Золотой лосёнок

Миллионеры эти не были ангелами с крыльями.

Мукомол Привалов во время гражданской войны поставлял муку и чехам, и белым, и красным партизанам, причём всем по одной и той же цене и одинакового качества, а качество было скверное. Золотопромышленник Громов, хозяин приисков на Угрюм-реке, держал на них рабочих в бараках, о которых томские газеты писали по три фельетона в год. Винокур Ляховский, когда дума ввела налог на водку, перерегистрировал свой завод как «кооперативное товарищество трезвости» и три года не платил ни копейки. Бахарев выгнал из своих номеров на улицу два десятка семей беженцев, когда ему предложили за помещение больше. Все они, как известно, перекрасились после революции в «кооператоров», а заправляли делами по-прежнему, по-купечески, с той же хваткой и той же жадностью.

Но когда наступил трудный час, они поступили иначе, чем можно было ожидать.

В двадцать первом году, когда Михайлов выпускал твёрдый рубль, нужен был золотой запас. Американского займа не хватало. И тогда Громов приехал в Сибирский государственный банк и сдал в обмен на новые банкноты двадцать восемь пудов золота со своих приисков — всё, что у него было. Он мог увезти это золото в Харбин, в Шанхай, в Сан-Франциско, куда угодно. Ему предлагали. Он не увёз. «Если рубль лопнет, — сказал он, — то и я лопну вместе с ним. Так хоть будет за что лопнуть».

В двадцать пятом году, когда правительство социалистов объявило план индустриализации и выпустило первый заём, сибирские капиталисты смеялись над социалистами в клубах, рисовали на них карикатуры в «Бурундуке», называли план «маслобойным коммунизмом». А потом пошли и подписались. Привалов взял займа на двести тысяч. Ляховский вложил деньги в Кузнецкий комбинат. Бахарев купил акции томского электромеханического завода, хотя, по слухам, так и не понял, что этот завод производит. Они ругали социалистов и ругали их план, но поверили, что этот план, может быть, сделает Сибирь богатой и сильной, а значит, и их вместе с ней.

Осенью двадцать девятого года эта вера стоила им дорого. Масло упало, хлеб упал, акции упали. Привалов продавал мельницы. Громов закладывал прииски. Бахарев закрыл свои номера и сам жил в одной комнате при конторе. Они проиграли в кризис, потому что поверили.

Корейко не поверил ни во что. И выиграл.

Он не купил ни одной облигации, кроме тех сорока шести рублей, которые для виду ежемесячно подписывал в «АТЛАНТе». Он не вложил ни копейки ни в один завод. Он не держал денег ни в одном сибирском банке. Всё, что он заработал, он держал в чемоданишке: американскими долларами, японскими иенами, английскими фунтами и золотыми десятками царской чеканки. Сибирских рублей с Томским университетом в чемоданишке не было ни одного.

И не только поэтому открытая жизнь была для него невозможна.

Сибирская республика была государством правовым. В правовом государстве у каждого рубля должна быть родословная, как у породистой собаки. Если Александр Иванович захотел бы купить дом, нотариус спросил бы его, на какие средства. Если бы он положил деньги в банк, банк сообщил бы о вкладе в податное управление. Податное управление прислало бы инспектора. Инспектор спросил бы, где служит владелец вклада и сколько получает. И если бы выяснилось, что владелец вклада служит конторщиком «АТЛАНТа» на сорока шести рублях, а вклад составляет несколько миллионов, — инспектор не стал бы кричать, топать ногами и тащить его в подвал. Нет, он вежливо попросил бы представить объяснения в письменном виде, в трёх экземплярах, в двухнедельный срок. А объяснения Александр Иванович представить не мог. Потому что за каждой его тысячей тянулась ниточка, и все ниточки вели к старым делам: к артели с бочками, к тувинским открыткам, к хлебному поезду номер сорок семь. А дело о поезде, похищенном в мирное время из груза, предназначенного голодающим, согласно Уголовному уложению Сибирской республики, давности не имело.

Поэтому Корейко понял, что сейчас возможна только подземная коммерция, основанная на строжайшей тайне.

7.

Все кризисы, которые трясли молодую республику, шли ему на пользу. Всё, на чём республика теряла, приносило ему доход.

В годы масляного бума, когда масло шло в Лондон по восемнадцать шиллингов, когда председатели маслоартелей катались по ночам на озёра, а газеты писали, что масло будет дорожать вечно, Александр Иванович через подставных лиц в Харбине и Шанхае продавал вперёд масло, которого у него не было. Он продавал его на срок, по нынешней цене, с поставкой через год. Все считали это безумием: масло же дорожает. Подставные лица крутили пальцем у виска, но исправно выполняли поручения, потому что получали комиссию и не знали, на кого работают.

А чтобы иметь, чем поставлять, он скупал через тех же подставных лиц будущий урожай масла у небольших, неопытных артелей — у той же «Свободной Уссурийской», — заключая с ними долгосрочные контракты по твёрдой цене. Председатели артелей радовались: твёрдая цена! гарантированный сбыт! Им не приходило в голову, что твёрдая цена может однажды оказаться выше рыночной.

Осенью двадцать девятого года масло упало вдвое. Александр Иванович выиграл на каждом проценте падения. Его харбинские покупатели должны были платить ему по старой цене. А его артели должны были поставлять ему по контрактам и разорялись, потому что поставлять было себе в убыток, а не поставлять — значило платить неустойку. «Свободная Уссурийская» продержалась до декабря.

В разных концах Сибири на Корейко работали большие и малые пройдохи — маклеры в Харбине, комиссионеры во Владивостоке, поверенные в Иркутске, — но они не знали, на кого работают. Корейко действовал только через подставных лиц. И лишь он сам знал длину цепи, по которой шли к нему деньги.

Потом, когда кризис начался всерьёз, Александр Иванович поступил на службу в «АТЛАНТ».

Это был самый остроумный его ход. Из-за своего стола под пастушкой Ватто, переписывая долги лопнувших артелей в контокоррентную книгу, он видел то, чего не видел никто за стенами агентства: какие требования к артелям будут оплачены и когда, а какие не будут никогда. Американские банки, Сибирский госбанк и земства получали своё в первую очередь. Поставщики — в четвёртую, и то не все и не скоро. Поставщики — мелкие торговцы, бондари, жестянщики, возчики, продававшие артелям бочки, бидоны и извоз в долг, — не знали, когда до них дойдёт очередь и дойдёт ли вообще. Они ходили по коридорам «АТЛАНТа», заглядывали в двери, спрашивали у курьеров и уходили ни с чем. И тут к ним подходил вежливый человек с портфелем — не Корейко, конечно, а один из его людей — и предлагал купить их требование. Сейчас же, наличными. По десять копеек за рубль. Бондарь, у которого дома было пятеро детей и не было денег на хлеб, соглашался. А через месяц агентство, согласно установленной законом очереди, платило по этому требованию полный рубль. Корейко знал, какому требованию через месяц подойдёт очередь, потому что сам вносил его в книгу.

Так Александр Иванович выиграл сначала на крахе, а потом на ликвидации краха.

Обладатель десяти миллионов долларов ходил на службу пешком, в сандалиях, и обедал репкой.

8.

Ровно в двенадцать часов Александр Иванович отодвинул в сторону контокоррентную книгу и приступил к завтраку. Он вынул из ящика заранее очищенную сырую репку и, чинно глядя перед собой, съел её. Потом проглотил холодное яйцо всмятку. Холодные яйца всмятку — еда очень невкусная, и хороший весёлый человек никогда их не станет есть. Но Александр Иванович не ел, а питался. Он не завтракал, а совершал физиологический процесс введения в организм должного количества жиров, углеводов и витаминов.

Все служащие «АТЛАНТа» увенчивали свой завтрак чаем. Александр Иванович выпил стакан белого кипятку вприкуску. Чай возбуждает излишнюю деятельность сердца, а Корейко дорожил своим здоровьем.

Обладатель десяти миллионов походил на боксёра, расчётливо подготавливающего свой триумф. Боксёр подчиняется специальному режиму, не пьёт и не курит, старается избегать волнений, тренируется и рано ложится спать — всё для того, чтобы в назначенный день выскочить на сияющий ринг счастливым победителем.

Александр Иванович тоже ждал своего дня.

В этот день не будет нотариусов, податных инспекторов, деклараций, ревизионных комиссий и Уголовного уложения в двенадцати томах. В этот день кончится Сибирская республика с её думой, тремя неразличимыми партиями, ста законами о защите граждан и одним эсминцем в строю. Он не знал, кто её кончит. Может быть, японцы, чей белый пароход так хорошо был виден из окна. Может быть, Москва, о которой газеты писали, что она строит заводы и танки. Может быть, эти молодые люди в чёрных рубашках, которых весной было двадцать, а теперь сорок два. Ему было всё равно. Он видел в восемнадцатом году, как власть менялась за неделю. Он видел в девятнадцатом, как деньги печатали в цирковой типографии. Он не верил, что люди, которые сверяют маршрут фашистского шествия по копии разрешения, продержатся долго. И когда они не продержатся, когда закон кончится и начнётся время, в котором у рубля не спрашивают родословной, — тогда Александр Иванович выйдет из подполья, безбоязненно раскроет свой обыкновенный чемоданишко и заживёт.

В том, что этот день придёт, Корейко никогда не сомневался. Он берёг себя для конца закона.

И чтобы никто не разгадал его второй и главной жизни, он вёл нищенское существование, стараясь не выйти за пределы сорокашестирублёвого жалованья, которое получал за жалкую и нудную работу в финансово-счётном отделе, расписанном пастушками Ватто.

Глава VI. Автопробегом — по кризису и бездорожью

1.

Зелёный ящик с четырьмя жуликами и одним гусем скачками понёсся по Барабинскому тракту.

Машина подвергалась давлению таких же сил стихии, какие испытывает на себе пловец, купающийся в штормовую погоду. Её внезапно сбивало налетевшим ухабом, втягивало в колеи, бросало со стороны на сторону и обдавало чёрной барабинской пылью, которая в сухую погоду поднимается с тракта облаком, а в мокрую ложится на него слоем грязи по ступицу. Сейчас стояла сухая погода. Позади машины облако поднималось до неба.

По сторонам лежала Бараба. Она была плоская, как стол, на котором разложили карту, и такая же бесконечная. Между берёзовыми колками блестели озёра, большие и маленькие, круглые и продолговатые, и каждое отражало небо так точно, что казалось, будто в степи наделали дыр и сквозь них видно небо с другой стороны земли. Над озёрами летали утки. Над утками — коршуны. Над коршунами не было никого.

— Послушайте, студент, — обратился Остап к новому пассажиру, который уже оправился от недавнего потрясения и беззаботно сидел на заднем сиденье, прижимая к груди гуся. — Как же вы посмели нарушить Ермаковскую конвенцию, этот почтенный пакт, скреплённый донышком пивной кружки под чучелом медведя?

Паниковский притворился, что не слышит, и даже отвернулся в сторону, к озеру.

— И вообще, — продолжал Остап, — у вас нечистая хватка. Только что мы были свидетелями отвратительной сцены: за вами гнались каинские торговки, у которых вы увели гуся. Причём гуся не простого, а медалиста уездной выставки. Вы понимаете, что вы сделали? Вы покусились на гордость барабинского птицеводства в самый тяжёлый для него час!

— Жалкие, ничтожные люди, — сердито забормотал Паниковский.

— Вот как? — сказал Остап. — А себя вы считаете, очевидно, деятелем сибирского освобождения? Джентльменом? Тогда вот что: если вам, как истому джентльмену, взбредёт на мысль делать записи на манжетах, вам придётся писать мелом.

— Почему? — раздражённо спросил новый пассажир.

— Потому что манжеты у вас совершенно чёрные. Не от грязи ли?

Паниковский посмотрел на свои манжеты. Они действительно были чёрные, и не только от грязи, но и от давнего знакомства с полицейскими участками трёх губерний.

— Вы жалкий, ничтожный человек! — быстро заявил он.

— И это вы говорите мне, своему спасителю? — кротко спросил Остап. — Адам Казимирович, остановите на минутку вашу машину. Благодарю вас. Шура, голубчик, восстановите, пожалуйста, статус-кво.

Балаганов не понял, что означает «статус-кво». Но ориентировался на интонацию, с какой эти слова были произнесены. Гадливо улыбаясь, он принял Паниковского под мышки, вынес из машины и посадил на обочину, в серебристую полынь. Гусь, оставшийся на сиденье без хозяина, вопросительно посмотрел на Остапа.

— Студент, идите обратно в Каинск, — сухо сказал Остап. — Там вас с нетерпением ожидают торговки и земский милиционер с протоколом. А нам грубиянов не надо. Мы сами грубияны. Едем.

— Я больше не буду! — взмолился Паниковский. — Я нервный! У меня в Каинске дело заведено! Меня там посадят!

— Станьте на колени, — сказал Остап.

Паниковский так поспешно опустился на колени, словно ему подрубили ноги. Полынь вокруг него поднялась горьким облачком.

— Хорошо, — сказал Остап. — Ваша поза меня удовлетворяет. Вы приняты условно, до первого нарушения дисциплины, с возложением на вас обязанностей прислуги за всё. Козлевич, позвольте представить вам нашего нового члена экипажа. Михаил Самуэлевич Паниковский. Сын Потанина. Внебрачный даже по отношению к остальным внебрачным.

— Очень приятно, — вежливо сказал Козлевич и пригляделся к Паниковскому повнимательнее. — Вы, кажется, тоже из ссыльных поляков?

— Из ссыльных, — уклончиво сказал Паниковский, забираясь в машину. — Мой дедушка был сослан в Сибирь при Николае Первом.

— За восстание?

— За восстание, — подтвердил Паниковский. И, подумав, добавил: — Против полицмейстера города Бердичева. Он у полицмейстера увёл лошадь.

Козлевич промолчал. Он был католик и человек деликатный. Но с этой минуты он смотрел на Паниковского так, как смотрит органист на человека, который поёт в костёле фальшиво.

2.

Через версту Остап снова велел остановиться.

— Гусь, — сказал он, указывая на птицу, которая к этому времени устроилась на заднем сиденье, как пассажир первого класса, и смотрела на степь с выражением усталого достоинства. — С гусём надо решать.

— Гуся мы съедим, — обрадовался Паниковский. — Я его поймал. Я знаю, как его жарить. Надо развести костёр, обмазать гуся глиной...

— Гуся мы не съедим, — твёрдо сказал Остап. — Мы не мародёры. Мы головная машина пробега. Головная машина не может везти краденого гуся. Это скомпрометирует идею автомобилизма в глазах сельского населения. Шура, выпустите птицу.

Балаганов вынес гуся из машины и бережно поставил на дорогу. Гусь недовольно встряхнулся, почесался клювом под крылом и, как ни в чём не бывало, пошёл по тракту обратно, на запад, в сторону Каинска, высоко держа голову. Медалист уездной выставки возвращался домой сам, без протокола и без конвоя.

Паниковский смотрел ему вслед с такой тоской, с какой смотрят вслед уходящему поезду, на который не успели.

— Гусь! — прошептал он. — Ножка! Шейка!.. Жалкие, ничтожные люди!

— Ничего, — утешил его Остап. — Зато мы сохранили моральный облик пробега. Это дороже гуся. Это даже дороже медали.

И Сайгак-ага, кашлянув сайгачьим клаксоном, покатил дальше на восток.

3.

Ночевали в степи, на берегу озера, у берёзового колка.

Козлевич развёл костёр из сухого коровьего помёта, которого в Барабе больше, чем дров, и поставил на огонь закопчённый чайник. Балаганов натаскал воды. Паниковский ничего не делал и жаловался, что его кусают комары. Комары действительно кусали, но кусали всех одинаково, поэтому жалобы Паниковского оставались без ответа.

Остап сидел у костра на подножке Сайгака-аги и думал.

— Плохо дело, — сказал он наконец. — У головной машины нет ни одного лозунга. Головная машина без лозунга — это то же самое, что председатель управы без портрета Потанина. Её не узнают. Её не встретят. Ей не дадут бензина. Нужен плакат. Нужна краска. Нужна материя.

— Краска есть, — неожиданно сказал Козлевич. — Я ей «Эх, залётная!» писал. Осталась полбанки. И кисть.

— Козлевич, вы сокровище, — сказал Остап. — А материя?

Козлевич подумал, потом молча встал, открыл заднюю дверцу машины и поднял сиденье. Под сиденьем оказалось углубление, а в углублении — плоский деревянный ящик, обитый жестью, с полустёртой трафаретной надписью: «Mission militaire française en Sibérie. Section de liaison».

— Это от французов осталось, — пояснил Козлевич. — Я его в ауле нашёл, под сиденьем. Не выбросил. Жалко было. Вещь казённая.

Остап присел на корточки перед ящиком с благоговением археолога, нашедшего гробницу фараона.

Ящик был набит сокровищами одиннадцатилетней давности. Сверху лежала трёхцветная нарукавная повязка с золотыми буквами «Liaison». Под ней — синее офицерское кепи с потускневшим галуном. Под кепи — жестяной мегафон, помятый с одного бока. Под мегафоном — складной флажок на латунной палке, сине-бело-красный. Под флажком — пачка бланков с шапкой «Mission militaire française» и печатью, на которой ещё можно было различить петуха. Под бланками — брошюра «Инструкция по встрече и сопровождению союзных делегаций на территории Сибири», на французском и на русском языках, с подробными указаниями, сколько раз надо поднимать бокал за президента Пуанкаре и как отвечать на приветствие казачьего атамана. И на самом дне — свёрнутая в рулон простыня. Простыня была грубая, полотняная, аульная, с вышитым по углу красным орнаментом.

— Это не французская, — сказал Козлевич. — Это мне аксакал Байжан дал. На дорогу. Сказал: «В пути всегда пригодится простыня. Можно спать, можно перевязать рану, можно завернуть покойника». Я её не трогал.

— Аксакал Байжан, — сказал Остап с чувством, — был мудрый человек. Он не перечислил только одно применение простыни. Самое главное.

Он расстелил простыню на траве у костра, открыл банку с краской, обмакнул кисть и вывел крупными печатными буквами, стараясь не капать на вышитый орнамент:

АВТОПРОБЕГОМ — ПО КРИЗИСУ И БЕЗДОРОЖЬЮ!

Плакат укрепили над машиной на двух берёзовых жердях, вырубленных в колке. Утром, как только машина тронулась, плакат выгнулся под напором ветра и приобрёл настолько лихой вид, что не могло быть больше сомнений в необходимости грохнуть автопробегом по кризису, бездорожью, а заодно, может быть, даже и по Уолл-стрит. Пассажиры Сайгака-аги приосанились. Балаганов натянул на свою рыжую голову кепку, которую постоянно таскал в кармане. Паниковский вывернул манжеты на левую сторону и выпустил их из-под рукавов на два сантиметра. Козлевич заботился больше о машине, чем о себе. Перед отъездом он вымыл её озёрной водой, и на неровных зелёных боках Сайгака-аги заиграло солнце. Сам командор надел французскую повязку «Liaison» поверх рукава травяного пиджака, а кепи положил рядом, на сиденье, на всякий случай.

— Что это значит — «Лиэзон»? — спросил Балаганов, разглядывая повязку.

— Связь, — ответил Остап. — Это значит, Шура, что я — связь. Связь между автомобилизмом и народом. Между Америкой и Сибирью. Между процветанием и тем углом, за которым оно находится. Кто-то должен держать эту связь. Пусть это буду я.

— Влево по носу — деревня! — крикнул Балаганов, полочкой приставляя ладонь ко лбу. — Останавливаться будем?

— Позади нас, — сказал Остап, — идут сорок первоклассных машин. Свидание с ними не входит в наши планы. Нам надо поскорей снимать сливки. Посему остановку назначаю в селе Убинском. Там нас, кстати, должна поджидать бочка с горючим. Ходу, Казимирович!

— На приветствия отвечать? — озабоченно спросил Балаганов.

— Отвечать поклонами и улыбками. Ртов попрошу не открывать. Не то вы чёрт знает что наговорите. Особенно вы, Паниковский. Если вы скажете кому-нибудь «жалкий, ничтожный человек», я восстановлю статус-кво уже окончательно.

4.

Деревня встретила головную машину приветливо. Но гостеприимство носило довольно странный характер.

Видимо, сельский сход известие о том, что кто-то проедет, получил по телеграфу из волости. Но кто проедет и с какой целью, волость толком не объяснила, потому что в волости тоже не знали: циркуляр министерства торговли и промышленности пришёл в волость с опозданием, а газету «Сибирская жизнь» в волость возили раз в неделю. Поэтому на всякий случай были извлечены из сельского сарая все плакаты, изготовленные за последние одиннадцать лет.

Вдоль главной улицы, от околицы до церкви, стояли жители. Над ними, на заборах, на воротах, на стене сельской школы и на шестах, вкопанных прямо в землю, висели лозунги. Они висели вперемешку, не разбирая эпох, как висят на стене фотографии в доме, где давно не было ремонта.

«ДА ЗДРАВСТВУЕТ СИБИРСКОЕ УЧРЕДИТЕЛЬНОЕ СОБРАНИЕ!» — гласило полотнище на школе, вылинявшее от одиннадцати зим до цвета топлёного молока.

«ЕДИНСТВО И ПРОЦВЕТАНИЕ!» — сообщал щит на воротах маслоартели, наглухо заколоченных крест-накрест досками.

«ТРУДОВАЯ СИБИРЬ — БОГАТАЯ СИБИРЬ!» — висело над лавкой потребобщества, у дверей которой стояла очередь за солью.

«ПОКУПАЙ СИБИРСКОЕ!» — призывал совсем свежий плакат на заборе, и под ним кто-то углём приписал: «На что?»

«ПРИВЕТ АМЕРИКАНСКИМ ДРУЗЬЯМ!» — это было написано, по-видимому, только вчера. В слове «американским» вместо буквы «и» сначала стояла буква «е», потом её зачеркнули и написали «и» сверху. Получилось «амер-е-иканским», что, впрочем, не мешало чувству.

«БЕРЕГИСЬ КЛЕЩА! КЛЕЩ НЕ РАЗБИРАЕТ ПАРТИЙ. В. КРУТОВСКИЙ».

«ДОЛОЙ ПЬЯНСТВО — ВРАГА КООПЕРАЦИИ!»

И наконец, прибитый к телеграфному столбу на самом углу, у поворота на Убинский тракт, висел аккуратный фанерный щит с надписью: «ПРОЦВЕТАНИЕ — ЗА УГЛОМ!»

Щит прибил сельский писарь. Он был человек образованный, читал газеты и считал, что плакат с таким текстом надо вешать именно на углу, иначе получится обман населения. Под щитом стояла кучка мужиков и курила. Мужики время от времени заглядывали за угол и возвращались, пожимая плечами.

Когда Сайгак-ага, трубя сайгачьим клаксоном, въехал в деревню, по толпе прокатилось «ура», жидкое, но искреннее. Мальчишки побежали рядом с машиной. Бабы махали платками. Из толпы решительно выдвинулся мужчина без бороды, в пиджаке поверх косоворотки, с жестяной бляхой сельского старосты на груди.

— Граждане участники! — закричал он, торопясь, потому что машина не останавливалась. — Позвольте приветствовать... от имени схода...

Он, видимо, заготовил речь, но, заметив, что машина и не думает останавливаться, не стал распространяться.

— Все в Сибирское автомобильное общество! — поспешно сказал он, ласково глядя на поравнявшегося с ним Остапа. — Наладим своё сибирское автомобилестроение!

И уже вдогонку удаляющемуся автомобилю, покрывая приветственный гул толпы, выложил последний, самый главный лозунг, который вычитал вчера в «Сибирской жизни»:

— Автомобиль — не роскошь, а средство передвижения!

Мужики под щитом «Процветание — за углом» проводили машину внимательными взглядами. Один из них, старик с седой бородой, спросил у соседа:

— А в ней-то кто? Не Вологодского ли везут?

— Не, — ответил сосед, разглядев пассажиров. — Вологодский старый. А там молодые. Да ещё рыжий.

— Ну, значит, процветание ещё за углом, — заключил старик и затянулся.

Жулики были несколько обеспокоены торжественной встречей. Ничего не понимая, они вертелись в машине, как воробушки в гнезде. Паниковский, который вообще не любил большого скопления честных людей в одном месте, опасливо присел на корточки, так что глазам селян представилась только лишь соломенная крыша его канотье. Но Остап ничуть не смутился. Он снял фуражку с белым верхом и на приветствия отвечал гордым наклонением головы то вправо, то влево, а один раз даже приподнял над головой французское кепи.

— Улучшайте дороги! — закричал он на прощанье. — Мерси за приём!

И машина снова очутилась среди тихих барабинских полей.

— Они за нами не погонятся? — озабоченно спросил Паниковский, поднимаясь с корточек.

— Как? Вы разве успели у них что-нибудь выхватить? — спросил Остап.

— Кроме шуток, — сказал Паниковский. — Что случилось? Почему толпа?

— Почему толпа, — передразнил Балаганов. — Люди никогда не видели автомобиля. Ясное дело!

— Обмен впечатлениями продолжается, — отметил Бендер. — Слово за водителем машины. Ваше мнение, Адам Казимирович?

Шофёр подумал, пугнул выбежавшую на дорогу собаку сайгачьим криком клаксона и высказал предположение, что толпа собралась по случаю престольного праздника. Праздники такого рода, разъяснил водитель Сайгака-аги, часто бывают у селян. Он сам, когда увидел толпу, чуть было не снял кепку, но вовремя вспомнил, что церковь православная.

— Да, — сказал Остап. — Теперь я окончательно вижу, что попал в общество некультурных людей. Я вам вчера читал газету, а вы уже всё забыли. Это была не толпа, господа. Это была репетиция. Генеральная репетиция встречи сорока «Фордов». А мы были первыми зрителями, то есть, простите, первыми исполнителями. В Убинском будет премьера.