ДО СНЕГА

Ася Вешнякова садится за свой стол у окна. Отсюда видно Енисей, мост и часовню на Караульной горе, белую, маленькую, как кусок сахара. Три вкладки: лента, почта, таблица.

Таблица у Аси простая, без формул. Дата, место, кто, что случилось. С января, задним числом, двадцать семь строк. Погибших в ней десять, из них два со знаком вопроса: в одном случае человек умер дома после встречи со зверем, в другом тело нашли в лесной избе, и медведь ли это, спорят до сих пор.

В блокноте в клетку - то же самое, только с именами. Имена Ася выписывает из районных газет, из сообщений сельсоветов, из комментариев под новостями, где пишут родственники. В блокноте их восемь. Ещё два - со знаком вопроса.

В субботу на прииске Южном медведь убил вахтовика: сорок лет, шёл через лес в поселковый магазин. Ася пишет заметку, три абзаца, сухо, как положено. Строку вносит в таблицу. Имя - в блокнот, мелко, печатными буквами.

Грызёт ноготь на большом пальце и щёлкает ручкой: щёлк, щёлк, щёлк.

- Вешнякова, - говорит из стеклянной будки главред. - Зайди.

Валерию под шестьдесят: очки на лбу, рубашка навыпуск, лицо человека, который двадцать лет пересказывает чужую беду в трёх абзацах и устал от неё больше, чем от своей. Он разворачивает к Асе монитор.

- Смотри. Одно агентство пишет: пять погибших за год. Следователи - семь. Энциклопедия у них там какая-то - шесть. А у тебя в утреннем дайджесте - десять.

- Десять, - соглашается Ася.

- Читатель кому верит?

- Тому, кто их по именам знает.

- Имена мы не публикуем.

- Я и не публикую. Я считаю.

- Считай про себя. - Валерий снимает очки со лба и трёт переносицу. - В тексте пиши, как у следователей.

- А если у следователей мимо?

- Тогда пиши: «по данным следователей». И спи спокойно.

- Я сплю спокойно, - говорит Ася. - Это у них счёт плохо спит.

Валерий смотрит на неё поверх очков, давно сдвинутых на лоб, и вздыхает. За его спиной в окне медленно идёт по Енисею баржа.

- Иди, Вешнякова. Работай.

Из кабинета Ася выходит и захлопывает блокнот, как дверь.

Курилка у них на крыше, за вентиляционными коробами, где ветер и голуби. Ася стоит у парапета, курит и смотрит на город. Внизу ползут по мосту машины, за рекой встают сопки правого берега, синие, с первой рыжиной на берёзах. Пахнет табаком и тёплым битумом.

Димка-фотограф поднимается следом, щёлкает зажигалкой.

- Опять Валера?

- Опять.

- Медведи?

- Медведи.

- Ну, - Димка выпускает дым, - хоть не выборы.

Он докуривает быстро и уходит, а Ася остаётся.

В августе она дежурила в ночь. Без пятнадцати два пришла молния из Республики Алтай: палаточный лагерь у горной реки. Ася писала текст до четырёх утра. Сам текст она уже почти забыла. Помнит другое: утреннюю фотографию, которую прислали из района к шести. Пустая палатка на галечном берегу, вода, туман, сосны. На фотографии только это, и этого хватает.

С той ночи Ася считает.

Каждый случай, каждый регион, с января, задним числом, по крупицам. Зачем - объяснить себе Ася пока затрудняется. Может, затем, чтобы пустой палатке нашлось место в таблице, среди других строк, где ей теплее, чем на холодном берегу.

Пальцы сами находят в телефоне галерею. Август. Папка «Алтай». Палец замирает над ней.

Ася закрывает телефон и прижимает его экраном к груди.

Во вторник в восемнадцать сорок городской чат взрывается: медведь в парке на острове.

Остров стоит посреди Енисея, напротив набережной, - длинный, зелёный, с беговыми дорожками, велосипедными тропами и ивняком по берегам. Летом там загорают, осенью бегают, зимой катаются на лыжах. Сейчас на острове медведь.

Ася хватает куртку и бежит. До набережной от редакции восемь минут быстрым шагом. Она добегает за пять.

На набережной уже толпа. Люди стоят вдоль парапета плотно, как на салюте, с телефонами над головами. Над островом висят полицейские дроны, три, четыре, гудят, как осы над вареньем, и мигают красными огоньками. По мосту с острова тянутся бегуны в лосинах, мамы с колясками, велосипедисты, их выводят полицейские в жёлтых жилетах.

- Вон он! - кричит мальчишка рядом. - Вон, у воды!

В ивняке на дальнем конце острова шевелится тёмное. Пропадает. Снова появляется. Солнце садится за правый берег, и последний свет ложится прямо на него: спина бурая, тяжёлая, медленная, как у старой лодки, вытащенной на берег.

Ася включает прямой эфир.

- Остров посреди Енисея, восемнадцать сорок пять, - говорит она быстро. - Медведь в парке. Парк закрыт, людей выводят. Над островом полицейские дроны. Медведь ведёт себя спокойно. Повторяю: спокойно.

- Его усыпят или застрелят? - спрашивает за её спиной женщина.

- Он же сам переплыл, значит, обратно переплывёт, - отвечает мужчина.

- А если на набережную?

- Тогда на набережную.

Комментарии в эфире бегут быстрее, чем Ася успевает их читать: сердечки, медвежьи морды, «где это», «бедный мишка», «стрелять надо». Дрон снижается над ивняком, и медведь поднимает голову, смотрит на него долго и спокойно, как смотрят на назойливую муху.

Рядом с Асей, справа, стоит большой неподвижный человек. Она замечает его только сейчас: вся толпа вокруг шевелится, вытягивает руки, толкается, а он стоит, как столб, и смотрит на остров.

- Двадцать четыре, - говорит он вполголоса.

Ася опускает телефон.

Человек рядом огромный, грузный, с бородой, в которой ранняя седина. На плече у него холщовая сумка, из сумки торчат пачки бумаги и горло стеклянной банки с тёмным мёдом. За ухом огрызок карандаша.

- Двадцать четыре - это что? - спрашивает Ася.

Человек поворачивает голову медленно, будто нехотя.

- Строки. С первого марта.

- Какие строки?

- Нападения. Случаи, где медведь вплотную к человеку. - Он кивает на остров. - Этот пока вне выборки. Пока никого.

- Вы считаете?

- Я всё считаю. Это у меня с детства, хроническое.

- У меня двадцать семь, - говорит Ася. - Я с января.

- Тогда сходится. Три зимних я вынес отдельно, до первого марта у меня таблицы ещё не было.

Сходится. От этого слова у Аси теплеет в груди, как от горячего чая на морозе. Три недели она сводит свою таблицу одна, ночами, на кухне, и три недели все вокруг твердят ей одно: расходится.

- Значит, мы в одной выборке, - говорит он.

- В чём?

- Считаем одно и то же. Только вы, видимо, с именами.

Ася молчит. Откуда он знает про имена.

- В сентябре, - говорит он, глядя на воду, - у меня строк в сутки больше, чем в июне за неделю. Третьего числа - четыре за один день. Это уже вне всякого среднего.

На острове медведь выходит из ивняка, спускается к воде и заходит в Енисей. Плывёт. Голова над чёрной водой, тяжёлая, круглая, и течение сносит её вниз, к северу. Дроны висят над ним, как осы над пчелой. Толпа ахает разом.

- Уходит, - говорит мужчина в кепке. - Вниз пошёл.

- На Сосновоборск, - говорит человек рядом, будто сверяет по карте.

Ася достаёт из кармана куртки визитку, мятую, с загнутым углом.

- Вот. Если насчитаете то, чего нет в сводках, напишите.

Визитку он берёт двумя пальцами, за угол, как берут хрупкое, и читает, шевеля губами.

- Вешнякова, - читает он. - Анастасия.

- Ася.

Он кивает, убирает визитку во внутренний карман и уходит вдоль набережной. Сумка с банкой мёда покачивается у его колена. Голова медведя всё меньше и меньше на тёмной воде.

Ася смотрит ему в спину и понимает, что забыла спросить его имя.

В среду в семь тридцать утра Ася уже на правом берегу.

Частный сектор под горой: деревянные дома, заборы из профнастила, огороды с картофельной ботвой, ранетки, усыпанные мелкими красными яблочками, и за каждой калиткой собака. Собаки лают все разом, на одной ноте, с самого рассвета. Пахнет мокрой травой, печным дымом и порохом.

У одного двора толпа. Соседи в куртках поверх халатов, дети с телефонами, полицейская машина с мигалкой без звука, белая «Нива» охотнадзора, забрызганная до крыши.

Во дворе, у курятника, лежит брезент, мокрый от росы по краю. Из-под брезента торчит лапа: подошвой вверх, широкая, тёмная, с пятью пальцами, как ладонь человека в кожаной перчатке.

Ася поднимает телефон, наводит камеру и опускает его обратно.

Хозяйка двора, женщина за шестьдесят, в фартуке поверх куртки, мнёт фартук обеими руками и повторяет одно и то же каждому, кто подходит.

- Он к курам пришёл. Я в окно глянула, а он на меня смотрит. Стоит у курятника и смотрит, как сосед через забор. Я мужу кричу: Вася, медведь! Вася за телефон, а он стоит. Стоит и смотрит.

Охотинспектор, молодой, небритый, в камуфляже, курит у забора и стряхивает пепел в лопухи. Ася подходит, показывает удостоверение.

- Это тот, с острова?

- Тот ночью ушёл. - Инспектор выпускает дым. - Вплавь, вниз по Енисею. Дроны вели его до Сосновоборска, там потеряли. На север пошёл, как по делу.

- А этот?

- Этот местный. С горы спустился. Ранетки ел, потом к курам.

- Сколько их сейчас у города?

- Кто ж их считал, - говорит инспектор и бросает окурок в лопухи.

Ася записывает в блокнот: «Кто ж их считал». Подчёркивает.

У брезента стоит девочка лет восьми, в розовой куртке, и плачет. Мать тянет её за руку к калитке, девочка упирается обеими ногами.

- Он же ничего не сделал! Он только курицу!

- Пошли, кому сказала.

- Он только курицу!

Сосед в тельняшке смеётся. Хозяйка мнёт фартук. Собаки лают. Над курятником кружит ворона, садится на конёк крыши и смотрит вниз, на брезент.

Ася пишет три абзаца прямо в машине, на коленях. Абзацы выходят сухими, без девочки и без лапы, похожей на ладонь. Девочку и лапу Ася уносит с собой.

К полудню она доезжает до входа в «Столбы».

Заповедник начинается сразу за городом: сосны, скалы-столбы над лесом, туристы с термосами и палками для скандинавской ходьбы. Сегодня туристов мало. На воротах у кассы приколота распечатка, одна кнопка в верхнем углу: «В связи с активностью медведей вход на территорию заповедника в ночное время закрыт».

Охранник в будке пьёт чай из термоса.

- Ночью закрыто, - говорит он. - Днём - пожалуйста. Только лучше бы и днём дома сидели.

Ася фотографирует распечатку.

Ветер дёргает лист, и распечатка трепещет на воротах, прижатая одной кнопкой.

Вечером Ася звонит бабушке.

Бабушка живёт в деревне под Енисейском, в старом доме с палисадником, где растёт черёмуха выше крыши. Связь там плохая: голос приходит кусками, как из-под воды, и между кусками трещит.

- Асенька! - У бабушки на фоне бормочет радио и квохчет курица. - А я как раз думаю: позвонит или нет.

- Баб, как вы там?

- Как, как. Живём. - В трубке трещит. - Медведи по огородам ходят, вот как. У Клавдии пёс пропал, с цепи сорвался - и с концами. По ночам вёдрами гремят. Я в сенях топор держу.

Ася ходит по кухне, прижав телефон плечом, и обрывает сухой лист у фикуса. Потом второй. Потом третий.

- Баб, переезжай ко мне до весны.

- А картошку кто выкопает? Медведь?

- Я серьёзно.

- И я серьёзно. Я тут восемьдесят лет живу, и медведь тут жил. Договоримся.

- С кем договоримся?

- С ним. Раньше договаривались.

Трещит связь. Бормочет радио. Курица квохчет и затихает.

- Я их обеих знала, Асенька, - говорит бабушка тише. - Потёсовских. На одной свадьбе плясали, в семьдесят девятом. Одна пела хорошо, высоко так, все замолкали. Другая всё смеялась. Над чем ни скажешь - смеётся.

Ася садится на пол кухни, спиной к холодильнику. Холодильник гудит у неё в позвоночнике. Рукав куртки темнеет от мокрого.

- Ты там поплачь, если надо, - говорит бабушка. - А я пойду кур запирать. Темнеет.

- Баб…

- Звони, Асенька.

Бабушка кладёт трубку первой. Ася ещё долго держит телефон у уха и слушает, как гудит холодильник.

В четверг с утра Ася собирает недельную сводку.

По краю. Медведь у школы в районном центре: дети на перемене, вахтёр с ведром, медведь ушёл через стадион. Медведь у заправки на трассе: ночью, камера сняла, как он обходит колонки. Медведь у кладбища под Енисейском: спал между оградками. Медведь у ограждения воинской части в Енисейском округе: часовой доложил, дежурный вызвал охотнадзор.

Над строкой «воинская часть» курсор задерживается. Ася перечитывает её, пожимает плечами и оставляет.

По стране. Медведь бродил по служебным коридорам пятизвёздочного отеля на Красной Поляне. В Бурятии мужчина умер в больнице после нападения из зарослей черёмухи. На Байкале нашли тело туриста-одиночки. Под Братском ранен охотник из бригады отстрела.

На планёрке в переговорной гудит проектор, на слайде моргает таблица, в углу хрустят сушками. Валерий сидит во главе стола, очки на лбу.

- Вешнякова, у тебя что?

- Текст. «Счёт, который не сходится». Все источники, все цифры, рядом. С января. Пусть читатель сам видит, где дыры.

- Это не новость, Вешнякова. Это таблица.

- Таблица и есть новость. Только её никто не сводит.

Спортивник Женя, в толстовке с эмблемой хоккейного клуба, откидывается на стуле.

- Медведь в пятизвёздочном отеле - вот новость. Номер от тридцати семи тысяч, а он бесплатно.

За столом смеются. Ася смотрит на Женю, и смех гаснет сам.

- Медведя в отель берём, - говорит Валерий. - Таблицу - нет. Следующий.

После планёрки Ася сохраняет черновик «Счёт, который не сходится» в папку «Не взяли».

Домой она приходит уже за полночь. Однокомнатная квартира на девятом этаже панельного дома на левом берегу: диван, стол, полка с книгами, фикус без трёх листьев, балкон с видом на реку.

На балконе холодно. Ася закуривает и смотрит вниз. Енисей идёт чёрный, широкий, в огнях мостов. Остров посреди реки тёмный, без единого фонаря: парк закрыт.

В городском чате пишут, что медведя с острова видели под утро у Сосновоборска, на берегу: вышел из воды, отряхнулся, как собака, и ушёл в лес. Ася смотрит на сообщение, пока экран гаснет сам.

За стол она садится уже без сигареты и открывает блокнот.

Неделя: прииск Южный. Бурятия. Байкал. Три строки, три имени. Ася вписывает их мелко, печатными буквами, медленно, как вписывают в тетрадь по чистописанию. Потом перечитывает последние десять строк. Потом ещё раз.

«Двадцать четыре». «Сходится». «Мы в одной выборке». «Вы, видимо, с именами».

Почта открыта в соседней вкладке. Входящие: рассылки, пресс-релизы, письмо из бухгалтерии. От бородатого человека с мёдом - пусто.

Ася грызёт колпачок ручки. Потом на полях блокнота, у края страницы, пишет три слова.

«Борода. Мёд. Считает».

Глава 9. Седьмой

9 сентября 2026 года. Сосновоборский округ

│ 9 сентября. Сосновоборский округ, Красноярский край. Погиб пастух. В СМИ информации нет. Погиб один.

В шесть десять пастух выгоняет стадо.

Деревня просыпается под мычание. Калитки скрипят одна за другой, хозяйки в галошах выводят коров на дорогу, и стадо собирается само, как вода в ручей: три десятка голов, бурые, пёстрые, рыжие, с колокольчиками на шеях.

Пастуху за шестьдесят. Кирзовые сапоги, брезентовый плащ, кнут через плечо, в кармане краюха хлеба. Пасёт он тридцать лет, с тех пор как развалился совхоз, и знает каждую корову по имени, по голосу, по походке.

Рядом бежит лайка Дымка, серая, с белыми бровями, и то и дело заглядывает хозяину в лицо.

Выпас тянется вдоль бетонного забора. Забор длинный, серый, с колючей проволокой поверху, и уходит до самого горизонта, где за ним начинается закрытый город. Что там, за бетоном, в деревне знают по слухам. Пастуху хватает травы по эту сторону.

Утро сырое. Роса садится на сапоги, туман лежит в низинах, как молоко в блюдце. Коровы идут вдоль забора и жуют, колокольчики звенят вразнобой. Над бурьяном тянет полынью и дымом из деревенских труб.

К девяти коровы начинают жаться к деревне. Пасутся вполглаза, то и дело поднимают головы и смотрят в березняк, и колокольчики звенят чаще обычного, нервно, как будильники. Дымка стоит у кромки берёз и тихо рычит в чащу.

- Лиса там, - говорит пастух. - Лиса, Дымка. Пускай гуляет.

Дымка садится, мордой к березняку.

- Зорька, куда? Ну куда ты, дура рогатая? - ворчит пастух вполголоса, и Зорька возвращается.

К полудню солнце выжигает туман. Пастух садится на пенёк у своей избушки на опушке - сруб в одно окно, дверь на щеколде - и делит краюху пополам, себе и Дымке.

В половине второго он пересчитывает стадо. Пересчёт выходит на одну голову короче: тёлка Майка ушла.

Следы уводят в березняк, к забору.

- Дымка, со мной. - Пастух поднимается и сматывает кнут. - Пошли, дурёху вернём.

Спина в брезентовом плаще уходит в березняк, и лайка ныряет следом.

В половине восьмого вечера стадо приходит в деревню само.

Пыль висит над дорогой золотая, низкое солнце бьёт коровам в спины. Идут они, как ходят каждый вечер, по привычке, мимо магазина, мимо колонки, и расходятся по дворам, каждая к своей калитке. Мычат: доить пора.

Позади стада только пыль.

Хозяйки выходят к калиткам и смотрят на дорогу, где эта пыль медленно оседает.

Старуха с крайнего двора, у которой пастух берёт молоко, выходит с пустым бидоном и долго стоит у колонки, глядя туда, откуда пришло стадо.

- Пастух-то где?

- Зорька пришла, а пастуха нет.

- И собаки нет.

- К березняку идите! Вдоль забора, он всегда там пасёт!

Мужики берут фонари. Идут вдоль забора цепочкой, светят в бурьян, кричат. Голоса уходят в сумерки и возвращаются эхом от бетона.

Из темноты, со стороны березняка, доносится лай.

Лай.

Хриплый, сорванный, на одной ноте, будто собака лает уже давно, с самого дня.

Мужик с крайнего двора крестится.

Фонари уходят в березняк цепочкой и гаснут один за другим за белыми стволами.

В двадцать два сорок в дверь дома на высоком берегу Енисея стучат.

На крыльце стоит Гена, в телогрейке, с фонарём в руке. Сапоги мокрые по колено: от своей избы у воды он шёл берегом, по росе и по мелководью.

Глеб открывает дверь и заслоняет собой свет. Вокруг фонаря вьётся мошкара.

- Свояченица звонила, - говорит Гена. - Из-под Сосновоборска. Пастуха у них задрал. Медведь.

- Когда?

- Днём. В березняке, у самого забора. Нашли уж затемно. Собака рядом сидела, выла, никого к нему не подпускала. Мужики её еле оттащили.

Гена мнёт кепку в руках.

- Тридцать лет стадо пас. Я его знал маленько. Молчун.

- Это будет в новостях?

Гена пожимает плечами.

- Кому он нужен, пастух. Скажут: несчастный случай. И всё.

- Собака его так у забора и сидит, - добавляет Гена. - Домой гнали - вернулась. Сидит и смотрит на бетон.

Глеб держится рукой за косяк. Пальцы белеют на старом дереве.

- Спасибо, Гена.

- Чего спасибо-то. Ты ж у нас считаешь - вот и посчитай его. - Гена надевает кепку. - Двери на ночь запирай. Он, говорят, к реке пошёл.

Фонарь Гены уходит вниз по тропе, к реке, и гаснет у воды.

Ноутбук на столе светится в темноте.

Глеб вбивает в поиск: «пастух медведь Сосновоборск». Агентства за сутки - пусто. Краевые газеты - остров посреди Енисея, медведь на правом берегу, «Столбы» закрыты по ночам. Пастух в лентах отсутствует.

Лента издания с мятой визитки, что лежит у ноутбука, - остров, правый берег, «Столбы». О пастухе и там пусто.

Глеб меняет слова. «Пастух погиб». «Медведь задрал». «Сосновоборский округ». Щёлкает, закрывает вкладки, открывает новые. Ходики на стене отбивают полночь.

В районном паблике под постом о ремонте дороги - две строчки в комментариях. «У нас пастуха медведь задрал». «Царствие небесное». Под ними свечка.

В сорок минут первого на сайте краевой прокуратуры появляется строка. По факту гибели мужчины в результате нападения дикого животного в Сосновоборском районе организована проверка. В строке только район, «мужчина» и «дикое животное». Деревня, имя, тридцать лет со стадом остались за её краем.

Глеб открывает таблицу и набирает строку сам.

9 сентября | Сосновоборский округ | Погиб пастух. В газетах нет | Погиб 1

В последней колонке курсор стоит недолго. Глеб печатает одно слово.

Красную булавку он втыкает у Сосновоборска. Это первая булавка так близко к дому: её головка почти касается кнопки, которой карта приколота к стене.

Четыре строки за девять дней, и все в одном крае, вдоль одной реки.

В последней колонке стоит: «странность».

Во втором часу ночи Глеб выходит на крыльцо.

Ночь ясная, холодная. Внизу течёт Енисей, чёрный, без единого огня. Над рекой, низко, стоит ковш.

Глеб смотрит на ручку. Средняя звезда в ней яркая, ровная. А рядом, совсем близко, едва различимо, висит вторая. Слабая, как пылинка на стекле. Её видно, только если смотреть чуть в сторону, краем глаза. Стоит посмотреть прямо - пропадает.

Глеб щурится. Трёт глаза кулаком. Смотрит снова, чуть мимо.

Вот она.

С того берега долго лает собака.

Глеб смотрит на слабую звезду, пока глаза слезятся.

Глава 10. Второй лист

12–16 сентября 2026 года. Енисей, протока ниже Сосновоборска

│ 16 сентября. Красноярье, Иркутская обл. Два медведя одновременно напали на сборщиков ягод. Двое, 55 и 65 лет, погибли, третий убежал. Погибли двое.

Гена зовёт Глеба на свою протоку четырнадцать лет, с тех пор как тот поселился в отцовском доме. Каждую осень одно и то же: «Сыч, поехали». Каждую осень Глеб обещает: «В следующем году».

В пятницу вечером Гена стучит ведром о штакетник и сообщает через забор, что погода стоит последнюю неделю. Потом дожди, потом снег, а там и до Нового года рукой подать.

- Поеду, - говорит Глеб.

Гена роняет ведро.

В субботу в половине шестого «Казанка» уже стоит у берега под обрывом: нос в песке, корма в воде. Лодка старая, клёпаная, крашенная столько раз, что борта стали толще на палец. Мотор «Вихрь» - ровесник Гены и по годам, и по характеру.

Глеб спускается по тропе с рюкзаком. Свитер, тетрадь, два карандаша, термос, банка мёда. В нос лодки Гена усаживает его, как усаживают груз - для равновесия.

Мотор заводится с третьего рывка, кашляет синим дымом и ревёт.

Енисей в этот час серый, широкий, весь в клочьях тумана. Лодка режет его наискось, вниз по течению, и брызги летят в лицо, холодные, как из колодца. Справа тянутся скалы, рыжие, с соснами на уступах. Берёзы по берегам желтеют прядями, будто седина пробивается в бороде.

- Сыч из дупла вылетел! - кричит Гена сквозь мотор. - Я уж думал, не доживу!

- Вероятность была отличная от нуля!

- Чего?

- Я сам удивлён, говорю!

Обеими руками Глеб держится за борта. Лодку подбрасывает на волне от встречной баржи, и в желудке у него всё подпрыгивает вместе с лодкой.

Дом на обрыве становится всё меньше: изба, коробка, спичечный коробок. Окно, из которого Глеб двенадцать лет смотрит на эту реку, теперь смотрит на него.

За поворотом дом исчезает.

Протока прячется за длинным островом, километрах в шестидесяти ниже по реке. Вода в ней стоит, как в пруду, тёмная, гладкая, и в ней вверх ногами растут ели.

Зимовьё Гены - сруб из лиственницы, почерневший от времени, на сваях, чтобы паводок проходил под полом. Внутри нары, печка из железной бочки, стол, закопчённый чайник, на гвозде старый транзистор.