Море помнит долги

— На дамбе так носят, — он отпустил мою руку. — Чтобы не потерять в воде.

— Я не собираюсь в воду.

— Никто не собирается, — Корантен поднял фонарь и встал. — Завтра я покажу тебе Гуэрнскую дамбу. Прилив поздний, к полудню на отмели можно пройти посуху. Сможешь?

— Мне надо будет придумать заверение на правом берегу.

— Ну так придумай.

Он проводил меня до самого берега, держась шагах в пяти позади, будто случайный прохожий, и остановился в тени канатного навеса, когда паромщик заметил нас. Я поднялась на паром одна. Старик опять ничего не спросил.

На середине залива я обернулась. Огонька у мыса уже не было. Верфи лежали в темноте, и только на третьем стапеле ещё горел фонарь, который никто не уносил.

А на корме парома, у самого руля, сидел мужчина в синей куртке, которого я не заметила, когда садилась. Меня он будто не замечал и глядел на воду. На груди у него, на шнурке, висела маленькая янтарная волна — знак, который носят слуги дома Кермарек.

Я спрятала руку со шнуром под плащ и до самой пристани не шевелилась.

На берегу он сошёл первым, не оглядываясь, и свернул в переулок к Рыбному рынку. Может быть, ему просто нужно было на правый берег, как и мне. Может быть, он даже не знал, кто я такая. Но белые перчатки свидетельницы на пароме в сумерках, после вечерней воды, когда все заверения давно закончены, — такое не забывают. И Гильдасу Кермареку не нужно было много, чтобы сложить два и два.

По Отмельной лестнице я поднималась бегом. Шнур на запястье тёр кожу через перчатку и пах дёгтем всю дорогу до кельи.

Глава пятая. Дом над отмелями

Приглашение принёс мальчишка в синей куртке на рассвете, когда я ещё не успела умыться. Он стоял у ворот Янтарного двора, переминаясь с ноги на ногу, и держал письмо обеими руками, словно оно могло укусить. Сестра-привратница передала его мне вместе с сообщением, что внизу, на дороге, ждёт коляска.

Почерк был не Гильдаса. Ровные, наклонные, очень красивые буквы, какими пишут секретари. «Хранитель Дамб просит свидетельницу Анаик Сальве почтить его дом визитом сегодня утром, дабы обсудить порядок церемонии в день Прилива». И ниже, другой рукой, крупно и коротко: «Жду. Г. К.».

— Тебе обязательно ехать? — Мадлон заглянула мне через плечо и поморщилась. — Пусть сам приезжает. Ты свидетельница, а не его кухарка.

— Порядок церемонии положено обсуждать с домами.

— Порядок церемонии положено обсуждать с матушкой.

— Матушка не встаёт.

Мадлон посмотрела на меня, на письмо, снова на меня. Потом сняла с себя шерстяной шарф, серый, вязаный, с распустившейся петлёй на конце, и обмотала мне шею поверх воротника плаща.

— В коляске продует, — объяснила она в ответ на мой взгляд. — И вообще, пусть видит, что за тобой кто-то присматривает.

* * *

Дом Кермареков стоит на круче над отмелями, так что из его окон видно весь правый берег до самого мыса — ряды копанок, промывочные лотки, сараи скупщиков, тачки, людей. Говорят, его построили на этом месте нарочно, чтобы хозяин мог за завтраком пересчитать своих копальщиков. Я не знаю, правда ли это. Но окна там огромные, из настоящего стекла, а не из рыбьего пузыря, как в Среднем городе, и все они смотрят вниз.

Меня провели через холл, где на стенах висели старые карты залива, по лестнице с резными перилами и оставили в комнате, которую секретарь назвал кабинетом. Здесь было тепло и пахло воском. На длинном столе у окна стояли весы с медными чашками, лежали лупы, щипцы, стопки бумаг. А вдоль стен, на полках, в стеклянных коробках, хранилась коллекция, о которой я слышала, но никогда не видела.

Янтарь с жизнью внутри.

В одном куске застыла муха с прозрачными крыльями, так целиком, что казалось, она вот-вот взлетит. В другом — паук, вцепившийся лапами в собственную нить. Листок папоротника. Пёрышко. Пузырёк воздуха, внутри которого, если присмотреться, дрожала капля воды.

Я переходила от одной витрины к другой и не могла оторваться. Наш янтарь в мастерской был чистым — мутным, светлым, тёмным, но всегда пустым. Свидетельницы отбраковывают куски с «соринками», как говорит Бенуаза, и продают скупщикам. Я никогда не задумывалась, куда они уходят.

— Нравится вам? — поинтересовался он.

Я обернулась. Гильдас Кермарек стоял в дверях, и я не слышала, как он вошёл, хотя он был грузным человеком в подкованных сапогах.

— Мастер Кермарек.

— Сорок лет собираю, — он прошёл к столу, не глядя на полки. — Отец начал, я продолжил. Ваша гильдия считает, что янтарь с начинкой испорчен. Для обетов, может быть. Но покупатели за морем платят за него втрое. Им нравится смотреть на то, что не успело убежать.

Он сел в кресло у стола и жестом указал мне на второе, напротив. Я села. Между нами оказались весы.

— Не буду тратить ваше время на порядок церемонии, — Гильдас сложил руки на животе. — Он известен триста лет, его знает каждый писарь. Мы оба это понимаем. Давайте поговорим о мутной нити.

— Я сказала всё, что могла, у маяка.

— Вы сказали всё, что хотели. Это не одно и то же, — голос у него был мягкий, почти отеческий, и от этого становилось только неуютнее. — Свидетельница, я не враг вам. Напротив. Это я просил, чтобы обручение моей дочери заверяли именно вы. Ваша мать-настоятельница, кажется, решила, что я хотел свести счёты с Ардуэнами вашими руками. Она ошиблась. Я хотел честного свидетеля. Я его получил.

— Тогда вас должно устраивать моё слово.

— Оно меня устраивает. Мне не нравится, что вы произнесли его наполовину.

Он взял со стола щипцы и повертел их в пальцах.

— Двенадцатая строка, — Гильдас произнёс это словно пробовал на вкус незнакомое вино. — Я посылал вчера за старым уставом. Мой секретарь нашёл её. Очень интересная строка. По ней нить в год Прилива может лечь мутно. А почему — ни слова. Ваша гильдия всегда очень аккуратна с причинами, — он положил щипцы. — Но я торговец, свидетельница, и в причинах разбираюсь лучше, чем в молитвах. Когда товар приходит мутным, это значит, что его разбавили. Или что продавец что-то скрывает. Море тут ни при чём.

— Это ваше мнение.

— Это мой опыт, — он подался вперёд. — Скажите мне честно, между нами. У моей дочери нить ясная, вы это подтвердили. Мутная — у Ардуэна. Почему?

— Я не могу говорить о причинах до повторной проверки. Устав…

— Устав, — Гильдас наклонил голову словно я сказала что-то очень трогательное. — Хорошо. Тогда я скажу, а вы просто послушайте.

Он встал и подошёл к окну. Отсюда, сверху, копанки казались аккуратными серыми прямоугольниками, расчерченными канавами, а люди на них — мелкими, как буквы на табличке.

— Ардуэны лгали этому городу триста лет, — он говорил, не оборачиваясь. — Их предок погубил Мор-Ис. Их отец отправил на дно сорок моих людей. Их сын пришёл на маяк, взял бусину и произнёс слова, а янтарь от него отвернулся. Вы это заметили, свидетельница. Я не знаю, что именно было перед вашими глазами, но знаю, что было. Я видел ваше лицо.

Я молчала. Сердце у меня колотилось где-то в горле, и я держала руки на коленях, чтобы он не заметил, как они дрожат.

— Есть строка устава, которую вы знаете лучше двенадцатой, — Гильдас повернулся. — Ложь в сердце мутит янтарь. Если вы напишете, что нить жениха мутна по этой причине, обручение будет расторгнуто по его вине. Дом Ардуэн потеряет имя рода. Таков залог. Всё, что за этим именем стоит, — верфи, земли, голос в Совете — отойдёт по закону к той стороне, которую обманули. К нам.

— А Прилив?

Он растянул губы. Впервые за весь разговор.

— Обету Аэлиз нужна кровь двух берегов. Не фамилия, а кровь. Мой двоюродный племянник вырос на левом берегу, его мать была оттуда. Он вполне годится. Совет согласится, я в этом уверен.

— Совет — это вы сами.

— Совет — это семь домов. Но я говорю в нём громче остальных, это правда, — Гильдас снова сел. — И вот ещё что. Мать-настоятельница больна. Вы знаете это лучше меня. Когда её не станет, новую выберут Старшие вместе с Советом. Так написано в уставе вашей гильдии, свидетельница, — в восьмом свитке, если вам интересно. И первое, что будет решать новая настоятельница, — кого из молодых возвести в Старшие.

Он открыл ящик стола, достал что-то и положил на чашку весов. Чашка со звоном опустилась. Девять серебряных кругов, один на другом.

— Ваш брат, кажется, должен моему дому девять кругов.

Я смотрела на стопку серебра. Она была совсем маленькой. Меньше моей ладони. Эрван работал за неё на копанках с восьми лет, по колено в ледяной воде, в любую погоду.

— Это не подкуп, — Гильдас говорил всё так же мягко. — За ложь платят иначе. Я прошу вас сказать правду. Просто раньше и до конца.

Я встала. Колени были ватными, но держали.

— Мастер Кермарек, устав запрещает называть причину мутной нити до повторной проверки. Я её назову в день Прилива, у Маяка. При вас, при Совете и при Ардуэнах. Раньше — нет.

Он смотрел на меня снизу вверх, и в его лице не было злости. Только терпение. Так смотрят на ребёнка, который отказывается от лекарства, потому что оно горькое.

— Как скажете, — он не стал вставать. — Серебро полежит здесь. У меня нет привычки забирать обратно то, что я однажды выложил, — Гильдас взял лупу и поднёс её к стеклянной коробке с мухой. — Тридцать пять дней — долгий срок, свидетельница. Особенно для девушки, которая катается на пароме после вечерней воды. Левый берег в сумерках опасен. Там легко поскользнуться.

* * *

Секретарь проводил меня до лестницы. Внизу, у дверей в сад, ждала Леонор.

Она была одета просто — в тёмное шерстяное платье и короткий плащ, волосы заплетены в одну косу, без короны вокруг головы. Так она выглядела младше и больше походила на ту девочку, которую я помнила.

— Я провожу свидетельницу до коляски, — Леонор обращалась к секретарю, не ко мне, и тот послушно поклонился и исчез. — Пройдём садом, — теперь она обращалась ко мне. — Так короче.

Это было неправдой. Сад Кермареков спускался террасами по склону, к самым отмелям, и садовой дорожкой до ворот было втрое дальше, чем двором. Но я пошла.

Мы молчали до второй террасы. Здесь росли низкие, скрюченные от ветра яблони, и под ними лежали неубранные падалицы, коричневые, сладко пахнущие. Леонор подобрала одно яблоко, повертела и бросила за ограду.

— Он предложил тебе серебро, — она не спрашивала.

— Ты подслушивала?

— Мне незачем. Я знаю отца, — она пошла дальше по тропинке. — Он всегда начинает с коллекции. Показывает мух в янтаре. Потом говорит что-нибудь мягкое. Потом кладёт на весы деньги. Если человек их не берёт, он говорит про опасный левый берег, или про больную мать, или про брата. Смотря что у кого есть.

— Ты так спокойно об этом говоришь.

— А как я должна? — Леонор остановилась у края террасы. — Я его дочь. Я восемнадцать лет смотрю, как он это делает. Он очень хорош в этом. Почти никогда не ошибается.

Внизу, за оградой сада, начинались копанки. Отсюда, с третьей террасы, они были ближе, чем из окна кабинета: люди стояли по колено в воде, с лопатами и решетами, мокрые спины, серые от ила рубахи. Один мальчишка, тощий, коротко стриженный, вытаскивал из ямы ведро песка, почти с него ростом.

Я узнала его не сразу, а когда поняла, кто это, у меня перехватило дыхание.

— Это Эрван.

— Я знаю, — Леонор встала рядом. — Я попросила старшину поставить его сегодня на ближнюю копанку. Подумала, ты захочешь его увидеть. Я не знаю, когда вы виделись в последний раз.

— На прошлый Праздник Отлива, — у меня дрогнул голос. — Полгода назад. Нам дают час.

Эрван вывернул ведро в промывочный лоток, вытер лицо рукавом и, кажется, на секунду поднял голову к дому. Видел ли он нас? Вряд ли. Мы стояли за ветками яблонь, а внизу никто никогда не смотрит наверх подолгу: старшина не любит.

— Зачем ты это сделала? — я не могла отвести глаз от брата.

— Чтобы ты поняла, что отец знает, на что давить. И чтобы ты знала, что я знаю, — Леонор говорила ровно, без всякого выражения. — Это честнее, чем если бы он сам повёл тебя сюда. А он бы повёл. Не сегодня, так через неделю.

Я повернулась к ней. Она смотрела не на меня, а на копанки, и её профиль на фоне серого неба был очень чётким, будто вырезанным.

— Что тебе от меня нужно, Леонор?

— То же, что и ему. Правда, — она наконец посмотрела на меня. — Только мне она нужна для другого.

— Для чего?

— Чтобы знать, за кого я выхожу, — Леонор помолчала. — Я не люблю Корантена Ардуэна. Он не любит меня. Я видела его четыре раза в жизни, и трижды он говорил со мной о сваях. Это хорошо. Это честно. Брак перед Приливом — служба, а не сказка, мне это объяснили лет в десять. Но если с этим браком что-то не так… — она замолчала и долго подбирала слова. — Если нить у него мутна не от моря, я хочу узнать это от тебя. Не от отца, не от Совета, не у маяка при всех. От тебя. И раньше, чем отец.

— Я не могу говорить о причинах.

— Знаю. Двенадцатая строка, — губы у неё чуть дрогнули. — Я тоже вчера читала устав. Не только отцовские секретари умеют искать.

Она протянула руку и одёрнула на мне шарф Мадлон, который сбился набок. Так естественно, будто мы снова были маленькими и она поправляла мне чепчик перед тем, как кормилица выведет нас гулять.

— Ты помнишь сарай с сетями? — я сама не знаю, почему спросила.

— Помню. Ты там застряла между бочками, и я тянула тебя за ноги, а ты орала так, что прибежал старый Жоэль с вилами. Думал, там лисица, — Леонор отпустила шарф. — Мне было семь, тебе шесть. Ты обещала мне, что больше не полезешь туда, где не пролезет кошка.

— И полезла через неделю.

— Через три дня, — она почти улыбнулась. — Я тогда решила, что тебе нельзя верить на слово. Потом тебя забрали, и сомневаться стало не в ком.

Мы постояли ещё немного. Внизу старшина свистнул, и копальщики, побросав лопаты, потянулись к сараю — наверное, на полуденный хлеб. Эрван шёл последним, волоча за собой пустое ведро.

— Коляска у нижних ворот, — Леонор отвернулась. — Я скажу отцу, что ты была вежлива и ничего не сказала. Это правда, и ему этого достаточно, чтобы думать, что ты боишься.

— А я боюсь?

— Ты дрожала, когда спускалась по лестнице, — Леонор пошла вверх по тропинке, не оборачиваясь. — Я видела. И отец видел. Только он решил, что ты дрожишь от страха перед ним.

— А от чего ещё?

Она остановилась на ступеньке террасы.

— Не знаю, — Леонор ответила просто и, кажется, честно. — Но ты всегда дрожала не от того, от чего думали взрослые. Даже в сарае. Ты не застрять боялась, а того, что я тебя брошу и уйду.

Она ушла наверх, к дому. Я осталась у ограды одна.

Одна я пробыла недолго. По тропинке снизу, от копанок, поднимался мальчишка с ведром воды, которое ему, видно, велели отнести на террасы, и шёл он, по-копальщицки сгорбившись, не глядя по сторонам. У ограды он поднял голову, увидел меня — и ведро качнулось у него в руке так, что вода плеснула на сапоги.

— Анаик? — выдохнул он.

Вблизи он оказался ещё тоньше, чем сверху. Руки до локтей были в сером иле, ногти обломаны, под глазом желтел старый синяк. Но вырос: в последний раз он доставал мне до плеча, а теперь почти до уха.

— Тебя Кермареки позвали? — Эрван поставил ведро и вцепился обеими руками в прутья ограды. — Это из-за маяка, да? Все говорят. Вчера в сарае только и было разговоров: свидетельница Сальве сказала Хранителю Дамб, что нить мутная, а он аж побагровел. Старый Тангуй говорит, он теперь тебя со свету сживёт. А я сказал, что не выйдет у него, потому что ты его не боишься.

— Я боюсь, — я просунула руку сквозь прутья и стёрла у него со щеки полосу ила. — Очень.

— Ну и что. Всё равно не сживёт, — он покосился на дом. — А правда мутная? Или ты специально? Тангуй считает — чтобы Ардуэнов прижать.

— Правда мутная.

— А у Ардуэна или у неё?

— Эрван, не надо, — оборвала я.

— Ладно, ладно, — он шмыгнул носом. — Нельзя. Знаю. Тайна гильдии, — помолчал и добавил тише: — А старшина на этой неделе добрый. Не бьёт. Это из-за тебя, наверное. Боится, что ты придёшь и что-нибудь заверишь ему поперёк.

У меня защипало в глазах, и я сделала вид, что смотрю на копанки.

— Эрван, ты помнишь прорыв на Гуэрне? Три года назад?

— Кто ж не помнит, — он перестал улыбаться. — Мы с отцом тогда на средних копанках были, нас не залило. А нижних всех. Мы потом неделю их из ила вытаскивали.

Я этого не знала. Он никогда мне не рассказывал, а я не спрашивала: в тот месяц я сама не могла говорить о Гуэрне.

— Что говорили после? Копальщики. Не на суде, между собой.

— Разное, — Эрван пожал острыми плечами. — Что Ардуэн проклят. Что море взяло долг раньше срока. А Тангуй говорил, только тихо, и то когда выпьет, что в ту ночь, перед прорывом, видел у свай лодку с фонарём. Маленькую. Будто кто-то что-то делал под дамбой. Но он тогда был пьяный, ему никто не поверил.

— А ты?

— Я тоже не поверил, — брат посмотрел на меня внимательнее. — А надо было?

Снизу свистнул старшина, протяжно и зло. Эрван вздрогнул, схватил ведро.

— Мне пора. Ты приходи на Праздник Отлива, ладно? А то в прошлый раз опоздала, и нам оставили полчаса вместо часа.

— Приду. Честное слово, без всякого янтаря.

Он уже бежал вверх по тропинке к дому, расплёскивая воду, и не обернулся. А я стояла у ограды и думала, что если Гильдас Кермарек захочет, он найдёт способ сделать так, что на следующий Праздник Отлива встречаться будет не с кем.

* * *

Коляска довезла меня до Янтарного двора. Я поднялась к себе, повесила шарф Мадлон на крючок и долго сидела на кровати, глядя на мерный шнур на запястье, который не сняла даже на ночь.

Был полдень. Отлив уже начался. Если Корантен не передумал, через склянку на Гуэрнской отмели можно будет пройти посуху.

Я переоделась в старое платье послушницы, тёмное и потёртое, надела поверх плащ, но без знака гильдии на плече, и вместо белых перчаток натянула простые шерстяные. В кошель положила четыре бусины — на случай, если кто-то спросит, куда я иду, и мне придётся что-нибудь заверить.

Сестре Бенуазе у ворот я сказала, что иду на правый берег, к копанкам, повидать брата.

Это была почти правда. А почти правды в последние дни у меня становилось всё больше.

Глава шестая. Гуэрнская дамба

Гуэрнская дамба отделяет нижние копанки Кермареков от открытого моря. Это самая южная из городских дамб и к тому же длиннейшая: от скального мыса Гуэрн до песчаной косы почти полмили, если идти по гребню. С суши она выглядит как невысокий земляной вал, поросший жёсткой травой, по которому можно гулять. С моря — как стена.

Я знала её с детства. Отец водил нас с матерью на гребень по праздникам, чтобы смотреть, как солнце садится в воду, и показывал пальцем на нижние копанки: вот там, говорил он, лучший янтарь на всём берегу, потому что ближе всего к морю. Через год после того, как меня забрали в гильдию, отца перевели на средние. А ещё через пять лет нижние залило.

Корантен ждал у старого лодочного сарая под мысом, там, где дамба упирается в скалу. Сарай давно бросили: крыша просела, ворота висели на одной петле, внутри пахло гнилыми водорослями. Он сидел на перевёрнутой бочке и чистил ножом короткий железный прут, и когда я подошла, посмотрел на меня словно не сразу узнал.

— Ты похожа на послушницу, которую выгнали за кражу хлеба, — заметил он наконец.

— Так и задумано.

— Получилось, — он поднялся и кивнул на пару сапог, стоявших у стены сарая, высоких, рыбацких, просмолённых до колен. — Надень. Это Гвенолы, ей великоваты, тебе будут в самый раз. Внизу ил.

Сапоги действительно пришлись впору, хотя внутри ещё хранили чужое тепло и пахли рыбой. Я затянула ремни поверх юбки и почувствовала себя словно собираюсь не на прогулку, а на копанку. Корантен смотрел, как я вожусь с пряжками, но помогать не стал.

— Кермарек звал тебя сегодня, — он не спрашивал.

— Откуда ты знаешь?

— Паромщик видел коляску на правом берегу. Он сказал Гвеноле, она — мне, — Корантен убрал нож. — Что он хотел?

Я рассказала. Про коллекцию с мухами, про двенадцатую строку, которую Гильдас нашёл за ночь, про ложь в сердце, двоюродного племянника с левого берега и про то, кто будет выбирать новую мать-настоятельницу. Про лодку с фонарём, которую старый Тангуй видел под дамбой в ночь прорыва, — тоже. Про девять кругов на весах я рассказала последним, и Корантен слушал, не перебивая, глядя куда-то мимо меня, на дамбу.

— И про паром, — я добавила под конец. — Он сказал, что левый берег в сумерках опасен.

— У него вчера был человек на пароме.

— Я видела.

— Я тоже, — Корантен наконец посмотрел на меня. — Поэтому я тебя и не провожал дальше канатного навеса. Хотел, чтобы он видел, что ты уходишь одна.

— Он всё равно знает.

— Знает, что ты была на левом берегу. Не знает, с кем и зачем. Это разные вещи, — он помолчал. — Девять кругов — это мало. Он мог бы дать девяносто. Значит, он думает, что тебя купит не серебро, а брат.

— Меня никто не купит.

— Посмотрим, — насмешки в его голосе не было, но мне всё равно захотелось его ударить. — Брата твоего я видел на копанках. Тощий, рыжеватый, с синяком под глазом. Всё время дерётся с сыном старшины.

— Откуда ты…

— Я чиню их водоотводы каждую весну. Кермарек платит мало, зато исправно, — он пошёл к дамбе. — Идём. У нас меньше двух склянок до того, как вода повернёт.

* * *

Мы спустились с мыса по камням на морскую сторону дамбы, и я поняла, почему Корантен говорил про ил.

Отлив обнажил подножие дамбы на сорок шагов. Там, где во время прилива бились волны, теперь лежало дно — серое, блестящее, изрезанное мелкими протоками, по которым ещё стекала в море вода. Пахло так, как пахнет только то, что долго было под водой: йодом, тухлыми раковинами, чем-то сладковатым и тяжёлым. Вдоль подножия, как гнилые зубы, тянулся ряд старых свай — чёрных, обросших водорослями и ракушками, обломанных на разной высоте.

— Это ряж, — Корантен остановился на последнем сухом камне. — Основание дамбы. Сваи забивают в два ряда, между ними кладут булыжник, сверху глину и землю. Сваи держат кладку, кладка — глину, а глина — воду. Если сгниёт одна свая, ряж выдержит. Если три подряд — камень поползёт.

— Ты мне объясняешь, как строят дамбы?

— Я тебе объясняю, на что смотреть, — он спрыгнул в ил, и ноги ушли в него по щиколотку. — Иди по моим следам. Шаг в сторону — провалишься по колено.

Я пошла по его следам. Ил чавкал и тянул сапоги вниз, каждый шаг давался с трудом, и через двадцать шагов я уже дышала словно поднималась по маячной лестнице. Корантен шёл впереди легко, как по мостовой, и ни разу не обернулся проверить, иду ли я.

Дамба над нами была разной. Слева, со стороны мыса, тянулась старая кладка — тёмные глыбы в лишайнике, глина, из которой торчали корни. А дальше, шагов на сто, всё было другим: светлый камень, ровный, свежий, ещё без водорослей, и сваи под ним стояли новые, жёлтые, как воск.

— Это залатали после прорыва, — Корантен остановился. — Кермарек нанял каменщиков из-за моря. Хорошая работа, дорогая. Он рассказывал в Совете, что ему пришлось за неё заплатить из своего кармана, потому что Ардуэн не исполнил обет.

— А на самом деле?

— На самом деле Совет вернул ему каждый круг из городской казны, — он пошёл дальше, туда, где старая кладка встречалась с новой. — Мне нужно не это. Мне нужно то, что осталось от отцовской починки.

На стыке старой и новой кладки сваи стояли не в ряд, а как попало, косо, некоторые совсем повалились. Это были остатки того, что выдержало прорыв, — края раны. Корантен присел перед одной из них и стал счищать ножом ракушки.

— Отец менял здесь сваи весной, — он говорил, не поднимая головы. — Двенадцать штук. Дубовые, из лиги за Гуэрном. Я сам ездил выбирать. Он клялся Кермареку, что дамба выдержит осенние шторма. Первый она перенесла, в начале месяца. А второй — нет. Ночью, без шума, сразу. Я тогда спрашивал себя каждый день, как так вышло. Дуб так быстро не гниёт. Даже в морской воде.

— Ты не смотрел тогда?

— Меня не пустили. После прорыва дамбу охраняли люди Кермарека, пока не приехали каменщики. А потом новые сваи забили прямо поверх старых. Я думал, отцовских тут не осталось совсем, — он счистил ещё одну полосу ракушек, и под ними показалось тёмное, твёрдое дерево. — Но эти три уцелели. Их не стали вытаскивать, только обрезали по верху. Я нашёл их весной, когда чинил водоотвод. И с тех пор ждал большого отлива.

— Почему не посмотрел сам?

Он повернул голову и посмотрел на меня снизу вверх.

— Потому что моё слово ничего не стоит, — прозвучало это так просто, что у меня внутри что-то царапнуло. — Если я скажу, что нашёл здесь доказательство, все решат, что я его сделал сам. Мне нужен был свидетель. Не всякий. Тот, кому поверят.