ДО СНЕГА

Рядом мелко: «предсказано».

Ниже, отдельно: «опоздали на три часа».

Карандаш замирает. Глеб смотрит на дорогу.

- Я посчитаю следующий, - говорит он. - И мы поедем раньше.

Ася кивает. Держит руль обеими руками, крепко, и смотрит вперёд, в красную полосу заката над трассой.

Глава 18. Медвежий Лог

26–28 сентября 2026 года. Медвежий Лог под Красноярском

│ 3 сентября. Ходырево, Вологодская обл. Мужчина залез на дерево и кричал, пока медведица с медвежонком не ушли. Пострадавших нет.

В субботу Ася приезжает в десять утра. Лицо серое, под глазами тени, в руке телефон. Машину она бросает у калитки поперёк дороги, как бросают, когда некогда.

- Смотри, - говорит она с порога и протягивает телефон экраном вперёд.

Одно крупное издание, недельная сводка: с начала года медведи убили в России двадцать одного человека.

Глеб садится к ноутбуку, открывает таблицу и считает погибших. Мыльву и Магадан, спорные, он откладывает в сторону.

Двадцать один.

За полгода это первый раз, когда чужое число совпадает с его числом. Энциклопедия писала шесть. Агентство - семнадцать. Следователи - шесть. Издание Аси - десять. Теперь двадцать один, и у него двадцать один.

- Двадцать один, - говорит Ася. - Как у тебя. Наконец кто-то посчитал правильно.

- Наконец.

- Ты чего?

Глеб медленно опускает крышку ноутбука.

- Совпало, - говорит он. - Раньше у всех было по-разному.

Ася ждёт продолжения, а Глеб молчит и трёт ладонью бороду.

За ночь в ленте прибавилось три строки: Черёмушки, улус в Бурятии, Широкая Падь. Везде раненые. Глеб снова открывает ноутбук и вносит их одну за другой. Счёт погибших от этого остаётся прежним.

У калитки тормозит знакомая серая машина.

Денис стучит один раз, для порядка, и входит. В руке пакет беляшей из придорожного кафе, промокший жиром насквозь. Глаза у Дениса красные, как у человека, который вторые сутки на ногах.

- Двадцать один у вас? - спрашивает он с порога.

- Двадцать один.

Денис садится на табурет у печки, кладёт пакет на колени и долго молчит.

- У начальства от вашего двадцати одного с утра давление, - говорит он наконец.

- Почему? - спрашивает Ася.

- Начальство не докладывает.

Глеб встаёт и идёт к карте на стене. Стоит перед ней, заложив руки за спину.

- Вознесение - двести шестьдесят восьмой день, - говорит он карте. - А после смерти по-старому считают дни. Третий, девятый, сороковой. Третины, девятины, сороковины. - Он поворачивается к ним. - Двести шестьдесят восемь плюс три. Двести семьдесят первый день. Двадцать восьмое сентября. Понедельник.

- Где? - спрашивает Ася.

- Про место формула молчит.

Денис разворачивает беляш, держит его в руке и заворачивает обратно.

- Я в Вознесеновке ведро видел, - говорит он, глядя в окно. - С картошкой.

В горнице становится так тихо, что слышно, как в печи оседают угли.

Денис достаёт телефон, находит нужное и кладёт телефон на стол экраном вверх.

Служебная сводка охотнадзора по краю за сутки. Районы, строки, числа. Одна строка выделена жёлтым: Медвежий Лог, сорок километров от Красноярска. Медведь третью ночь ходит по огородам. Задрал собаку на цепи. Охотовед Брагин просит разрешение на отстрел.

- Вот где, - говорит Денис.

- Медвежий Лог, - читает Ася вслух.

Глеб наклоняется над телефоном и читает строку дважды.

- Совпадение в названии - пустое, - говорит он. - Совпадение дня - нет.

Денис забирает телефон и встаёт.

- Сводка, если что, для служебного пользования. - Он надевает куртку. - Я вам её не показывал.

В воскресенье в десять они выезжают на машине Аси. Денис едет следом на своей серой. Сорок километров: трасса, поворот, гравийка вдоль ручья, и потом дорога ныряет вниз, в лог.

Село лежит на дне лога, как в ладони. Склоны в березняке и пихтах, по дну ручей, вдоль ручья одна улица. Три десятка домов. Половина с заколоченными окнами, у других дачные теплицы под мутной плёнкой и бани у самой воды. Огороды тянутся вверх по склонам до самого леса, и лес стоит над ними тёмной стеной.

У правления, белого кирпичного домика с выцветшим флагом, их ждёт охотовед. Крепкий, кривоногий, с обветренным красным лицом, в старом камуфляже. Карабин он носит на сгибе локтя, как зонтик.

- Брагин, - говорит он и протягивает руку по очереди каждому. - Николай Михайлович. Можно Михалыч.

Ладонь у него твёрдая и тёплая, как нагретая на солнце доска.

Он ведёт их вдоль улицы и показывает. У изгородей следы, старые и свежие, вдавленные в подмёрзшую грязь. Две доски в заборе выломаны. Пустая будка у Сидоровых, рядом цепь, разорванная посередине, звено разогнуто, как проволока.

- Третью ночь ходит, - говорит Брагин. - Сначала по огородам. Потом к собакам. Позавчера Тузика у Сидоровых взял, с цепи.

Он останавливается и кивает на склоны.

- При Союзе тут на каждом участке свой егерь сидел. Подкормочные площадки, овёс, солонцы. Учёт по следу каждую зиму, каждую голову знали. Медведь понимал, где ему кормиться, а куда соваться дорого. - Брагин сплёвывает в сторону. - Потом всё рассыпалось. Медведь умный: мы лес бросили, а он подобрал.

- А премия? - спрашивает Ася. - Говорят, за голову платят.

- Тридцать шесть пятьсот, - Брагин морщится. - Это не охота. Это базар.

Денис идёт рядом и разглядывает следы, присев на корточки.

- Мой дед егерем был, - говорит он, глядя в след. - В сети. Под Ачинском.

Брагин долго смотрит на его бритый затылок.

- Тогда ты наш, - говорит он.

Следы у изгородей сходятся к крайнему дому над логом.

В крайнем доме живёт дед Афанасий. Восемьдесят восемь лет, один, глуховат.

Дом старый, крепкий, с резными синими наличниками, под шиферной крышей. Окно горницы выходит прямо на лог, на ручей и на лес за ручьём.

Дед встречает их на крыльце в валенках и ватной жилетке, щурится и подставляет к уху ладонь лодочкой.

- Чего?

- Гости, дед! - кричит Брагин. - Из города!

- А. Ну заходите, раз гости.

В горнице жарко. На столе самовар, на стене в рамке фотография женщины в платке. Ходики. На лежанке рыжий кот, который при виде Дениса поднимается и уходит за печку. Кровать деда стоит под самым окном, на лог, застеленная лоскутным одеялом.

Дед разливает чай в стаканы с подстаканниками и пододвигает вазочку с сушками.

- Вероятность того, что зверь придёт к вашему дому в ближайшие двое суток… - начинает Глеб.

- Чего?

Ася наклоняется к самому его уху.

- Медведь, дед! Медведь ходит! К вашему дому!

- Ходит, ходит. Пусть ходит. - Дед смеётся беззубо. - Я тут восемьдесят восемь лет хожу, и он ходит.

- Уедем к родным! На неделю!

- Куда я от Маши. - Дед кивает на фотографию в рамке. - Пятьдесят лет у этого окна сплю. И ещё посплю.

- Дед, ночью он придёт!

- Сплю я крепко, девка, - говорит дед и прихлёбывает чай с блюдца. - Хоть из пушки пали.

Брагин молча поправляет на плече карабин.

К ночи Брагин расставляет людей.

Себя и Дениса он ставит за сараем Сидоровых, напротив дедова дома, у пустой будки. Оттуда видны огород, изгородь и край лога. Асю и Глеба сажает в машину на околице, на дороге, что спускается к ручью, и выдаёт им две вещи: рацию и тепловизор, чёрный, тяжёлый, как бинокль.

- Ты, математик, глазастый, - говорит он Глебу. - Смотри в эту штуку. Что тёплое и большое - сразу в рацию.

Ночь ясная, морозная. Стёкла машины затягивает инеем, и Ася протирает лобовое рукавом. Мотор заглушён: от него шум. В салоне холодно, пар изо рта.

В тепловизоре мир серый, зернистый, и в этом сером светится всё живое. Коровы в хлеву у соседей горят, как печки. Кот на крыльце деда - маленькая белая запятая. Мышь в стерне, пискнувшая и пропавшая. Окно горницы, за которым спит дед, едва тёплое.

- Ты считаешь? - шёпотом спрашивает Ася.

- Нет. Смотрю.

- Это у тебя бывает?

- С сегодняшнего дня.

Ася улыбается в темноте. Наливает из термоса чай, отпивает и передаёт крышку ему. Чай горячий, сладкий, с мёдом Тимофея.

К четырём часам она засыпает, привалившись к его плечу. Глеб сидит неподвижно. Плечо затекает, потом немеет рука до самых пальцев, а он всё сидит и держит тепловизор другой рукой, на коленях.

Ночь проходит пусто.

На рассвете в рации хрипит голос Брагина:

- Подходил. По ручью, за баней. Там у тебя мёртвая зона, математик.

У самой изгороди над логом, на инее, свежие следы. Зверь поднялся из лога, постоял у забора, развернувшись к дому, и ушёл обратно. Брагин присаживается над следом и долго смотрит вниз, в лог, где над ручьём лежит туман.

След уходит вниз, в туман.

В понедельник Ася отсыпается в машине до полудня, свернувшись на заднем сиденье под Глебовой курткой.

Денис и Брагин весь день ходят по огородам. Выбирают место, откуда видно и окно, и изгородь, и тропу из лога. Чистят карабины на крыльце правления, на расстеленной мешковине, пахнущей ружейным маслом.

- Под Ачинском у деда участок за рекой был? - спрашивает Брагин, протирая затвор.

- За рекой.

- Знаю участок. Хороший был участок. - Брагин щёлкает затвором. - Теперь там дачи.

Глеб сидит у деда Афанасия.

Дед кормит кота, ставит самовар и рассказывает, больше себе, чем гостю. Глеб понимает его через слово: дед говорит быстро, глотая окончания, и смеётся в самых неожиданных для Глеба местах.

- Весной пятьдесят пятого медведь к нам на пасеку пришёл. Отец за ружьё, а егерь, Степан Ильич, говорит: не трожь. Пальнул в воздух - тот и ушёл. И больше не ходил. Егерь своё дело знал. - Дед вздыхает. - Хорошее было время. Медведь в лесу, люди в селе, и всем понятно.

Вечером Брагин приходит к деду сам и кричит ему в ухо, что ночевать сегодня надо у соседей, у Сидоровых, через три дома.

- Чего?

- У Сидоровых ночуй, говорю!

- У Сидоровых храпят, - говорит дед. - Я у себя посплю.

И ложится, как всегда, на свою кровать под окном.

В девять в доме деда гаснет свет. Почти сразу из-за двери слышен храп, ровный, раскатистый, на всю горницу.

В двадцать три тридцать в тепловизоре, на дне лога, вспыхивает большое тёплое пятно.

Глеб нажимает кнопку рации. Голос садится до шёпота.

- Михалыч. Лог. Большое.

- Вижу, - отвечает рация.

Ася просыпается сразу, без перехода, и садится прямо.

Пятно поднимается по склону. Медленно, тяжело, с остановками. У изгороди замирает. Потом треск - доска ломается, звук приходит через секунду, с опозданием, как гром после молнии.

Пятно идёт через огород. Прямо к окну, за которым храпит дед.

Из-за сарая выходят двое. Брагин впереди, Денис чуть сбоку.

- Эй! - кричит Брагин. Голос у него неожиданно высокий, резкий. - Пошёл! Пошёл отсюда!

Пятно останавливается. Разворачивается на голос. И идёт на голос, быстрее, быстрее, всё больше в зерне тепловизора.

Выстрел.

Второй.

Пятно оседает у самого крыльца и гаснет медленно, как гаснет уголь.

Тишина. Только эхо гуляет по логу, от склона к склону, и уходит вниз, к ручью.

Глеб смотрит на экран телефона. Двадцать три пятьдесят две. Двадцать восьмое сентября.

Ася выскакивает из машины и бежит. Глеб бежит за ней, путаясь в мёрзлой ботве. У крыльца лежит огромная тёмная туша, и от неё в морозный воздух поднимается пар. Брагин стоит над ней с карабином у плеча.

Ася рвёт дверь дедова дома.

Из горницы, сквозь тишину, раскатисто, на всю избу, доносится храп.

Денис стоит у сарая и медленно опускает карабин. Руки у него трясутся только теперь, когда всё кончено.

Утром у ворот стоит машина районной охотинспекции. Туша накрыта брезентом, брезент побелел от инея.

Дед Афанасий выходит на крыльцо в валенках, с котом на руках. Щурится на солнце, на брезент, на людей у ворот.

- Чего палили-то ночью, мужики? - спрашивает он. - Свадьба, что ли?

- Свадьба, дед, - говорит Брагин. - Медвежья.

Дед долго смотрит на брезент.

- Ишь ты, - говорит он. - А я и не слыхал.

Ася смеётся и плачет одновременно, уткнувшись лицом в рукав. Брагин закуривает и отворачивается к логу. Денис отходит к машине, звонит начальству, говорит коротко и возвращается молча.

Глеб открывает тетрадь. Ставит дату. Пишет: «Медвежий Лог. Человек цел».

Таблица остаётся без этой строки. Таблица - для тех, к кому опоздали.

Под счётом погибших он обводит прежнее число. Двадцать один.

Глава 19. Счёт не может уменьшиться

29–30 сентября 2026 года. Дом математика и Красноярск

│ Конец сентября. Устье, Камчатка. Гибель жителя в лесу. Погиб один.

Из Медвежьего Лога выезжают в половине девятого. Дед Афанасий машет им с крыльца свободной рукой, а под мышкой у него кот, зажатый, как валенок.

Ася ведёт машину с опущенным стеклом и подпевает радио, перевирая слова. Двое суток почти без сна, а лицо у неё светится, как у человека, который впервые за месяц выиграл.

Глеб на пассажирском листает ленту на планшете.

Независимая хроника, которую ведут волонтёры, выложила свежую сводку за год. Двадцать погибших. Двадцать четыре раненых. Сорок два случая. Ниже разбивка по месяцам: один, два, один, один, один, четыре, два, семь, двадцать три.

- Сорок два, - говорит Глеб.

- Что сорок два?

- Случая. И хромосом у большой панды - сорок две.

- Панда-то тут при чём?

- У бурого медведя семьдесят четыре. У нас сорок шесть. У панды сорок две. - Он ведёт пальцем по экрану. - Двадцать погибших и двадцать четыре раненых - сорок четыре человека. Аутосомы.

Ася смеётся.

- У тебя всё хромосомы.

- Не всё. Август - семь. Сентябрь - двадцать три.

- Двадцать три?

- Двадцать три случая за один сентябрь.

Ася перестаёт подпевать. Протягивает руку и выключает радио на полуслове песни.

До самого дома они едут в тишине.

После обеда они садятся за стол вдвоём.

Его ноутбук и её ноутбук стоят экранами друг к другу, между ними банка мёда, на плите шумит чайник, который опять забыли снять. Под столом её колено иногда задевает его колено, и оба делают вид, что стол узкий.

Ася ищет быстро, в три вкладки сразу, и за час находит то, до чего Глеб добирался бы неделю.

- Енисейский округ, - читает она. - За двое суток добыли тридцать семь медведей. По краю - тридцать девять за день.

- В Потапихе погибшему было тридцать девять, - говорит Глеб.

- Или шестьдесят девять.

- Или шестьдесят девять.

Он пишет. Ася ищет дальше.

- Численность, - говорит она. - В девяностом году, по старому учёту, бурых медведей в России около ста тридцати тысяч. Сейчас - триста семь и девять десятых.

Глеб делит на краю салфетки. В два и три десятых раза.

- В крае около тридцати тысяч, - добавляет Ася.

Глеб достаёт из папки чистый лист миллиметровки и пишет наверху: «Лист 3. Счёт».

К вечеру Ася находит премию.

- Краевая выплата охотнику за медведя, добытого у жилья, - читает она, щурясь в экран. - Тридцать шесть тысяч пятьсот рублей.

Глеб делит на триста шестьдесят пять. Получается ровно сто.

- Сто лет, - говорит он. - Если считать днями.

Ася долго молчит. Потом говорит, глядя в экран:

- У нас на планёрке, в начале месяца, Женька шутил. Про отель на Красной Поляне, куда медведь заходил. Номер там от тридцати семи тысяч.

- Медведь дешевле ночи в отеле, - говорит Глеб.

- Лимит на прошлый год - около сорока семи тысяч. Добыли двадцать семь процентов.

- Сорок семь. - Глеб пишет и ставит рядом в скобках: «46 и ещё одна?»

Он сводит всё на лист, строку за строкой, ровным почерком, и под чертой пишет два слова. Обводит их дважды.

Ася смотрит на лист через его плечо.

- Ты страшные вещи пишешь красивым почерком, - говорит она.

За полночь она уезжает в город.

В среду в восемь утра звонит телефон.

- Двадцать два, - говорит Ася вместо приветствия. Голос у неё сиплый, злой. - Одно издание. Двадцать два погибших с начала года. Включаю громкую, смотри ссылку.

Глеб открывает ссылку. Заголовок, двадцать два. Ниже разбивка по регионам, столбиком. Он складывает. Двадцать один. Складывает ещё раз, медленнее, сверху вниз и снизу вверх. Двадцать один.

- По регионам двадцать один, - говорит он.

- Значит, один лишний.

- Значит, один живой.

В тексте под заголовком одна строчка без региона: восьмидесятивосьмилетний житель села под Красноярском, ночь на двадцать девятое сентября.

Трубка молчит.

- Дед, - говорит Ася.

Она уже нашла и источник. В районном чате в ночь на двадцать девятое появился пост: у нас деда медведь задрал, всю ночь палили. Утром под постом три сочувствия и одна свечка. В Медвежьем Логу у всех свои дела, и пост так и висит.

Глеб берёт третий лист и дописывает под отелем ещё две строки.

Потом кладёт карандаш поперёк листа.

В десять у калитки останавливается серая машина. Денис выходит, закуривает и остаётся стоять у штакетника.

Глеб выходит к нему с планшетом. Утро сырое, над Енисеем лежит туман, и дым сигареты висит в нём неподвижно.

- Двадцать два - это ваши? - спрашивает Глеб.

Денис долго смотрит на реку.

- Это не я, - говорит он.

- А кто?

Денис докуривает. Тушит окурок о штакетник и кладёт его в карман куртки. Потом садится в машину.

Серая машина уходит вдоль реки и пропадает в тумане.

В час Ася забирает Глеба и везёт в город.

В её редакции он впервые. Стеклянная башня у реки, лифт с зеркалом, в котором Глеб видит себя целиком - бородатого, огромного, в штормовке, - и отворачивается. Потом этаж: столы, столы, люди в наушниках, экраны, на стене большой экран с графиками, которые ползут вверх и вниз, как кардиограмма. У кулера булькает вода.

Глеб стоит посреди редакции большой и чужой, как лодка, вытащенная на асфальт. На него оборачиваются.

Ася тянет его за рукав к стеклянной будке в углу.

Валерий слушает молча. Крутит в пальцах очки за дужку. Ася говорит быстро, рубя слова: дед живой, она видела его своими глазами, он спрашивал, чего палили, а в «двадцати двух» он мёртвый, и это уже в сорока перепечатках.

- Жив - это не новость, Вешнякова, - говорит Валерий, когда она замолкает.

- Человек жив!

- Я рад. Честно. - Валерий кладёт очки на стол. - Но счёт не может уменьшиться. Вверх - это новость. Вниз - это опровержение. Опровержения никто не читает. Двадцать два уже стоит в сорока лентах. Ты напишешь «двадцать один», и тебе ответят: у вас устаревшие данные.

- Монотонно неубывающая функция, - говорит Глеб.

Валерий поднимает на него глаза. Смотрит долго, потом смеётся, коротко, в первый раз за весь разговор.

- Во. Запишу себе на стену.

Стол Аси у окна. Блокнот в клетку, кактус в треснувшем горшке, кружка с отбитой ручкой. Глеб стоит у её окна, пока она дописывает заметку в ноутбуке, и смотрит вниз. Отсюда виден Енисей, широкий, серый, мост через него и на горе над городом - белая часовня, маленькая, на самой макушке.

Так вот что она видит каждый день.

На обратной дороге Ася читает с телефона, уткнувшись в экран, пока стоят на светофоре:

- Краевые следователи. Семь погибших в крае с начала года.

Глеб считает про себя, загибая пальцы на правой руке.

Потёсово - две женщины. Два пальца. Прииск Южный. Три. Пастух у забора под Сосновоборском. Четыре. Верхний Кедеж. Пять. Правая рука сжата в кулак. На левой - Потапиха. Вознесеновка.

Семь.

Пастух, которого ленты так и проглядели, у следователей в счёте. Седьмой.

Светофор переключается. Ася трогается и смотрит на его руки: правая в кулаке, на левой два загнутых пальца.

- Седьмой, - говорит Глеб.

В одиннадцать вечера лента приносит строку с Камчатки.

У села Устье, в лесу, погиб местный житель. Подробностей пока ноль.

Глеб вносит строку в таблицу. Дата - конец сентября, точнее лента пока сказать затрудняется. Место. Что произошло. Погиб один.

Погибших у него теперь двадцать два.

Устье - место, где река кончается. Где пресная вода уходит в солёную и становится морем. Конец реки. Конец сентября.

Глеб берёт третий лист и внизу, под прейскурантом, выписывает лестницу. Все числа, которые за месяц дали все, кто считал. Энциклопедия, издание Аси, агентство, волонтёры, субботнее издание, сегодняшнее.

лестница: 6 · 10 · 17 · 20 · 21 · 22 ·

После двадцати двух он ставит точку.

Карандаш висит над листом. Глеб кладёт его на стол.

Лестница на третьем листе обрывается на двадцати двух, и место для следующей ступеньки остаётся пустым.

Глава 20. Двадцать третий

1 октября 2026 года. Дом математика

│ --- | --- | --- | --- | странность

После Устья Глеб делает то, что делает в последний день каждого месяца.

С полки над столом он снимает амбарную книгу в зелёном коленкоре. На обложке, на бумажной наклейке, его рукой: «Медведи. 2026». Страницы разлинованы по линейке на пять колонок: дата, место, что произошло, жертвы, теги.

Таблица живёт в ноутбуке, и там всё: раненые, отпор, медведь у забора, медведь в отеле. А в амбарную книгу в последний день месяца Глеб переписывает набело только погибших. Строка - человек. Отец так переписывал вахтенный журнал: черновик ведут на ходу, а набело пишут, когда вахта сдана.

«Что набело, то навсегда», - говорил отец.

Сентябрь длинный. Потёсово, две строки. Прииск Южный. Хуртай. Байкал. Пастух у забора. Алымово. Верхний Кедеж. Красноярье, две строки. Полуночная, две. Камчатка. Потапиха. Вологодская. Вознесеновка. Тыва.

Глеб выводит каждую цифру медленно, крупно, как отец выводил время вахты. Ходики тикают. Печь остывает, от окна тянет холодом. К часу ночи буквы начинают плыть, и Глеб трёт глаза кулаком и пишет дальше.

Устье он пишет последним.

Потом голова его опускается на сгиб локтя, и карандаш, выпав из пальцев, катится по столу.

Глеб просыпается от холода.

За окном серый рассвет, а лампа на столе всё ещё горит, жёлтая и ненужная. Печь холодная. Шею заклинило, и голову он поворачивает вместе с плечами, как старик.

Карандаш лежит на полу у ножки стула.

Амбарная книга раскрыта на сентябре.

По привычке, прежде чем закрыть книгу, Глеб сверяет итог. Ведёт пальцем по строкам от января вниз и считает. Тельдек - один. Мухинский - два. Озёрный. Алтай, палатка у реки. Потом сентябрь, строка за строкой. Вознесеновка - двадцатая. Тыва - двадцать первая. Устье - двадцать вторая.

Палец идёт ниже.

Двадцать три.

Под строкой Устья стоит ещё одна.

В колонке даты пусто. В колонке места пусто. В колонке «что произошло» пусто. В колонке «жертвы» пусто. А в последней колонке, его почерком, его карандашом, одно слово: «странность».

Глеб открывает ноутбук. В таблице погибших двадцать два.

В книге - двадцать три.

Лампа так и горит над столом, и он забывает её погасить.