легли — натянулись, затвердели. Гвенола Ардуэн, шестнадцати лет, только что заложила половину всего, что осталось у её семьи, ради мальчишки с копанок, которого никогда не видела.

— Я вижу и помню, — голос у меня не дрогнул. Я сама удивилась.

Гильдас кивнул одному из своих людей. Тот вышел вперёд и высыпал на чашу городских весов кошель. Серебро зазвенело о медь. Писарь пересчитал вслух: двадцать пять кругов, все полновесные, ни одного обрезанного. Корантен следил за счётом, и лицо у него было как у человека, который смотрит на собственные похороны.

Потом он сгрёб серебро с чаши в мешочек, отсчитал от него на ладонь горсть монет и повернулся к Гильдасу.

— Девять кругов, — он протянул ладонь. — Долг Эрвана Сальве перед домом Кермарек. По обету трёхлетней давности. Я выкупаю его.

Гильдас перестал улыбаться.

Палата, которая только что начала снова шуметь, опять затихла. Я видела, как писари переглядываются, как торговцы у весов вытягивают шеи. Как Гильдас медленно, будто через силу, поворачивает голову ко мне, а потом снова к Корантену.

— Вот, значит, зачем тебе деньги, — Гильдас произнёс это тихо, без всякой игры. — Сегодня.

— Долг выкупается по воле должника или того, кто платит за него, — Корантен не опускал ладонь. — Обет найма с залогом в годы работы. Устав, второй свиток. Свидетельница подтвердит.

— Подтверждаю, так и есть, — я ответила раньше, чем он посмотрел на меня.

Гильдас долго не двигался. Потом взял серебро с ладони Корантена, не глядя, и пересыпал в руку своего слуги.

— Ну что ж, — губы у него растянулись, но глаза остались холодными. — Ты купил себе мальчишку с копанок за три стапеля, Ардуэн. Хорошая сделка. Твой отец был бы горд.

— Ещё десять, — Корантен не ответил на это. — Старшине Ле Мэну, за руку его сына. Он здесь?

Он был здесь. Я не заметила его раньше — плотный, рыжебородый человек в кожаном фартуке, стоявший у дверей и мявший в руках шапку. Корантен подошёл к нему сам и высыпал ему в ладони десять кругов, и старшина Гийом Ле Мэн, глядя на серебро, вдруг покраснел до корней волос и пробормотал что-то, чего я не расслышала.

— Мне велели, — Ле Мэн поднял глаза на Корантена. — Мастер Ардуэн, я бы сам… Мне велели.

— Я знаю, — Корантен отвернулся от него. — Свидетельница, позовите мальчика.

* * *

Эрвана привели через склянку. Его, оказывается, держали в сарае за палатой с самого утра — Гильдас велел привести его на всякий случай, «чтобы сделка, если будет, была при должнике». Он вошёл, щурясь от света, в своей серой от ила рубахе, и остановился у дверей, увидев столько людей.

Потом увидел меня, и лицо у него стало таким, что мне пришлось на миг отвернуться.

Исполнение долга заверяется так же, как сам обет. Должник и заимодавец берут бусины, свидетельница смотрит, и нить, когда долг уплачен, не рвётся и не гаснет, а тает. Медленно, красиво, от середины к краям, как распускается узел, если потянуть за правильный конец. Я видела это сотню раз. Но никогда — на запястье своего брата.

Две нити. Трёхлетняя, к Кермареку, — и свежая, тянущаяся к старшине. Сначала распустилась первая. Она дрогнула, ослабла, и вдруг стала тоньше, прозрачнее, и золотые волокна разошлись в воздухе, как дым. Потом новая. Эрван стоял, сжимая бусину, и не сводил с меня глаз, а я смотрела на его запястье, где больше ничего не было. Совсем ничего. Только кожа, грязная, исцарапанная, с голубой жилкой.

— Я вижу и помню. Долг исполнен.

Эрван разжал кулак и посмотрел на бусину, как будто не понимал, что это такое.

— Это всё? — спросил он.

— Всё, Эрван.

— Я свободен?

— Ты свободен.

Он стоял, не шевелясь. Потом медленно повернулся к Корантену, который уже убирал футляр с документами, и долго смотрел на него снизу вверх.

— Это вы, — в голосе Эрвана не было вопроса. — Ардуэн.

— Это я.

— Зачем вам это?

Корантен защёлкнул футляр.

— Твоей сестре нужно было, чтобы ты был свободен. Я сказал ей, что сделаю.

— Без янтаря? — у Эрвана дрогнул голос.

Корантен посмотрел на него, потом на меня. Впервые за весь этот день в его глазах появилось что-то живое — тёплое, усталое.

— Без янтаря, — подтвердил он. — Мне его не дают.

* * *

Гильдас ушёл первым, со своими людьми, ни с кем не попрощавшись. За ним разошлись торговцы, переговариваясь вполголоса. Писари вернулись к своим книгам. Через полсклянки здесь снова был обычный торговый зал, где взвешивают шерсть и спорят о ценах на угрей.

Мы стояли у выхода, на ступенях. Ронан держал Эрвана за плечо, будто боялся, что тот убежит. Гвенола стояла рядом с братом, и я видела, как у неё всё ещё дрожат руки.

— Куда его теперь? — спросила я. Мне было стыдно, что я не подумала об этом раньше. — В Янтарный двор нельзя. Домой… у нас нет дома.

— К нам, — Гвенола ответила раньше Корантена. — Ронан возьмёт его к себе. Будет учить вязать снасти. Верфей у нас теперь нет, а такелаж и на кухне плести можно.

— Он умеет держать молоток? — Ронан смотрел на Эрвана сверху вниз.

— Умею, — Эрван выпрямился. — И лопату. И ведро. И драться.

— Последнее не надо, — Ронан развернул его к спуску. — Пошли. По дороге расскажешь, кого бил и за что.

Они ушли вниз, к пристани, — однорукий старик и тощий мальчишка, который всё оглядывался на меня через плечо. Гвенола пошла за ними. На ступенях остались мы вдвоём.

— Ты отдал всё, — я смотрела на рынок, а не на него. — Все три стапеля. На год. За девятнадцать кругов, которые были мне нужны.

— Двадцать пять, — Корантен поправил. — Шесть у меня осталось. На Ронана, на Гвенолу и на сидр.

— Корантен, ну зачем.

— Я знал, что он потребует все три, — он говорил спокойно, будто речь шла о чём-то давно решённом. — Если бы я предложил три, он бы потребовал ещё и дом. Он всегда берёт больше, чем ему дают. Отец учил: торгуйся с Кермареком так, чтобы он забрал то, что тебе и так не нужно.

— Тебе нужны верфи.

— Через год они вернутся, — он пожал плечами. — Если через тридцать дней я ещё буду жив. А если нет, то какая разница.