ДО СНЕГА

Гена ставит закидушки ловко, быстро, глядя на воду, а руки работают сами, и при этом рассказывает, как в девяносто восьмом вытащил здесь тайменя на двадцать кило. Глеб за это время успевает запутать леску вокруг удилища, вокруг пальцев и один раз - в бороде.

- Математик, - вздыхает Гена и распутывает.

Первый хариус бьётся на песке, сизый, с огромным спинным плавником, раскрытым, как парус. Глеб держит его двумя руками и долго смотрит, как солнце играет на чешуе.

К вечеру они возвращаются к зимовью с полным ведром, и Гена останавливается на полушаге.

У двери, на мокром песке, следы. Крупные, косолапые, вдавленные глубоко. Рядом стоит железная бочка, где Гена держит соль и крупу. Крышка с неё сдвинута.

- Хозяин заходил, - говорит Гена спокойно.

Глеб присаживается и кладёт ладонь в след, как кладут ладонь в след охотники. Ладонь помещается в нём целиком, и ещё остаётся.

- Сорок сантиметров.

- Ты его ещё запиши.

- Уже записал.

Крышка бочки, сдвинутая лапой, стоит наискось.

Пока в котелке закипает вода, Гена чистит рыбу на мостках и рассказывает, глядя на протоку.

- Батя твой сюда со мной ходил. Аркадий. На лоцманском катере, по большой воде. Встанет на якорь у острова и сидит на палубе с тетрадкой. Я ему: Аркаша, ты рыбу ловить приехал или писать? А он: Гена, на реке кто считает, тот не тонет.

- Он и мне так говорил.

- Ну. - Гена кидает рыбьи потроха чайкам, и чайки дерутся над водой. - Дело батя говорил.

Глеб смотрит на воду, где дерутся чайки, и молчит.

Вечером варят уху. Гена крутит ручку транзистора, и сквозь треск прорывается краевая станция: погода, курс валют, сводка.

«…в Иркутской области пенсионер уехал в лес за грибами на мотоцикле и не вернулся. Сначала поисковики обнаружили на лесной дороге мотоцикл, позже - тело…»

Гена убавляет звук. Глеб тянется за рюкзаком и достаёт тетрадь.

Ноутбук остался дома, таблица осталась дома. Поэтому на первой странице тетради Глеб пишет: «Полевой журнал». Ниже - строку про Иркутскую область. А ещё ниже, столбиком, все возрасты этого года, какие помнит: 52, 56, 40, 59, 67, 73, 50, 12, 68, 30, 52, 56.

Пишет быстро, без пауз, уткнувшись в тетрадь.

- Ты всё это наизусть, что ли? - спрашивает Гена.

- Это несложно. Числа сами держатся.

- А как меня по отчеству, помнишь?

Глеб открывает рот и закрывает.

- Степанович я! - хохочет Гена. - Тридцать лет соседи, а ты мне цифры!

Уха кипит. Печка трещит. Транзистор шипит на краевой волне, и голос диктора тонет в треске.

Гена гасит свечу. Столбец возрастов остаётся в темноте.

На рассвете туман лежит над протокой так плотно, что нос лодки уходит в него и пропадает. Глеб сидит в носу с удочкой в одной руке и тетрадью в другой. Удочка ему для вида.

Столбец возрастов он переписывает по порядку, от меньшего к большему. Двенадцать. Тридцать. Сорок. Пятьдесят. Пятьдесят два. Пятьдесят два.

Карандаш замирает.

Пятьдесят два - в мае, в тайге у Тельдека, на юге Томской области. И пятьдесят два - шестого сентября, раненый охотник под Братском. Полгода. Две тысячи километров.

Дальше. Пятьдесят шесть. Пятьдесят шесть.

Пятьдесят шесть - апрель, Мыльва, Коми. И пятьдесят шесть - седьмого сентября, Хуртай, Бурятия, заросли черёмухи.

Глеб проводит стрелку через полстраницы, от числа к числу. Потом вторую. Пальцы у него деревенеют от холода, и стрелки выходят дрожащие.

Пары. Одна строка весной, другая осенью, тот же возраст, через полстраны. Будто сверяют записи: здесь вписали, там проверили.

На корме Гена тянет удочку двумя руками, удилище гнётся дугой, вода кипит.

- Подсак! Глеб! Подсак, кому говорю!

Глеб хватает подсак, роняет тетрадь на дно лодки, поскальзывается, и его удочка, прислонённая к борту, соскальзывает в воду.

Ленок выходит из воды огромный, пятнистый, с красными боками, бьётся в подсаке так, что брызги летят Гене в лицо. Гена хохочет и ругается одновременно.

- Ты рыбу-то лови, бухгалтер!

- Пары, Гена. - Глеб поднимает с днища мокрую тетрадь. - Числа ходят парами.

- Рыба тоже парами ходит. - Гена кивает на воду. - Вон, вторая плещет.

Удочка Глеба уплывает по течению, медленно разворачиваясь, а он смотрит в тетрадь.

В понедельник Глеб ловит своего первого хариуса сам. Леска дёргается, удилище гнётся, и Глеб тянет, ахнув, обеими руками, как тянут ведро из колодца. Хариус небольшой, с ладонь, сизый, с парусом на спине.

Глеб держит его в мокрых пальцах и смотрит, как ходят жабры.

Потом опускает руки в воду и разжимает пальцы.

- Ты чего? - Гена роняет папиросу. - Это ж рыба!

- Это выборка из одного, - говорит Глеб. - На уху мало, на статистику тоже.

Гена смотрит на него долго, потом машет рукой и хохочет.

После обеда в протоку заходит катер рыбнадзора, белый, с синей полосой. На палубе двое в форме, один с биноклем на груди.

- Здорово, Степаныч! - кричит тот, что с биноклем. - Сетки ставил?

- Удочками! Совесть имею!

- Знаем мы твою совесть. - Инспектор перегибается через борт и оглядывает лодку, садок, мостки. - Ладно. Мы по делу. На верхнем острове медведица с двумя медвежатами. Позавчера у мужиков рыбу из лодки таскала, прямо из-под рук. Наглая. Вы тут поаккуратнее.

- Видали следы, - кивает Гена. - Хозяин заходил.

- Хозяйка, - поправляет инспектор. - Ну, бывайте.

Катер разворачивается, оставляя на тёмной воде белую дугу, и уходит вниз по протоке. Волна от него долго качает мостки и садок.

Садок с рыбой Гена держит у мостков, прямо в воде: проволочная клеть, в ней ленки и хариусы, живые до утра.

В ночь на вторник, во втором часу, за стеной лязгает железо и плещет вода.

Гена садится на нарах, как пружина. Глеб - следом, медленнее, в два приёма.

- Сиди тут, - шепчет Гена.

- Я с тобой.

Луч фонаря из окна выхватывает мостки, чёрную воду и медведя.

Медведь стоит по брюхо в протоке и тянет садок на мостки, как тянут ведро из колодца. Клеть гремит о доски, рыба бьётся, вода летит брызгами в луче фонаря.

Гена хватает кастрюлю и половник, распахивает дверь и колотит изо всех сил. Звон катится по протоке и отскакивает от острова. Медведь оборачивается на звон, смотрит и снова наклоняется к садку.

За спиной Гены стоит Глеб с поленом в руках. Полено он сжимает так, что пальцы болят.

- Ты с поленом, - шепчет Гена. - Это хорошо. Пусть видит.

Ракетница висит на гвозде у двери. Гена срывает её, выходит на порог и стреляет в небо.

Ракета.

Красный свет заливает протоку, мостки, мокрую медвежью шерсть, воду. Медведь поднимает морду к ракете. Потом наклоняется, выхватывает из садка самого большого ленка и вразвалку уходит с ним в кусты.

- Ленка моего! - орёт Гена ему вслед. - Самого большого!

В кустах хрустит и затихает.

Гена опускает ракетницу. Глеб опускает полено.

- Ну хоть закусит, - говорит Гена хрипло. - Вкусный был ленок.

После ракеты над протокой висит темнота, гуще прежней.

В среду утром транзистор приносит две новости подряд.

«…на юге края, в предгорьях Саян, в селе Верхний Кедеж медведь выломал окно частного дома и напал на хозяйку. Шестидесятишестилетняя женщина погибла…»

Гена перестаёт резать хлеб.

«…в Иркутской области у села Красноярье два медведя одновременно напали на сборщиков ягод. Двое погибших, пятидесяти пяти и шестидесяти пяти лет. Третьему удалось убежать…»

Глеб открывает тетрадь. Записывает обе строки. Потом, ниже, отдельно, два слова: «работают парами». Подчёркивает дважды.

Гена выключает радио.

В зимовье тихо. На столе остывает чай. За окном над протокой поднимается утренний пар, и в нём, как вчера, плещет рыба.

- В доме, - говорит Гена. - В своём доме, Глеб.

- Окно - это граница. Он её перешёл.

- Собирайся. Домой.

Леску Гена сматывает на мотовило так туго, что она режет ему пальцы. Глеб складывает в рюкзак свитер, тетрадь, банку мёда, которую так и забыл открыть.

С крыши зимовья капает роса, и в тишине слышна каждая капля.

Обратно идут против течения. «Вихрь» ревёт на полном ходу, а берега ползут мимо медленно, как во сне. Глеб сидит в носу, лицом вперёд, тетрадь на коленях.

На двадцатом километре Гена кивает на правый берег.

У самой воды стоит медведь. Стоит и смотрит на лодку.

Глеб пишет: «12.09–16.09. Медведи на берегу - 1».

На осыпи под скалой - второй. Тёмный, на светлых камнях. Тоже смотрит.

«2».

На мысу, у старого бакена, третий. Сидит, как собака у калитки.

- Третий, - говорит Гена. - Глянь, и этот смотрит.

- Я считаю.

- Ты всегда считаешь. - Гена сплёвывает за борт. - А они нас - тоже?

Глеб поднимает голову от тетради. Медведь на мысу медленно поворачивает морду вслед лодке, как поворачивается стрелка компаса за железом.

«3».

К дому подходят в сумерках. Дом на обрыве растёт из спичечного коробка в коробку, из коробки в избу, и окно в нём тёмное.

Гена придерживает лодку у берега, пока Глеб выбирается на песок с рюкзаком.

- Спасибо, Гена Степанович.

Гена смотрит на него, потом хохочет на всю реку.

- Запомнил! Ну, сыч!

Дома Глеб включает свет, снимает с подоконника жестяную коробку с булавками и подходит к карте. Красная - на юг края, в предгорья Саян. Две красные - рядом, вплотную, в Иркутскую область, у Красноярья.

Потом садится к столу и берёт лист миллиметровки. Переносит из мокрой тетради всё, что нашёл в лодке.

Стрелки с тетради переходят на лист ровнее: здесь пальцы тёплые.

На полях, у самого края, Глеб дописывает два слова и ставит после них знак вопроса.

«Сверяют записи?»

Глава 11. Полуночная

18–20 сентября 2026 года. Дом математика

│ 20 сентября. Камчатка. Медведь сломал ограждение и убил сторожа котельной, 73 года. На лай собак не реагировал. Погиб один.

В пятницу вечером лента приносит строку из Томской области.

Деревня на севере области, у Оби. Вчера утром мужчина сорока четырёх лет ушёл в лес искать корову, отбившуюся от стада. Ушёл и пропал. Сегодня утром за ним пошёл второй, сосед, сорока шести лет. И тоже пропал.

Ищут обоих.

Деревня называется Полуночная. Название цепляет слух, как заусенец цепляет нитку, и Глеб перечитывает его дважды.

Строку он вносит, пока без итога. Дата. Место: Полуночная, Томская область. Что произошло: «Мужчина, 44 года, ушёл искать корову и пропал. Назавтра за ним ушёл второй, 46 лет». В колонке «Жертвы» Глеб ставит знак вопроса.

Второй пошёл по следу первого. Условная вероятность: если первый пропал в лесу, второму стоило бы сначала посчитать, потом идти. Только в деревне считают по-другому: сосед в лесу - значит, идёшь.

Сорок четыре. Сорок шесть.

Курсор в строке таблицы застывает после числа сорок шесть.

Сорок шесть.

Из ящика стола Глеб достаёт первый лист. Даты столбиком, скобки, интервалы, и вокруг сорока шести кружок со знаком вопроса, обведённым дважды. Сорок шесть дней - от Таймыра до Приморья. Сорок шесть лет - второй из Полуночной.

Где он видел это число. Видел давно, ещё до всех таблиц.

Память подаёт картинку неохотно, кусками. Кабинет биологии в школе, третий этаж. На стене плакат: ряды тёмных палочек, похожих на рассыпанные спички, попарно, по номерам. Учительница с указкой.

Кариотип человека.

В шкафу у отца до сих пор стоят его школьные учебники: отец хранил всё сыновнее, до последней тетради. Глеб находит биологию за девятый класс, обтрёпанную, с чернильным пятном на обложке. Листает. Вот.

Двадцать три пары. Сорок шесть хромосом. Двадцать две пары одинаковые у всех - сорок четыре аутосомы. Двадцать третья - половая, у женщин XX, у мужчин XY.

Сорок четыре и сорок шесть.

Хромосомы.

Глеб встаёт. Садится. Снова встаёт и идёт к окну, хотя за окном только темнота и огонёк бакена.

Двое из Полуночной. Сорок четыре - столько у человека аутосом. Сорок шесть - столько хромосом всего. Два возраста, и вместе они записывают человека числом. Любого человека.

Это бред, говорит он себе, с точностью до знака. Совпадение. Шум.

И берёт миллиметровку второго листа.

На первом листе, рядом с кружком вокруг сорока шести, ложится слово: «хромосомы?»

Учебник лежит открытым на столе. Палец Глеба скользит по парам на рисунке, от первой к последней, и останавливается на двадцать третьей.

В полночь Глеб ложится, как ложится всегда летом, и лежит с открытыми глазами.

Потолок в темноте светлеет трещинами. Глеб считает трещины. Одиннадцать. Считает ещё раз - двенадцать: одна оказывается тенью от ветки за окном.

В час он встаёт и ставит чайник. Ест мёд прямо из банки, ложкой, стоя у плиты. Мёд густой, холодный, тянется за ложкой нитью.

В половине второго считает половицы в горнице. Шестьдесят три. Каждая скрипит своим голосом, и третья от двери - громче всех.

Спать он умеет. Зимой по четырнадцать часов, в любое время, как в омут. А сейчас глаза открыты, как у совы, и сна по эту сторону век хватает только на то, чтобы щипало.

Он достаёт тетрадь «Сон», серую, тонкую. Тетрадь зимняя, летом она стоит на полке без дела. Открывает на чистой странице и пишет: «18.09 - 0».

В третьем часу на столе, возле ноутбука, попадается на глаза мятая визитка. Вешнякова. Анастасия. Номер, адрес почты.

Глеб открывает почту и вписывает адрес. Курсор мигает в пустом письме.

«Здравствуйте, Анастасия. Это человек с набережной. С мёдом».

Перечитывает. Ладони потеют, и он вытирает их о колени.

«Сорок четыре и сорок шесть - это полный набор».

Перечитывает ещё раз. Дописывает: «Вы, наверное, спите». Стирает эту фразу. Потом стирает про мёд. Потом - всё, слово за словом, медленно, будто снимает с крючка мелкую рыбу, которую жалко.

Пустое письмо с её адресом остаётся открытым на экране.

В двадцать минут четвёртого Глеб выходит из дома.

Ночь холодная, ясная. Трава у крыльца мокрая, тапки сразу промокают насквозь. Он идёт к краю обрыва, туда, где растёт старая берёза, и берётся рукой за её ствол.

Внизу течёт Енисей. Чёрная вода, огонёк бакена мигает зелёным: раз, пауза, раз. На том берегу темно, только далеко на северо-западе светится зарево Сосновоборска.

Внизу, под самым обрывом, в темноте у воды плещет. Потом шуршит галька, будто по ней провели тяжёлым.

Глеб вслушивается.

Рыба играет, решает он. Или волна от поздней баржи добежала до берега.

Снова тихо. Только вода.

Стоит он так долго, пока пальцы на берёзовой коре совсем немеют. Потом возвращается к дому.

В темноте дом сливается с небом: тёмный сруб на тёмном. Видно одно окно. Окно горит жёлтым, одно на весь обрыв, как маяк.

Рассвет приходит серый, медленный. Глеб встречает его у окна с кружкой чая, который давно остыл. Веки тяжёлые, глаза режет, будто в них насыпали песку.

В семь внизу, у реки, кашляет мотор «Вихря». Потом глохнет. Голос Гены поднимается по обрыву, как дым.

- Глеб! Живой там?

Глеб выходит на крыльцо. Гена стоит в лодке у самого берега, в телогрейке, с сетью в руках, и задирает голову.

- Ты чего свет всю ночь жёг? Я на рассвете сети смотрел. Гляжу: под твоим обрывом медведь стоит. На твоё окно глядит. Долго глядел. Потом вниз по берегу ушёл, вон туда.

Гена машет рукой вниз по течению.

Перила крыльца под ладонью у Глеба холодные и мокрые от росы. Он держится за них, пока Гена ждёт ответа.

- Когда?

- Да часа в четыре. Только светать начало.

В четыре Глеб стоял на краю обрыва, у берёзы, и слушал, как внизу играет рыба.

- Ты бы свет-то гасил, сыч, - говорит Гена и дёргает стартер. - Медведь, он на свет идёт, как мошка.

Мотор взрёвывает, и лодка уходит вдоль берега.

В восемь лента приносит итог из Томской области. Обоих мужчин из Полуночной нашли в лесу, мёртвыми, недалеко друг от друга.

Глеб возвращается к строке, где вчера оставил знак вопроса, и стирает его. Вписывает: «Погибли двое». В последнюю колонку - «странность».

Коробка с булавками на подоконнике. Две красные - в Томскую область, у Оби, рядом, головками друг к другу.

На карте теперь три пары. Две булавки у Енисейска. Две в Иркутской области, у Красноярья. Две у Оби.

Глеб стоит перед картой, прикрыв рот ладонью, долго.

В воскресенье в одиннадцать - Камчатка.

Медведь сломал ограждение котельной и убил сторожа. Семьдесят три года. Во дворе котельной сидели на цепях собаки и рвались, лаяли на всю округу. Медведь прошёл сквозь лай, как сквозь дождь, глядя только вперёд.

Глеб вносит строку. Тег - «странность».

Потом берёт второй лист и на полях, сбоку, заводит отдельный список. Сверху пишет: «Собаки».

Дымка у забора под Сосновоборском. Лаяла в березняке, а потом до ночи стерегла хозяина. Лай опоздал. Глеб пишет: «мимо».

Кордон у Коли, где медведь бродил второй день. Лайки лают, а он идёт себе мимо, как мимо радио. «Мимо».

Камчатка. Собаки на цепях. «Мимо».

Список короткий. Слово в нём одно.

Тысячи лет у человеческого огня сидела собака, и медведь, услышав её, разворачивался. Теперь собака лает, а медведь идёт.

И второе. Семьдесят три. Глеб листает таблицу вверх. Потёсово, третье сентября: две женщины, шестьдесят семь и семьдесят три. Камчатка, двадцатое: семьдесят три.

На втором листе ложится строка: «73 - дважды».

Внизу у реки Гена чинит сеть на мостках и, заметив Глеба в окне, машет рукой. Глеб машет в ответ.

В списке «Собаки» сверху донизу одно слово: «мимо».

Вторую ночь Глеб снова ворочается без сна. Ходики, половицы, мёд, холодный чай.

Около полуночи он натягивает отцовский бушлат и выходит на крыльцо.

Небо ясное, звёздное, холодное. Над рекой, низко, ровно на севере, стоит ковш. Огонёк бакена мигает под ним зелёным, а с того берега лает собака и тут же замолкает.

Полночь.

Отец называл северный ветер «полуночником». «Полуночник задул, - говорил он, глядя на реку, - к утру волна будет». В старых лоциях, которые отец держал на катере, стороны света писались по-старому: «на полдень» - на юг, «на полночь» - на север. Полуночные страны - северные страны.

Полуночная.

Деревня с названием Северная. Двое из неё ушли в лес, один за другим, и принесли полный набор.

Глеб засовывает руки в рукава бушлата, как в муфту, и долго смотрит на ковш, стоящий ровно над полуночью.

Потом возвращается в дом, садится к столу и на полях второго листа, под списком «Собаки», пишет одну строку.

«Полуночная - значит северная».

Глава 12. Спящий

24 000 лет до н. э. Дон, Костёнки

Степь лежала от края до края, жёлтая, промёрзшая, и ветер гнал по ней лёссовую пыль, тонкую, как мука. Под травой земля мёрзла насквозь и навсегда: летом оттаивала на ладонь и снова каменела. Небо стояло низкое, серое, и под этим небом шли стада. Мамонты, бурые, косматые, с бивнями, загнутыми к небу. Лошади, мелкие, злые, гривастые. Олени. Бизоны. Мир входил в самый долгий холод, какой ему выпадет, и шёл в него медленно, как стадо идёт к водопою.

У Дона, на высоком берегу, стояло кольцо. Люди сложили его из костей мамонтов, которые собирали по оврагам, где великаны умирали веками: черепа, челюсти, бивни, лопатки - плотно, стеной, широким кругом, и входа в это кольцо чужой глаз отыскать бы затруднился. Рядом под шкурами, натянутыми на рёбра, жили люди. Дым их огня пах жиром и жжёной костью, и ветер уносил его в степь.

Огонь кормили деревом, пока было дерево, и костью, когда дерева становилось мало.

За костями ходили далеко, в овраги, где весной вода вымывала из склонов целые скелеты, и тащили их волоком на шкурах, по десять человек на один череп. Лишние кости сваливали в ямы вокруг кольца, про запас, и засыпали землёй. Лето год от года становилось короче, зима длиннее, и старики помнили, что когда-то у реки росло больше деревьев.

Шили костяными иглами с ушком, тонкими, как стебель травы. Шкуры сшивали жилой, мехом внутрь, и в таких шкурах можно было пережить ночь, от которой трескался лёд на реке.

У огня женщина резала из бивня фигурку: тяжёлые груди, круглый живот, голова без лица. Сдувала стружку, поворачивала фигурку к свету и резала дальше. Мальчик рядом нанизывал на жилу зубы песца, по одному, и каждый пробовал на зуб.

У огня лежали волки. Настоящими волками они давно перестали быть: ели из рук, спали у шкур, лаяли на чужих. Люди звали их по-своему, и волки откликались.

Под вечер волки разом подняли головы и уставились в сторону реки.

С меловых обрывов над Доном спускался медведь.

Огромный, выше лошади в холке, с тяжёлой лобастой головой и сединой по загривку, такой старый, что шерсть на боках вылезла клочьями. Такие медведи когда-то жили в каждой пещере от моря до моря. Этот, может быть, остался один.

Волки взвыли, поджали хвосты и полезли за спины людей. Мужчины схватили копья с кремнёвыми наконечниками. Женщины потащили детей к шкурам.

Из крайнего жилища вышел Спящий.

Старший из охотников увидел его и поднял руку. Копья опустились.

Он шёл к зверю один, без копья, в медвежьей шкуре на плечах, и мёрзлая трава хрустела у него под ногами. Медведь остановился. Спящий подошёл вплотную, так близко, что пар из звериной пасти оседал ему на лицо, и положил ладонь медведю на нос.

Зверь стоял.

Человек стоял с закрытыми глазами. Пальцы его чуть дрожали на влажном чёрном носу, и в степи стало так тихо, что слышно было, как сыплется мел с обрыва.

Потом медведь повернулся и ушёл обратно к обрывам, и мел сыпался из-под его лап белыми струйками.

Его звали Спящим, и другого имени у него уже никто и не помнил.

Каждую осень, с первым снегом, он уходил к медведю в берлогу под меловым обрывом и спал там до весны, рядом со зверем, бок о бок. Весной возвращался худой, бледный, с глазами, отвыкшими от света, и запах зверя держался на нём до самого лета.

Стоянка кормила его всю осень лучшим: костным мозгом, жиром, сушёной рыбой. Женщины ставили перед ним миску и отходили. Детей к нему пускали. Собаки шли к нему сами только раз, щенками, а потом обходили его широкой дугой, поджимали хвосты и прижимали уши, будто чуяли в нём того, с кем он спит.

Жены у него не было, детей тоже. Его детьми были все дети стоянки.

В последнюю ночь перед уходом дети сели вокруг него у огня.

Небо было ясное, морозное. Звёзды стояли над Доном крупные, как искры, застывшие на лету.

- Смотрите, - сказал Спящий и поднял руку. - Вон медведица.

Он вёл пальцем по небу, от звезды к звезде.

- Четыре звезды - это она. А за ней, вон, гуськом, три охотника. Гонятся за ней всю ночь. Гонятся и гонятся, а догнать никак.

- А почему никак? - спросил мальчик с зубами песца на шее.

- Потому что она быстрая. И небо круглое.

Дети засмеялись.

- А вон там, - Спящий повёл пальцем в сторону полуночи, на полнеба вверх, - звезда, вокруг которой всё ходит. Небо держится на ней, как олень на ремне: ходит по кругу, а уйти не может. Всю ночь вокруг неё ходят и медведица, и охотники

Он помолчал, глядя вверх.

- А рядом со средним охотником есть ещё один. Маленький. Он несёт котёл, чтобы было в чём варить, когда догонят. Его плохо видно. Его видно, только если смотреть чуть в сторону, краем глаза. Прямо посмотришь - пропадает.