Море помнит долги

— Вы можете идти? — он обратился к Мадлон.

— Ногами — да, — Мадлон подала ему здоровую руку. — Пальцами — нет. Вы Ардуэн?

— Да.

— Я Ферре. Мне про вас много рассказывали, — Мадлон оглянулась на меня через плечо. — Почти всё хорошее.

Корантен ничего не ответил, но угол рта у него дрогнул. Он подхватил Мадлон под локоть и повёл вниз по тропе, к Нижнему городу. Я шла сзади с фонарём, прикрывая его полой плаща.

За весь спуск он ни разу не обернулся ко мне.

* * *

Лодка ждала у Рыбного причала, привязанная к свае, та самая плоскодонка, на которой он вёз меня через залив после бури. Корантен посадил Мадлон на корму, укрыл своей курткой, отвязал швартов.

— Нижний причал на этом берегу, — я остановилась у края досок. — Зачем лодка?

— По берегу через Смолокурный конец долго. И там ночью стражники. По воде быстрее.

Я спустилась в лодку. Он оттолкнулся веслом от сваи, развернул нос к югу, вдоль города, и начал грести, ровно, мощно, не глядя на меня.

Мы плыли вдоль спящего Кер-Ис-Мора. Справа поднимались дома, тёмные, с редкими огоньками в окнах, слева лежал залив, плоский и серебряный под луной. Вода шуршала под днищем. Мадлон на корме, кажется, задремала, привалившись к борту.

Я сидела на средней банке, лицом к Корантену, и смотрела на него. Он глядел мимо, на берег.

— Спасибо, — я старалась говорить тихо, чтобы не разбудить Мадлон.

— Не за что.

— Есть за что. Ты мог не прийти.

Он молчал. Вёсла входили в воду и выходили, роняя капли.

— Эрван прибежал, когда мы ужинали, — наконец заговорил Корантен. — Мокрый по пояс: он перешёл Волнорезный брод вместо моста, чтобы быстрее. Встал в дверях и выпалил: «Ана просила не говорить, но я скажу». И рассказал, — он помолчал. — Гвенола спросила, пойду ли я. Я сказал, что нет.

— Почему пошёл?

— Потому что Ронан встал из-за стола и пошёл за курткой. Он не разговаривает с чужими. Он с тобой ни разу и не говорил. Но он пошёл за курткой, — Корантен сделал ещё два гребка. — Я подумал, что если однорукий старик пойдёт ночью через залив за свидетельницей, а я буду сидеть дома, то мне лучше вообще не выходить больше из дома.

Ответа у меня не было. Я смотрела на его руки на вёслах и думала, что вот так же, наверное, грёб его отец в ночь второго шторма, когда Лоэ Кервен ушёл с ним к сваям и не вернулся.

— Я была неправа, — я сама удивилась, что говорю это. — В ту ночь. Я не должна была говорить словно знаю, что тебе нужно.

— Ты не была неправа, — Корантен впервые посмотрел на меня. В лунном свете глаза у него были совсем тёмные. — Ты была права. Это хуже.

— Почему хуже?

Он долго не отвечал. Лодка шла вдоль длинного каменного мола, за которым начинались лачуги Нижнего причала, на сваях, с сетями, развешанными на шестах.

— Потому что, когда ты права, мне нечего тебе возразить, — наконец проговорил он. — А когда мне нечего возразить, я не знаю, что делать. Я всю жизнь знал, что делать. Чинить. Строить. Торговаться. Держать Гвенолу подальше от Кермареков. Платить долги отца. А ты пришла и стала делать для меня вещи, которые я не просил и за которые не могу заплатить. Без янтаря. Без залога. Просто так.

— Я ничего не…

— Ты стояла в Весовой палате и цитировала устав, чтобы я мог не брать бусину. Ты врёшь гильдии каждый день, глядя на мою нить. Ты рискуешь всем, что у тебя есть, ради человека, который даже не может тебе ничего пообещать. — Голос у него стал жёстче. — Я не умею так. Понимаешь? Я не умею, когда мне дают, а я не могу вернуть. Это как долг без срока. Он всё время висит, и ты не знаешь, когда за ним придут.

— Никто за ним не придёт.

— Вот это и страшно, — Корантен опустил глаза на вёсла. — Это хуже всего.

Я посмотрела на Мадлон. Она спала, приоткрыв рот, и левая рука лежала у неё на коленях поверх куртки, неподвижная, с растопыренными пальцами.

— Её нить перерезали, — я наклонилась к нему, чтобы говорить совсем тихо. — Как у твоего отца. Срез и бледная жилка рядом. Утром её держала за запястья мать-настоятельница. А вечером на кухне сушились матушкины перчатки, и на правой, на указательном пальце, была смола. Горелая. Свежая.

Корантен перестал грести. Вёсла повисли над водой, с них капало.

— Ты уверена?

— Я ни в чём не уверена. Я видела перчатку. Я видела нить. Больше я ничего не видела.

Он долго молчал. Лодку медленно разворачивало течением, и он, не глядя, поправил её одним веслом.

— Значит, это она, — наконец выговорил он. Не спрашивая. — И отца — она.

— Я не знаю.

— Ты знаешь, — он снова взялся за вёсла. Гребки стали короче, злее. — Ты просто не хочешь знать. У тебя на лице всё написано, свидетельница. Даже в темноте.

Мадлон говорила мне то же самое вчера утром, на крыше, почти теми же словами. Я промолчала. Печать Иво Ардуэна лежала у меня под рубашкой, и мне казалось, что она стала тяжелее.

— Не делай ничего, — я попросила это, глядя ему в лицо. — Пожалуйста. Не ходи никуда, не говори никому. Пока Мадлон не выкарабкается. Если матушка поймёт, что мы знаем…

— Я не дурак, — Корантен снова смотрел мимо меня. — Двадцать четыре дня до Прилива. Я умею ждать.

Лодка обогнула мол, и впереди, в конце причала, показался дом — выше остальных, на толстых чёрных сваях, с узким крыльцом и лестницей, уходящей прямо в воду. В одном окне горел свет.

— Это она, — Корантен развернул лодку к лестнице. — Тифэн.

— Кто она?

— Не знаю. Правда не знаю. Ронан говорит, она была из ваших, давно, лет сорок назад. Потом её выгнали. Или сама ушла. Она лечит то, что не лечат в городе. Берёт дорого, — он помолчал. — Весной она вылечила Ронану культю. Гангрена уже пошла, лекарь с Холма сказал — резать до плеча. Она взяла за это мамин гребень. Последнее, что у нас от мамы оставалось.

Лодка ткнулась в нижнюю ступеньку. Корантен поймал рукой сваю, удержал.

— Она возьмёт то, что тебе дороже всего, — Корантен не смотрел на меня. — Так говорят. Так и есть.

* * *

Тифэн открыла дверь прежде, чем мы постучали.

Она была маленькой — ниже меня на голову, сухой, сгорбленной, в тёмном шерстяном платье, подвязанном верёвкой. Волосы у неё были не седые, а белые, как пух, и заплетены в тонкую косу до пояса. Лицо — жёлтое. Не загорелое, не смуглое. Жёлтое, ровно, как старая бумага. Как у Ортанс.

И глаза. Светлые, почти прозрачные, с тёмным ободком по краю радужки. Глаза свидетельницы.

— Ардуэн, — она посмотрела на Корантена. — Опять, — потом на меня. Долго, внимательно, с ног до головы, задержавшись на руках в белых перчатках. — И свидетельница. Сальве. Из-под Ортанс. Ну, входите. Не стойте на ветру, у меня ноги мёрзнут.

Голос у неё был низкий, хрипловатый, неожиданно сильный для такого маленького тела.

Внутри дом оказался одной большой комнатой, жарко натопленной, полной сухих трав, свисающих с балок, глиняных горшков, склянок, мотков ниток. Посреди комнаты стоял стол, на столе — лампа и шкатулка из тёмного дерева. Пахло сосной.

— Сажай её, — Тифэн ткнула пальцем в лавку у очага. — Ближе к огню. Нет, не так близко. Застывающим нельзя к огню, быстрее идёт. Вот так.

Корантен усадил Мадлон. Та смотрела на старуху во все глаза.

— Вы откуда знаете, что я застываю?

— По тому, как ты держишь руку, девочка, — Тифэн опустилась рядом на табурет, кряхтя. — Я видела, как держат руки застывающие. Сотни раз. Покажи.

Мадлон стянула перчатку. Тифэн взяла её руку — без всяких церемоний, голыми пальцами, жёлтыми, сухими, с распухшими суставами, — и поднесла к лампе.

Я смотрела на её лицо. Оно не изменилось. Только брови чуть сошлись над переносицей.

Потом Тифэн положила два пальца Мадлон на запястье. Так же, как утром клала я. И замерла.

Тишина стояла долго. Трещали дрова в очаге. Где-то под полом, под сваями, плескалась вода.

— Перерезано, — Тифэн произнесла это негромко, будто сама себе. — Давно я такого не видела. Лет сорок, пожалуй, — она подняла глаза на меня. — Ты ведь видела. Срез, и бледную рядом. Видела?

— Да.

— И знаешь, чья бледная?

Я молчала. Корантен, стоявший у двери, повернул голову ко мне.

— Знаешь, — Тифэн приняла моё молчание за ответ. — Ну и не говори. Мне не надо. Я и так знаю, кто в этом городе умеет резать. Нас было двое, кто умел. Я ушла. Она осталась.

Мадлон вздрогнула.

— Вы можете это… — она запнулась. — Вы можете это исправить?

Тифэн отпустила её запястье. Посмотрела на огонь.

— Срастить перерезанную нить нельзя, — в её голосе не было ни жалости, ни нажима. — Это правда. Это одна из немногих правд, которые написаны в ваших свитках, — она помолчала. — Но можно сделать другое. Можно положить новую. Снять залог со старой, пока он не взят целиком, и привязать тебя заново. Не к Сердцу — к живому человеку. На время.

— К кому?

— Ко мне, — Тифэн пожала плечами. — На девять ночей. Твоя нить будет держаться за мою, а моя — за меня. Янтарь решит, что обет не нарушен, а перенесён. И отпустит.

— И я… не застыну?

— Не застынешь. Пальцы, что успели, может, и останутся жёлтыми. Мизинец — наверняка. Но жить будешь.

Мадлон закрыла лицо здоровой рукой. Плечи у неё тряслись.

Я не сводила глаз с Тифэн. Что-то в её голосе, в том, как она глядела в огонь, было неправильным. Слишком легко. Будто она говорила не всё.

— Что вы за это возьмёте? — я спросила это прямо.

Тифэн повернулась ко мне. Глаза у неё в свете очага были как два кусочка бледного янтаря.

— Умница, — она усмехнулась одним углом рта. — Ортанс всегда брала умных, — она поднялась с табурета, медленно, опираясь на колено. — Чтобы положить новую нить, мне придётся забрать кое-что у неё, — она кивнула на Мадлон. — Нить посвящения держит не только залог. В ней всё, что ты видела, пока она была на тебе. Вся твоя служба — в ней. Когда я сниму залог, снимется и часть того, что она держит.

— Память, — тихо выговорил Корантен.

— Память, — подтвердила Тифэн. — Не всю. Последнее. Недели три, может месяц. То, что легло на нить позже всего, уходит первым, — она снова посмотрела на Мадлон. — Ты забудешь, как застывала и почему. Что держала в руках в ту ночь у котла. Может, и что-нибудь хорошее уйдёт. Это не выбирают.

Мадлон отняла руку от лица. Глаза у неё были мокрые, но смотрела она твёрдо.

— Это не цена. Это… — она сглотнула. — Это подарок. Я с радостью забуду этот день.

— Это не цена, — согласилась Тифэн. — Это только то, как оно работает. Цена — другое.

Тифэн вдруг повернула голову и потянула носом воздух, как собака на причале.

— А что это у тебя за пазухой греется, свидетельница?

Я замерла.

— Ничего.

— Не ври старухе. Я янтарь чую через три стены, — Тифэн смотрела на меня, прищурившись. — Печать. Старая, на крови. И чья-то чужая смерть в ней. Чья?

Корантен у двери перестал дышать. Я чувствовала это, не глядя на него.

— Иво Ардуэна, — я выговорила это наконец.

Тифэн долго молчала. Потом медленно кивнула, будто подтверждала что-то давно известное ей одной.

— Ту, что Ортанс должна была сварить в новолуние, — она хмыкнула. — Вот оно как. Ну, держи пока при себе. Потом покажешь. Не сейчас. Сейчас мне нужны руки, а не загадки.

Она повернулась к Корантену. Долго разглядывала его — так же, как меня в дверях, с ног до головы.

— Платить будешь ты, Ардуэн.

— Я?

— Ты. Она — гильдейская, у неё ничего своего нет, даже имени, — Тифэн мотнула головой в мою сторону. — У этой тоже. А ты пришёл с ними. Значит, ты и платишь.

Корантен стоял у двери очень прямо.

— Что вы хотите?

Тифэн не ответила сразу. Она подошла к столу, открыла тёмную шкатулку и долго что-то перебирала внутри, спиной к нам.

— Начнём до рассвета, — она не обернулась. — Первая ночь самая важная. Если не успеем до света, будет поздно. А о цене поговорим, когда я закончу. Ты не откажешься. Ты же Ардуэн. Твой отец тоже никогда не отказывался.

Она обернулась. В руках у неё была бусина — большая, с перепелиное яйцо, тёмно-медовая, с жилкой внутри.

— А ты, свидетельница, — она посмотрела на меня. — Будешь смотреть. Мне нужна вторая пара глаз. Своих у меня уже не хватает.

Г