ДО СНЕГА

Дети задрали головы и долго сидели молча, щурясь, вытягивая шеи.

- Я вижу, - сказала самая маленькая девочка. - Вижу того, кто с котлом.

- Ты зоркая, - сказал Спящий.

Мальчик с зубами песца потянул его за рукав.

- А почему осенью медведица уходит низко, к самой земле? А весной опять наверху?

Спящий улыбнулся и промолчал.

Звезду-кол, которую он показал в ту ночь детям, люди и сейчас находят над севером почти на том же месте.

Утром пошёл первый снег. Тихий, крупный, без ветра.

Спящий взял шкуру, миску и пошёл к меловым обрывам. Дети проводили его до края стоянки и остановились. Собаки выли.

У края стоянки его догнала женщина, та, что резала из бивня, и молча вложила ему в ладонь фигурку: тяжёлые груди, круглый живот, голова без лица. Спящий подержал её, согрел в кулаке и спрятал за пазуху, к телу.

Медведь ждал у входа в берлогу, в расщелине под мелом, и снег уже лежал у него на спине. Спящий оглянулся один раз. Потом вошёл первым. Медведь - за ним.

Две цепочки следов, человечья и медвежья, уходили в одну тёмную дыру в белой скале.

Снег шёл весь день и к вечеру закрыл вход.

Зима выдалась долгая. Метели шли неделями, снег заметал кольцо из костей до самых черепов, и люди сидели у огня, подкладывая кость за костью. По ночам маленькая девочка выходила из-под шкур, задирала голову и искала в небе того, кто с котлом. Находила, если смотрела чуть в сторону, и возвращалась к огню довольная.

Собаки в такие ночи вставали у края стоянки, мордами к меловым обрывам, и тихо рычали, низко, без лая. Потом ложились обратно, к огню, и долго не закрывали глаз.

Весной снег сошёл, и с мела побежала капель. Из расщелины вышел Спящий, худой, бледный, и щурился на солнце, как щурится зверь, вылезший из норы. Дети бросились к нему через мокрую траву. Собаки - прочь.

Через несколько поколений последних пещерных медведей не станет вовсе.

А семь звёзд над Доном стояли там же, где стояли.

Глава 13. Двести шесть

22–23 сентября 2026 года. Пасека на том берегу Енисея

│ 23 сентября. Потапиха, Красноярский край. Медведь убил лесозаготовителя, охранявшего технику. Возраст: 39 или 69. Погиб один.

Конец сентября - время брать мёд на зиму. Зимой Глеб живёт на мёде: полдня сна, ложка мёда, кружка чая, и снова сон. Мёд он всегда берёт у одного и того же пасечника с того берега.

В восемь утра у калитки фыркает «уазик»-буханка, зелёный, облупленный, с заплатой на боку. В кузове, привязанные верёвкой, стоят алюминиевые фляги с мёдом для городского рынка.

Тимофею за семьдесят. Худой, жилистый, с белой щетиной и красными от ветра руками. На голове кепка, а под кепкой сетка от пчёл, поднятая на макушку ещё с весны.

- Садись, математик! - кричит он, хотя Глеб стоит в двух шагах.

На правое ухо Тимофей глуховат и поэтому говорит громко всегда, на всякий случай.

«Уазик» трясётся по трассе к городу. Фляги в кузове звенят на каждой выбоине, в кабине пахнет бензином, мёдом и махоркой. На мосту через Енисей Тимофей сбавляет ход и долго смотрит вниз по реке, на север, туда, где вода уходит за поворот. Губы у него шевелятся, а слова тонут в рёве мотора.

За мостом трасса уходит вбок, «уазик» сворачивает на грунтовку, потом на лесную колею. Тайга встаёт стеной: сосны, пихты, рыжие пряди берёз.

У колеи стоит берёза с ободранной корой. Задиры свежие, белые, глубокие и начинаются выше кабины. Глеб провожает их взглядом, пока берёза уходит назад.

Дальше вывернутый пень. Разрытый муравейник, рыжая труха разбросана по колее, как после взрыва.

- Хозяйничает, - говорит Тимофей. - Заночуешь у меня?

- Заночую.

- Ну и правильно. Забор у меня под током. А ночью у меня интересно.

У поляны «уазик» глохнет, и становится слышно, как гудят ульи.

Пасека стоит посреди тайги. Три десятка ульев в три ряда, выкрашенных в синий, жёлтый и белый, чтобы пчела отличала свой дом от соседского. По краю поляны натянута проволока электропастуха на пластиковых столбиках. У въезда - омшаник, низкий, на две трети врытый в землю, и избушка с трубой.

Тимофей разводит дымарь: гнилушки, сухая трава, щепоть махорки, и вот уже из носика тянет сладким сизым дымом. Последний взяток кончился в августе, мёд откачан, пчёлы злые, как все, у кого отняли запасы на зиму.

Мёд Тимофей даёт пробовать с ножа. Тёмный, тягучий, с горчинкой: кипрей, донник, немного гречихи с дальних полей. Глеб пробует, жмурится и берёт столько же, сколько берёт каждый год.

На стене омшаника, на толстом нижнем бревне, вырезаны ножом зарубки. Рядом с каждой - дата, карандашом.

- Это вот всё он, - Тимофей стучит по бревну костяшкой пальца. - Четырнадцать ульев за лето. Раньше брал два-три за год, по совести. А нынче - как с цепи сорвался.

- А электропастух?

- С июля поставил. С июля и пробует. Каждую ночь пробует.

Глеб пересчитывает зарубки. Июнь - две. Июль - три. Август - четыре. Сентябрь - пять.

Арифметическая прогрессия. Плюс один в месяц.

Счёт Тимофея сходится до единицы.

Связь на пасеке ловит в одном месте: на пригорке за омшаником, у старой берёзы, если поднять телефон над головой. Глеб стоит у берёзы с поднятой рукой, как школьник, который знает ответ.

В ленте одна сетевая энциклопедия, которую цитируют все, пишет: за год медведи убили в России шесть человек.

Глеб медленно опускает руку с телефоном и долго стоит у берёзы, один на пригорке, глядя в тайгу. В его таблице погибших почти втрое больше.

К ужину Тимофей варит картошку в мундире, ставит на стол миску мёда и заваривает чай с чабрецом и смородиновым листом. В избушке жарко, на стёклах пот.

- Шесть? - Тимофей щурится над картошкой. - Это где шесть? У меня одних ульев больше десятка.

- Шесть - это у тех, кто считает по бумагам, - говорит Глеб. - У тех, кто считает по зарубкам, всегда больше.

- Вот! - Тимофей поднимает палец. - Я ж говорю.

На печке закипает чайник. За стеной ровно, как часы, тикает электропастух.

Медведь в ту ночь так и обходится без визита. Зато Тимофей зажигает керосиновую лампу, садится к печке на чурбак и начинает рассказывать.

- Деды его по имени не звали, - говорит он. - Скажешь вслух - услышит, придёт. Звали: хозяин. Сам. Косолапый. Лесник. Михайло Потапыч. А «медведь» - это ж тоже кличка, не имя. Мёд ест - вот и медведь.

- Мёд-ед, - говорит Глеб. - Медоед.

- Во! А настоящее имя так долго не говорили, что забыли совсем. Никто теперь и не знает, как его звали.

Шифр, у которого потеряли ключ. Глеб смотрит на огонь в печной щели, а Тимофей уже лезет за икону и достаёт оттуда шнурок.

Коготь. Чёрный, длинный, загнутый, как серп, с дыркой у основания.

- Бабкин, - говорит Тимофей и кладёт коготь на стол. - В хлеву на гвоздике висел. От порчи скотине. Корова, говорила, медведя боится, а порча - ещё пуще. А когда у малых зубы резались, медвежий зуб давали грызть. Чтоб зубы крепкие, как у него.

Глеб берёт коготь и вертит в пальцах. Коготь тёплый от печки и тяжелее, чем обещает на вид.

- На святки парни медведем рядились, - продолжает Тимофей. - Тулуп навыворот, мехом наружу, рожа в саже, и по избам. Девок пугали. Медведь в избу вошёл - к прибытку. К свадьбе.

- А почему к свадьбе?

- А кто его знает. Сильный, мохнатый - значит, к детям. - Тимофей хохочет. - Ещё сказка была. Будто медведь - тот же человек. Был мужик, надел шубу навыворот и пошёл ночью людей пугать. А его взяли и оставили так. В шубе. Навсегда. Потому, говорят, и на двух ногах встаёт, и след у него как у босого мужика. Видал след-то?

- Видал.

- Ну. Пятка, пальцы. Мужик и мужик. - Тимофей подкидывает в печь полено. - Скоморохи медведей по ярмаркам водили. Цепь в нос, и пляши. Народ смеётся, а медведю каково? А у нас, у пасечников, своё говорят: в лесу медведь хозяин, а на пасеке вор. В лес пошёл - шапку сними. А на пасеку пришёл - получай током.

Он смеётся снова, и в печке трещит смола.

Потом гасит лампу. Коготь на столе ещё долго виден в красном отсвете печной щели.

Утро двадцать третьего начинается с инея. Трава на пригорке белая, хрусткая, пчёлы ещё спят в ульях, из трубы избушки тянет дымом.

Папку с листами Глеб теперь берёт всюду, как отец брал лоцию. Он поднимается к старой берёзе, поднимает телефон над головой и ловит одну палочку.

Лента грузится медленно, строка за строкой.

Агентство: семнадцать погибших от медведей с начала года в Сибири и на Дальнем Востоке. Краевые следователи: шесть погибших в Красноярском крае.

Потапиха, Енисейский округ: медведь убил лесозаготовителя, сторожившего технику на делянке. В одной заметке ему тридцать девять лет. В другой - шестьдесят девять.

Вологодская область: охотник ранил медведя, раненый зверь догнал его и убил. Семьдесят три года.

Глеб садится на корень берёзы и раскрывает папку на коленях. Ветер дёргает листы, и он прижимает их ладонью.

Тридцать девять и шестьдесят девять. Один человек, два возраста. Вместе - сто восемь. Сто восемь бусин в чётках, буддийских, тибетских, у монахов. Разница - тридцать. Ровно тридцать - горнолыжнику на Ямантау, в феврале.

Семьдесят три. Глеб листает таблицу на телефоне. Потёсово: шестьдесят семь и семьдесят три. Камчатка: сторож, семьдесят три. Вологда: семьдесят три.

Трижды.

Семьдесят три в зеркале - тридцать семь. У бурого медведя семьдесят четыре хромосомы. Тридцать семь пар. Семьдесят три - двадцать первое простое число, тридцать семь - двенадцатое: двадцать один и двенадцать, снова зеркало. В двоичной записи семьдесят три - один, ноль, ноль, один, ноль, ноль, один. Читается одинаково слева и справа.

На втором листе ложатся строки.

На листе Глеб обводит «73 трижды» и спускается к избушке, почти бегом, поскальзываясь на инее.

За столом у окна свет хороший. Тимофей ставит чайник и уходит к ульям, а Глеб раскладывает первый лист.

Даты столбиком, скобки, интервалы. Сорок шесть, два, семь.

Сорок шесть - хромосомы. Два - две половые хромосомы: XX у женщины, XY у мужчины. Сорок шесть пополам - двадцать три пары. Семь - семь звёзд ковша.

От первого марта до сегодня Глеб считает по месяцам, вслух, загибая пальцы. Тридцать один, тридцать, тридцать один, тридцать, тридцать один, тридцать один, двадцать три. Двести шесть дней.

Двести шесть костей в скелете взрослого человека.

Сегодня двадцать третье сентября. Двести шестьдесят шестой день года. Двести шестьдесят шесть дней - столько длится беременность от зачатия до рождения.

Глеб кладёт карандаш. Потом берёт снова.

Интервалы: сорок шесть, два, семь, двести шесть. Первое число повторяется? Если прибавить к сегодняшнему дню ещё сорок шесть, выйдет двести шестьдесят шесть плюс сорок шесть, триста двенадцатый день года.

Восьмое ноября.

Чай в кружке остывает и затягивается плёнкой. Кружка полная до краёв.

Дверь скрипит. Тимофей вносит с холода запах дыма и воска, ставит на стол миску с сотами.

- Тимофей, - говорит Глеб. - Восьмое ноября. Что за день?

- Восьмое? - Тимофей щурится, считая про себя. - Так Дмитриев день. А накануне суббота, Дмитриевская, родительская. Своих поминают. Покойников.

Восьмое.

Глеб складывает интервалы. Сорок шесть, два, семь, двести шесть, сорок шесть. Триста семь.

На пригорке он находил в сети последнюю официальную оценку численности бурых медведей в России. Триста семь тысяч девятьсот.

Триста семь - и ещё девятьсот сверху. Лишние.

В избушке Глеб берёт со стола накладную на мёд, переворачивает чистой стороной вверх и пишет формулу. Обводит её рамкой. Грифель ломается на углу рамки, и он дочищает его ножом Тимофея и обводит рамку второй раз.

Тимофей заглядывает ему через плечо.

- Ты чего, сынок, рисуешь?

- Календарь.

Тимофей хмыкает и уходит обратно к ульям.

Обратно едут в сумерках. Банки с мёдом стоят у Глеба в ногах и тихо звенят на ухабах, фары выхватывают колею, берёзы, тёмный ельник. Тимофей поёт про ямщика, обрывает на полуслове, молчит, снова поёт.

Расспросы Тимофей оставляет при себе. Только на мосту, где Енисей внизу уже чёрный и огни города дрожат в воде, говорит, глядя вперёд:

- Ты на календарь свой не смотри долго. Глаза испортишь.

И снова поёт.

У калитки «уазик» тормозит. Тимофей лезет в кузов, гремит флягами и суёт Глебу ещё одну банку, трёхлитровую, тяжёлую.

- От себя. На зиму.

- Тимофей…

- Бери, бери. Зимой спать сладко надо.

«Уазик» уезжает, фыркая. Глеб стоит у калитки с банкой в руках, в темноте, у своего тёмного дома.

Накладная с формулой в рамке лежит у него в нагрудном кармане, и Глеб прижимает её ладонью через куртку.

Глава 14. Ковш над Енисеем

Ночь на 24 сентября 2026 года. Геодезическая вышка над Енисеем

│ 23 сентября. Вологодская обл. Раненый медведь догнал и убил охотника, 73 года, который в него стрелял. Погиб один.

Банки с мёдом стоят в сенях рядком, накладная с формулой лежит на столе под лампой, и в доме от неё тесно.

Глеб ходит из горницы в кухню и обратно. Ставит чайник и выключает его за минуту до свистка. Садится к накладной, встаёт.

В половине десятого он надевает старую штормовку, берёт фонарь и выходит.

За домом поднимается холм, на холме березняк, а над березняком, в просвете, стоит вышка. Старый геодезический сигнал: железная четырёхногая пирамида в двадцать метров, со скобами по одной ноге и дощатой площадкой наверху. Под ней в бурьяне бетонный столбик пункта с медной маркой. На марке номер и год: 1974.

Тропа к вышке заросла. Ветки бьют по плечам и роняют на штормовку холодные листья.

Скобы ржавые, студёные даже сквозь перчатки. Глеб лезет медленно, тяжело, отдыхая через несколько скоб, фонарь держит в зубах. Внизу шумит березняк. Низко над левым берегом, на западе, горит оранжевый Арктур.

Площадка встречает ветром. Глеб садится на доски, и под ним во всю ширину открывается река.

На стойке площадки, у самого настила, ржавеет кольцо проволоки. Глеб подносит к нему фонарь.

Двадцать лет назад здесь висела банка.

В две тысячи шестом году Глеб, двадцатишестилетний, только что защитивший диссертацию, полез на эту вышку от избытка сил, ради вида, как лазят мальчишки. Наверху, на стойке, прикрученная проволокой, висела жестяная банка из-под чая, со стёртыми слонами на боку. Внутри, завёрнутый в целлофан, лежал листок миллиметровки.

Пункт «Берёзовый», второй класс. Кто дочитал - тот геодезист. Кто долез - тот тем более.

Сезон кончен. Ухожу в Саяны, в тайгу, насовсем. Если найдёшь - напиши. Адрес: лесничество, заимка Ведерникова. Ответ - когда прилетят лесники.

С. Ф. Ведерников, геодезист. Сентябрь 1986 года.

Почерк ровный, наклонённый вперёд, будто строки идут против ветра.

Глеб тогда написал на лесничество, без особой надежды. Ответ пришёл в апреле, через полгода, на такой же миллиметровке, тем же почерком. С тех пор двадцать лет писем, с оказией, с лесниками, по два, по три в год.

Записку Глеб положил тогда в нагрудный карман.

Теперь в нагрудном кармане лежит накладная с формулой. А Фокич один в своих Саянах, восемьдесят один год, и к нему приходил чужой медведь.

Небо над рекой ясное. Луна, почти полная, стоит на юге над городом, и звёзды от неё бледнее, чем могли бы. Но на севере, далеко от луны, ковш держится крепко: семь звёзд над тёмной водой.

По-гречески медведь - «арктос».

Глеб знает это со студенчества, а слышит впервые. Арктика - земля под Медведицей. Антарктика - земля напротив Медведицы. Север мира назван в честь зверя, который ходит по небу над ним.

Внизу течёт Енисей. Течёт с юга на север, от Саян, от Фокича, мимо дома, мимо огней Сосновоборска, к Туруханску, к Дудинке, в Карское море. В Арктику. Прямо под ковш.

Глеб поворачивает голову с юга на север, следя за рекой, пока она уходит в темноту.

Река уходит под ковш и пропадает.

В школьном атласе звёздного неба, который Глеб в детстве выучил наизусть раньше таблицы умножения, к Большой Медведице прилагалась история. Глеб вспоминает её теперь всю, с начала.

Каллисто, охотница, нимфа из свиты Артемиды. Её полюбил Зевс, и за эту любовь Каллисто превратили в медведицу. В одних пересказах это сделала ревнивая Гера, в других сама Артемида, в третьих Зевс, пряча её от жены. Итог один: медведица в лесу.

У Каллисто родился сын, Аркас. Вырос охотником. Однажды встретил в лесу медведицу. Мать узнала сына. Сын видел перед собой только зверя и поднял копьё.

Зевс успел. Подхватил обоих и забросил на небо: её - Большой Медведицей, его - то ли Волопасом, то ли Малой Медведицей, пересказы спорят. А земля, где жил Аркас, стала зваться Аркадией.

Сын с копьём и мать-медведица. Вечная охота над головой.

За ручкой ковша вечером, когда Глеб лез по скобам, горел Арктур. Его имя по-гречески - «страж медведицы». Он идёт за ней по небу всю ночь, будто охраняет. Сейчас над левым берегом пусто.

Страж медведицы ушёл раньше всех.

В третьем часу луна садится за левый берег, и небо темнеет разом, как темнеет комната, когда гасят лампу. Звёзды проступают там, где только что стояла пустая синева. Млечный Путь встаёт над рекой, мутный, как пар над Енисеем зимой.

Ковш на севере теперь яркий, отчётливый, каждая звезда на своём месте.

У средней звезды ручки Глеб снова различает слабую. Ту самую, что видел в ночь пастуха, с крыльца, краем глаза.

Теперь у неё имя. Яркая - Мицар. Слабая рядом - Алькор.

По этой паре проверяли зрение. Кочевники в пустыне, персидские воины, мальчишки, которых брали в дозор. Кто различает Алькор возле Мицара, у того глаз острый. Тысячу лет назад астроном ас-Суфи записал в своей книге звёзд: над Мицаром видна совсем маленькая звёздочка, почти прилипшая к нему, арабы зовут её ас-Суха, и по ней люди испытывают зрение.

Ас-Суха. «Забытая». «Незаметная». Та, которую обходят взглядом.

Глеб смотрит прямо - звезда пропадает. Смотрит чуть в сторону - вот она.

Пастух под Сосновоборском. Тридцать лет со стадом вдоль бетонного забора. Строка, мимо которой прошли все газеты.

Забытая звезда горит у ручки ковша, и Глеб её видит.

Сорок шесть хромосом. Двадцать три пары. Двести шесть костей. Двести шестьдесят шесть дней от зачатия до рождения. Тридцать семь пар хромосом у бурого медведя.

Это числа тел. Человеческого и медвежьего. Числа, которые носит в себе каждый, от младенца до старика, от медвежонка до шатуна, носит молча, всю жизнь.

Письмо, написанное числами тела. Прочитать его можно, только если считать. Всё остальное - шум.

На вышке, в двадцати метрах над спящим домом, Глеб впервые за много лет ясно понимает, что ему нужен второй человек. Тот, кто посмотрит на листы и скажет, где он ошибся.

Визитка лежит в бумажнике, мятая, с загнутым углом. Вешнякова. Анастасия.

Глеб раскладывает на досках накладную и оба листа, прижимает углы коленом и ладонью и фотографирует их с фонариком: накладную с формулой в рамке, первый лист, второй. Пальцы онемели, и экран перестаёт их слушаться. Глеб стягивает перчатку зубами и пишет голым пальцем, медленно, по одной букве.

Анастасия, это человек с набережной, с мёдом. Посмотрите на эти листы. Если я ошибаюсь - скажите где. Если нет - тоже скажите.

Глеб Берестов.

Своё имя он пишет ей впервые.

Палец висит над кнопкой. Внизу, в темноте, течёт река.

Отправлено.

Ковш медленно опускается к реке, поворачиваясь вокруг полюса, будто невидимая рука держит его за ручку и ведёт по кругу.

К пяти на востоке светлеет. Сначала полоса над правым берегом, потом всё небо, и звёзды гаснут одна за другой, начиная с самых слабых. Алькор уходит первым.

Иней ложится на поручни площадки, на доски, на рукава штормовки. В березняке внизу пробует голос первая птица.

Глеб достаёт телефон. Письмо ушло. Во входящих пусто.

Он гасит экран. Зажигает снова. Снова гасит.

Потом прячет телефон в карман и берётся за первую скобу. Скоба белая от инея и обжигает голую ладонь холодом.

Под письмом на экране серым стоит одно слово: «Доставлено».

Глава 15. Три гостя

24 сентября 2026 года. Дом математика, Сосновоборск, трасса

│ 3 сентября. Пировское, Красноярский край. Медведь ломился в дом. Застрелен полицейским. Пострадавших нет.

Глеб спускается с вышки, когда солнце ещё за правым берегом, и выходит из березняка к дому.

Луг вокруг дома седой от инея. По седому идут тёмные следы.

Следы идут кругом. Вплотную к стенам, под окнами горницы, мимо крыльца, мимо поленницы и снова под окнами. Виток, за ним второй, вписанный в первый, третий, четвёртый, тесно и ровно, как годовые кольца на срезе старой лиственницы.

Витков семь.

Семь.

Глеб опускается на ступеньку крыльца. Ступенька мокрая от инея, и холод проходит сквозь штормовку, а он сидит.

Пока он сидел на вышке и смотрел на ковш, зверь ходил вокруг его дома. Под его окном. Семь раз.

Последний виток размыкается у поленницы и уходит от дома вниз, по тропе к реке. Глеб встаёт и идёт по следу. Тропа скользкая, ветки в росе бьют по рукавам. На берегу песок мокрый, тёмный, и следы на нём глубже: зверь шёл тяжело, широко, вразвалку.

У самой кромки, где вода прихвачена тонким ночным ледком, след обрывается. Ледок проломлен, и в проломе стоит чёрная вода.

Тот берег стоит в тумане, белый, пустой.

Медведь вошёл в Енисей.

О медведе у жилья сообщают в охотнадзор. Так написано на листовке, которую Глеб в сентябре снял с почтового ящика у трассы и прилепил на холодильник.

Дежурная на том конце записывает адрес, время, переспрашивает: «Семь кругов, говорите?» - молчит секунду и велит приехать к одиннадцати в районную контору, в Сосновоборск. Инспектор примет.

Машину Глеб продал еще в 2012, вместе с городской квартирой. В половине десятого он стоит на остановке у трассы с папкой под мышкой.

Маршрутка приходит набитая. Бабки с вёдрами клюквы на продажу, парень в наушниках, женщина с кошачьей переноской на коленях. Радио поёт про зону и про маму. Окна запотели изнутри, и мир за ними плывёт, как в аквариуме.

На стекле у двери свежая листовка, ещё пахнущая клеем: «Осторожно! Медведи у жилья!» Ниже телефон охотнадзора, тот самый, по которому Глеб звонил утром.

Маршрутка подпрыгивает на ухабах. Глеб держит папку на коленях обеими руками.

У пятиэтажки, на первом этаже которой висит вывеска «Охотнадзор. Районный отдел», маршрутка тормозит.

В кабинете пахнет пылью и растворимым кофе. На стенах плакаты: браконьер с сетью, перечёркнутый красным; карта района с угодьями, утыканная флажками. На шкафу чучело глухаря, побитое молью.

За столом сидит молодой человек, лет под тридцать, светловолосый, в свитере с оленями, и улыбается так, будто ждал именно Глеба и рад, что тот пришёл.

- Глеб Аркадьевич? Проходите. Денис Корнеев, краевая служба.

Он раскрывает удостоверение в кожаной корочке и держит его открытым чуть дольше, чем нужно.

- Инспектор ваш на выезде. Медведи, сами понимаете. Я за него.

Глеб садится. Денис записывает: адрес, время, семь витков, след в реку. Пишет быстро, ручкой, в блокнот; компьютер на столе спит, погасив экран.

- Семь, значит, - говорит Денис. - Красиво. Медведь любит круглые числа.