ДО СНЕГА

- Семь - некруглое.

- Для медведя круглое. Он же по кругу ходил.

Денис крутит ручку в пальцах, как барабанщик палочку.

- Вы не смотрите, что я молодой. Я в медведях разбираюсь. На слух беру, они щёлкают, когда сдаются. - Он улыбается шире. - Я и у хозяина гостил. По работе, конечно. Так что я специалист.

Глеб улыбается. Денис улыбается в ответ. Потом говорит тем же голосом, каким говорил про сейфы:

- Вы ночью отправили письмо журналистке.

Глеб каменеет. Руки сами уходят под стол и сцепляются там в замок.

- Я охотнадзору про письмо ничего не писал.

- Сигналы бывают разные, Глеб Аркадьевич. - Денис по-прежнему улыбается. - Я вас об одном прошу. Не публикуйте. Ни вы, ни она. Не надо пугать людей числами. Граждане у нас в массе своей гуманитарии. Им цифры показывать - что заточку из рукава: вроде ничего не сделал, а всем неспокойно. Листовки видели?

- Видел.

- Вот. А тут ещё вы с арифметикой.

- Это не тайна, - говорит Глеб.

Он достаёт из папки накладную на мёд и кладёт на стол, формулой вверх.

- Это арифметика.

Денис смотрит на формулу в рамке долго, и улыбка у него на это время пропадает. Потом достаёт телефон.

- Можно?

Глеб кивает. Денис фотографирует, раз, другой, уводя телефоном блик от лампы.

- Вот и пусть остаётся арифметикой, - говорит он и отдаёт накладную. - В тетрадке. Подальше от новостной ленты.

И подмигивает.

Обратная маршрутка - в пять.

Сосновоборск строили когда-то вокруг завода: ровные пятиэтажки, широкие улицы, сосновый бор вплотную к домам. Завод давно стоит полупустой, а бор стоит как стоял и подходит к самым подъездам, будто ждёт, когда его пустят внутрь.

На каждой остановке та же листовка. На двери школы - тоже. Мамы ведут детей за руку, крепко, вплотную, и дети идут, задрав головы к соснам.

В ларьке у автостанции Глеб покупает пирожок с капустой и съедает его на скамейке. Вкус проходит мимо.

Телефон в кармане молчит с ночи. Глеб достаёт его и отправляет Асе одно слово: «Получили?» Телефон уходит обратно в карман до самого вечера.

У края площади стоит чёрная машина, большая, с краевыми номерами, такая чистая, что среди сосновоборских луж смотрится чужой, как смокинг на рыбалке. Водитель сидит за рулём и читает бумажную книгу.

Водитель переворачивает страницу.

В сумерках маршрутка высаживает Глеба на его остановке у трассы. До дома отсюда полкилометра грунтовкой вдоль березняка.

Шурша гравием, у обочины тормозит чёрная машина. Та самая.

Из задней двери выходит мужчина лет пятидесяти. Высокий, сухой, гладко выбритый, в тёмном пальто, перчатки в руке.

- Глеб Аркадьевич, - говорит он. - Добрый вечер. Простите за вторжение.

Русский у него безупречный, чуть книжный, с маленькими паузами между фразами, будто каждую он сначала взвешивает на ладони.

- Бернхард Штайнер. Консультант частного фонда. Мы изучаем долгожителей. Уроженцев Енисея, в частности.

- Я обычный.

- Именно поэтому. - Штайнер улыбается одними губами. - Нам нужен простой мазок со щеки. Ватная палочка. Пять минут. Наука.

Из внутреннего кармана он достаёт конверт, плотный, незаклеенный.

- Здесь сто тысяч. За беспокойство.

Глеб держит папку обеими руками, перед собой, как щит.

- Мои хромосомы не продаются. Их сорок шесть, и все в единственном экземпляре.

- Нам ни к чему все сорок шесть, - мягко говорит Штайнер. - Нам нужно убедиться.

- В чём?

Штайнер прячет конверт обратно в карман нераспечатанным. Достаёт визитку, тонкую, плотную, без логотипа: имя, номер. На обороте, едва ощутимый под пальцем, тиснёный медвежий след.

- Подумайте. - Он вкладывает визитку Глебу в ладонь. - Мы знаем вас дольше, чем вы полагаете, Глеб Аркадьевич.

Дверь машины закрывается мягко, почти беззвучно. Красные огни уходят по трассе и тонут в сумерках.

Дома Глеб первым делом смотрит на луг. Иней давно сошёл, круги растаяли вместе с ним. Но у крыльца, в грязи, остались отпечатки: широкая пятка, пальцы, когти. След босого мужика, сказал бы Тимофей.

Глеб топит печь. Визитку Штайнера кладёт на подоконник, рядом с банкой мёда от Тимофея, как кладут улику. Садится к таблице. Открывает. Закрывает.

Два гостя за день. Один просит молчать. Другой просит кусочек тебя на ватной палочке. Оба знают про письмо.

В двадцать два сорок по березняку у дороги мечутся фары. Машина идёт медленно, ныряя на ухабах, и останавливается у калитки. Два коротких сигнала.

Глеб выходит на крыльцо с фонарём.

Машина старая, маленькая, по самые окна в грязи. Из неё выбирается фигурка в куртке с капюшоном и машет рукой.

- Человек с мёдом? - кричит Ася от калитки. - Вы адрес в письме забыли!

- Забыл.

- Пришлось искать. У журналистов свои методы. - Она уже идёт к крыльцу, джинсы мокрые и в грязи по колено, рюкзак через плечо. - Я весь день ваши числа проверяла. Хромосомы, кости, дни. Всё сходится. Это жутковато.

В горнице Ася останавливается посредине и медленно поворачивается кругом. Карта России с красными и синими булавками. Полки с тетрадями корешками наружу. Отцовская лоцманская фуражка на гвозде. Бинокль у окна.

- Вот это да, - говорит она тихо.

Глеб ставит чайник и выставляет на стол мёд, хлеб, вазочку с конфетами. Ася садится прямо в куртке, грызёт ноготь и смотрит на карту.

- Мне утром звонили, - говорит она. - Из охотуправления. Очень вежливо просили ничего не публиковать.

- Ко мне сегодня тоже приходило охотуправление. Тоже вежливо. Сфотографировало формулу.

- Светленький? Шутит?

- Шутит.

- А это что?

Она кивает на подоконник, на визитку. Глеб рассказывает про чёрную машину, про конверт, про ватную палочку. Ася берёт визитку, вертит, проводит пальцем по тиснёному следу, вбивает номер в телефон.

- Фонд долгожителей, - говорит она. - По этому номеру в сети пусто. Совсем. Так бывает у тех, кто очень старается.

Потом берёт со стола фантик от «Мишки на Севере», оставшийся с вечера, и разглаживает его ногтем по столешнице - тем же движением, каким разглаживает фантики Глеб. Он узнаёт свой жест у неё в руках, и уши у него горят.

- А почему у вас из сладкого только это?

- Тематически, - говорит Глеб. - Медведи на льдине, медведи в таблице, и я посередине.

Ася смеётся. Коротко, удивлённо, будто смех застал её врасплох, и прикрывает рот фантиком. Смеётся дальше, уже в голос, откинувшись на спинку стула, и смех у неё хриплый, прокуренный, живой.

Глеб смотрит на неё и улыбается в бороду.

Потом они садятся за стол по-настоящему.

Его таблица - числа. Её блокнот в клетку - имена. Ася раскрывает блокнот рядом с ноутбуком, и два столбца ложатся строка в строку. Глеб называет дату и место. Ася находит строку и тихо, почти шёпотом, говорит имя. Глеб слушает. Строка - имя. Строка - имя.

На Потёсове Ася замолкает дольше обычного, и Глеб ждёт.

Потом он показывает ей листы. Интервалы. Сорок шесть хромосом, двадцать три пары. Двести шесть костей. Двести шестьдесят шесть дней вынашивания. Восьмое ноября, Дмитриев день. Ася проверяет каждое число по своему телефону сама, шевеля губами, и кивает: сходится. Снова кивает. Снова.

Чайник остывает. Ходики отбивают полночь, потом час, потом два.

Ася откидывается на стуле, трёт глаза кулаками, как ребёнок, и смотрит на Глеба поверх листов.

- Хорошо, - говорит она. - Кости. Вынашивание. Это всё про тело, про то, как человек получается.

Она стучит пальцем по листу.

- А дальше что?

Глеб поворачивается к карте.

Глава 16. Приказ номер один

1930-е годы. Москва

Телефон в коридоре зазвонил в десять минут двенадцатого.

Звонок был длинный, требовательный, и под ним коммунальная квартира в переулке у Покровских ворот разом перестала дышать. За фанерными дверями смолкли голоса, кашель, скрип кроватей. Полоски света под дверями гасли одна за другой, будто их задували.

Пётр Шумский вышел в коридор в нижней рубахе и снял трубку.

- Шумский? - спросил незнакомый голос. - Вас просят в Управление. Машина внизу.

- Сейчас?

- Машина внизу, - повторил голос, и в трубке загудело.

Мать стояла в дверях их комнаты, в платке, накинутом поверх ночной рубашки. Ни о чём не спросила. Нагнулась, вытащила из-под кровати узелок, собранный ещё весной и с тех пор стоявший там наготове, развязала, достала сухарь и сунула ему в карман пальто. Потом застегнула на нём пуговицы, снизу вверх, как застёгивала в детстве перед школой.

Пётр не сказал ей ни слова. Она ему тоже.

Дверь соседей приоткрылась на палец и закрылась.

Внизу, у подъезда, стояла чёрная «эмка» с погашенными фарами. Шофёр открыл заднюю дверь и всю дорогу молчал.

Москва лежала пустая. Шёл первый снег, мелкий, сухой, и кружил в свете фонарей над мостовой. Город был белый, тихий, чужой, и «эмка» шла сквозь него, как лодка по тёмной воде.

Управление занимало старый купеческий особняк в переулке у Китай-города. На втором этаже, в конце коридора, горел свет. Коридор был длинный, дубовый, натёртый мастикой, и шаги Шумского отдавались в нём, как на пустом вокзале.

На полпути он прошёл мимо двери, за которой ещё в октябре сидел его начальник, Николай Ильич. Табличку с двери свинтили. На лакированном дереве остались две светлые дырочки от шурупов и прямоугольник чуть темнее, там, где табличка годами закрывала дерево от солнца.

Шумский задержал на них взгляд на полшага дольше, чем было можно.

Перед дверью кабинета он поправил галстук и постучал.

В кабинете горела зелёная лампа. На столе стоял графин с водой и два стакана, перевёрнутых вверх дном. За весь разговор к графину так никто и не притронулся.

Со стены смотрели портреты. Шумский опустил глаза.

Начальник Управления, полный, лысеющий, в серой толстовке, поднялся навстречу, вытер лоб платком и снова сел. В углу, в кожаном кресле, сидел человек в гимнастёрке без знаков различия. Курил «Казбек», смотрел в окно, на снег. На Шумского он не взглянул.

- Садитесь, Пётр Андреевич. - Начальник подвинул стул. - Вы ведь у нас по учёту зверя? Пушно-меховой институт, с отличием. Николай Ильич вас хвалил. - Он осёкся и промокнул лоб. - Хвалил, да.

На стол легла папка. Серая, картонная, с завязками. На обложке: «Отчёт полевой экспедиции. Восточная Сибирь. 1936». Ниже стояла фамилия автора, залитая чернилами так густо, что бумага под ними покоробилась.

- Прочтите.

Шумский читал, придерживая лист ладонью, чтобы рука на виду не дрожала.

Таблицы. Районы, даты, нападения медведей на людей за три года. Столбцы аккуратные, честные, такие вёл бы он сам. Сводки по месяцам, по возрастам, по расстояниям от жилья. И на последней странице, от руки, ровным карандашом, вывод:

«Числа складываются в порядок. Медведи читают нас по нашему же счёту. Пока наш счёт сходится, они читают дальше».

В кабинете тикали напольные часы.

- А автор? - спросил Шумский.

- Отозван, - сказал начальник и снова промокнул лоб.

Человек в гимнастёрке впервые поднял глаза на Шумского.

- Числа не должны сходиться, - сказал он. Голос у него был негромкий, ровный, почти домашний. - Никогда. Ни в одном отчёте. Ни в одной сводке. Понимаете?

- Зачем? - спросил Шумский и сам испугался своего вопроса.

Человек в гимнастёрке затянулся, выпустил дым к лампе и долго смотрел, как дым тает в зелёном свете.

- Затем, чтобы вы долго жили, товарищ Шумский.

Начальник кашлянул.

- Вы же учётчик. Вы понимаете в цифрах.

- Я понимаю, что они должны сходиться.

- Теперь - наоборот.

Начальник подвинул к нему лист. Машинопись, лиловые строчки через копирку, пустое место там, где должно стоять число. А внизу, под «Согласовано» и неразборчивой подписью, - «Ознакомлен» и его фамилия, отпечатанная на машинке заранее. До того, как за ним приехала машина.

Шумский обмакнул перо в чернильницу и расписался.

Потом начальник положил перед ним две телеграммы. Обе из одной северной области, обе об одном и том же случае: медведь на лесозаготовках, два человека. В обеих одна и та же цифра. Двое.

- Начинайте, - сказал человек в гимнастёрке.

Перо было тяжёлое, казённое, с медным наконечником. Шумский поднёс его к двойке в одной из телеграмм и долго держал так, над бумагой. С пера сорвалась капля.

Двойка под чернилами стала тройкой.

Тройка.

Клякса рядом расплылась по промокашке, синяя, лохматая, похожая на зверя.

Через месяц от этого кабинета к Уралу, к Енисею, к Амуру пошли циркуляры с грифом. Охотоведы на дальних участках, егеря на кордонах, заготовители пушнины, учётчики в районных конторах получили указания, которые не нужно было понимать, нужно было выполнять. На опушках выросли подкормочные площадки с овсом и падалью. В районных конторах завелись карточки учёта, и если в одной карточке о случае стояло «двое», в другой, о том же случае, стояло «трое», или «один», или прочерк.

Числа расходились, как трещины по весеннему льду.

Медведи держались в лесу. Полвека.

А в ту ночь, под утро, начальник Управления

отдал Шумскому ключ.

Сейф стоял в углу кабинета, высокий, зелёный, с медной ручкой и медной табличкой: «Ф. Сан-Галли. С.-Петербургъ». Шумский положил на полку папку зоолога, сверху приказ. Начальник поставил на обложку штамп. Лиловые буквы легли криво: «Хранить вечно».

Дверца закрылась с глухим тяжёлым звуком. Ключ повернулся дважды.

Шумский вышел на улицу. Светало. Снег лёг за ночь ровно, на всё сразу: на мостовую, на крыши, на чёрную «эмку» у соседнего подъезда, которая стояла с погашенными фарами и ждала другого.

В кармане пальто лежал сухарь.

Старый профессор из пушно-мехового, сибиряк, рассказывал на лекциях, что у них в Сибири такой сейф воры зовут медведем. Студенты смеялись.

Глава 17. Вознесеновка

24–25 сентября 2026 года. Дорога и село Вознесеновка

│ 25 сентября. Вознесеновка, Красноярский край. Медведь убил женщину во дворе её дома. Погибла одна.

Глеб стоит у карты спиной к Асе, и под свитером у него ходят лопатки.

- Хромосомы, - говорит он, глядя на карту. - Пары. Кости - двести шесть дней. Вынашивание - двести шестьдесят шесть, двадцать третье сентября. Всё про то, как человек получается. Значит, следом - рождение. Двести шестьдесят седьмой день. Двадцать четвёртое. Вчера.

Он проводит ладонью по бороде.

- А в конце любой человеческой истории что?

Ася молчит. Глеб отвечает себе сам:

- Вознесение. Двести шестьдесят восьмой день. Вся жизнь за одни сутки, без середины.

Он обводит взглядом карту края, районы к востоку от города, и Ася ищет вместе с ним. Школьная карта для таких мелочей крупная: районные центры, реки, железная дорога, а сёла россыпью без подписей.

Глеб берёт со стола планшет и вбивает в поиск одно слово и край. Поиск думает секунду.

Вознесеновка. На восток, в сторону Канска. Двести сорок семь километров.

Ася смотрит на угол экрана. Два сорок одна.

- Это сегодня, - говорит она. - Глеб. Двадцать пятое уже наступило.

Номер дежурной части района она находит за минуту. Гудки идут долго. Потом сонный мужской голос.

- Дежурная часть.

- Здравствуйте. Вознесеновка, ваш район. Сегодня там может быть медведь. У жилья. Предупредите людей, пожалуйста.

- Девушка, а вы кто?

- Журналист. Вешнякова.

- А сведения откуда?

Ася поднимает глаза на Глеба. Он кивает.

- Из таблицы.

- Из какой таблицы?

- Из правильной.

В трубке молчат. Потом голос говорит вежливо, медленно, как говорят с пьяными и с детьми, что сигнал принят, спасибо, всего доброго.

Гудки.

Ася сжимает телефон так, что пластик скрипит. Потом хватает с вешалки куртку.

Глеб берёт планшет, тетрадь и термос, в который ещё вечером налил чай. Обувается на крыльце, с третьего раза попадая ногой в ботинок.

Дверь хлопает, и в горнице над картой остаётся гореть лампа.

Ася гонит на восток.

Трасса пустая, ночная, мокрая. Редкие фуры идут навстречу с горящими гирляндами над кабинами, и каждая обдаёт машину водяной пылью. В низинах лежит туман, и фары упираются в него, как в вату. Дворники стучат.

Глеб держит на коленях планшет. Синяя линия навигатора тянется на восток по трассе, а перед Канском сворачивает в районные дороги. В углу экрана время прибытия: семь ноль пять.

Семь ноль пять. Ася запоминает эти цифры, как запоминают обещание.

На втором часу пути она замечает в зеркале фары. Две точки, далеко позади, на одном и том же расстоянии. Ася прибавляет, точки тоже. Сбрасывает - они тоже. Висят в зеркале неподвижно, как две звезды.

- Глеб.

Глеб оборачивается, долго смотрит в заднее стекло.

- Охотнадзор, - говорит он.

- Тот, светленький?

- Скорее всего.

Ася прибавляет ещё. Стрелка ползёт за сто тридцать. Машину ведёт на мокром асфальте, и Глеб упирается ладонью в торпеду.

- Сколько ещё?

- Навигатор говорит - сто сорок.

- Это много?

- Два с половиной часа. Если повезёт.

«Если повезёт» Ася гонит из головы.

Фары в зеркале всё там же.

К шести бензин на нуле. Ася сворачивает на заправку у поворота на районную дорогу: четыре колонки, магазинчик, гудящие лампы под навесом, иней на стёклах.

Та самая машина встаёт у соседней колонки. Серая, служебная, забрызганная грязью до крыши.

Из неё выходит Денис. Без улыбки. Светловолосый, с бритым затылком, в старой куртке охотуправления, застёгнутой до горла. Трёт подбородок.

Ася выходит ему навстречу, оставив дверь распахнутой.

- Вы знали?

- Я знал то же, что и вы. - Денис кивает на Глеба в машине. - Ваш математик в два сорок искал в сети Вознесеновку. У нас отследили. С трёх ночи я знал.

- И что?

- И я еду.

Глеб опускает стекло.

- Вы звонили в район?

- Мне звонить не положено. - Денис смотрит в темноту за колонками. - Мне положено ехать следом.

Ася берёт в автомате два кофе и один протягивает Денису, сама плохо понимая зачем. Денис берёт.

- Давайте за мной, - говорит он. - У меня маячок. Лесовозы на грунтовке уступать будут, а время у нас на исходе.

Он достаёт из бардачка синий маячок на магните и ставит его на крышу. Маячок вспыхивает, и иней на стёклах загорается синим.

Две машины уходят с заправки одна за другой.

К семи над полями светает: сначала серой полосой на востоке, потом розовой. Районная дорога сначала асфальтовая, в заплатах, потом гравийная, потом грунтовка. Навигатор ведёт уверенно, синяя линия бежит по экрану, время прибытия - семь сорок. Потом восемь ноль пять.

В начале девятого грунтовка упирается в воду.

Осенние дожди размыли низину, и дорогу на сотню метров заливает жёлтая глинистая жижа. Посреди неё стоит лесовоз, увязший по оси, с брёвнами, сползшими набок, поперёк колеи. Водитель сидит на подножке и курит.

Денис выходит, разговаривает с ним, машет рукой назад.

Объезд.

Навигатор пересчитывает маршрут и ведёт через соседнюю деревню, полевыми дорогами, вдоль березняка. На полпути сеть пропадает, и синяя линия на экране застывает. Время прибытия гаснет.

На развилке машина Дениса встаёт. Денис опускает стекло и кричит назад:

- Связь пропала! Куда?

Ася смотрит на Глеба.

Глеб смотрит на застывшую картинку, потом на солнце, потом на березняк.

- Направо. Солнце там, восток там, река внизу. По старой картинке село за рекой.

- Ты уверен? - спрашивает Ася.

- Нет. - Пауза. - Направо.

Ася высовывается в окно и показывает Денису рукой: направо.

Направо. Брод через мелкую речку, вода по ступицы. Подъём в глине, машину стаскивает назад, Ася коротко, по-мужски ругается сквозь зубы и даёт газу. Денис впереди машет рукой из окна: давай, давай.

Часы на приборной панели: 8:40. Потом 9:50. Потом 10:30.

На экране планшета там, где должно быть село, висит серое пятно.

В одиннадцать сорок на взгорке показываются крыши Вознесеновки. У крайнего двора стоит полицейская машина, и люстра на крыше переливается синим и красным.

Крайний двор от улицы отделяет штакетник, когда-то голубой. На штакетник намотана жёлтая лента. Скорая уже уехала. Соседи стоят вдоль улицы кучками, по двое, по трое, женщины в платках поверх курток, мужчины без шапок.

Во дворе огород. Картошка выкопана наполовину: ровные ряды разрыхлённой земли, потом нетронутая ботва. У грядки лежит перевёрнутое ведро, и клубни раскатились из него по чёрной земле, до самой межи.

На цепи у будки воет пёс. Рыжий, лохматый, дворовый. Воет на одной ноте, долго, и замолкает, только чтобы набрать воздуху.

Денис показывает полицейским удостоверение и отходит с ними к машине. Говорят вполголоса. Охотники, слышит Ася, уже ушли по следу, к реке.

Ася стоит у ленты. Держится рукой за забор. Краска под пальцами шершавая, облупленная.

К ней подходит соседка, пожилая, в пуховом платке, с покрасневшими глазами, и говорит, глядя на огород:

- С утра. В девятом часу. Картошку копала. Пёс лаял, а он у неё всегда лает, на всё подряд лает, кто ж его слушает. Кто ж знал.

Она называет имя. Ася повторяет его про себя, шевеля губами, как повторяют чужой номер телефона, чтобы запомнить без бумаги.

В девятом часу.

Навигатор обещал семь ноль пять.

Глеб стоит у Аси за спиной, большой, неподвижный, и взгляд у него на ведре. Ася чувствует его спиной, как чувствуют печь в доме.

Пёс на цепи замолкает, ложится, кладёт морду на лапы и смотрит на огород.

Ася садится за руль и сидит, глядя перед собой.

Лобовое стекло в грязи, сквозь грязь видна улица и жёлтое пятно ленты. Руки лежат на руле. Ключ так и торчит в замке зажигания.

Глеб садится на пассажирское, и закрывает дверь тихо, придерживая.

Ася плачет.

Сначала беззвучно, потом в голос, лбом на руле, как плачут дети, которых обидели насовсем. Плечи ходят. Волосы падают на руль. Две недели назад, после звонка бабушке, она плакала одна, на полу кухни, спиной к холодильнику. Здесь рядом человек, и от этого плакать легче и хуже одновременно.

Глеб сидит, уронив на колени огромные бесполезные руки. Потом достаёт из-под ног термос. Отвинчивает крышку, наливает чай, и пар поднимается к запотевшему стеклу.

Он держит крышку с чаем в ладони и ждёт.

Ася поднимает голову. Лицо мокрое, красное. Она берёт чай обеими руками и держит у губ. Шепчет имя, которое узнала у соседки.

Глеб кивает.

Его рука ложится на рычаг коробки передач, рядом с её рукой, которая соскользнула туда с колен. Рядом. Близко. Между ладонями - ширина пальца.

В двух шагах от машины останавливается Денис. Снимает кепку и стоит с ней в руке, глядя на лобовое стекло, за которым двое сидят и молчат.

Потом надевает кепку и уходит к полицейским.

Ася пьёт чай. Он уже остыл.

Обратно едут молча.

На запад, в закат. Та же глина, тот же брод, тот же объезд через соседнюю деревню. Потом гравий, асфальт в заплатах, трасса. Фуры. Денис остался в селе с полицейскими, и в зеркале теперь пусто.

Тетрадь у Глеба на коленях. В сумерках, когда трасса выпрямляется, он открывает её и пишет строку, медленно, крупно, чтобы карандаш в машине держал линию.