Золотой лосёнок

5.

Сорок вёрст Сайгак-ага пробежал за два с половиной часа. Последнюю версту Козлевич очень суетился, поддавал газу и сокрушённо крутил головой. Но все эти усилия, а также крики и понукания Балаганова ни к чему не привели. Блестящий финиш, задуманный Адамом Казимировичем, не удался из-за нехватки бензина. Машина позорно остановилась посреди улицы, не дойдя ста сажен до кафедры, увитой пихтовыми гирляндами в честь отважных автомобилистов.

— Сайгак-ага, пожалуйста, — прошептал Козлевич, нажимая на стартёр.

Сайгак-ага кашлянул и не сдвинулся. Он не мог ехать без бензина, даже из уважения.

Тем не менее собравшиеся загремели «ура» и кинулись навстречу прибывшему из мглы веков «Лорен-Дитриху». Пассажиров грубо вытащили из машины и принялись качать с таким ожесточением, будто они были утопленниками и их во что бы то ни стало надо было вернуть к жизни. Паниковского подбросили так высоко, что с него слетело канотье. Его поймал на лету мальчик и долго не хотел отдавать.

Село Убинское было большое, торговое, со станцией на магистрали, с паровой мельницей, с двумя церквями, с земской больницей и с правлением волости в каменном доме. На площади перед правлением стояла дощатая кафедра, обтянутая кумачом и обвитая пихтой. Над кафедрой висел плакат «ПРИВЕТ УЧАСТНИКАМ ВЕЛИКОГО СИБИРСКОГО АВТОПРОБЕГА!», а под плакатом — портрет американского президента Гувера, вырезанный из «Сибирской жизни» и наклеенный на картон. Рядом, для равновесия, висел портрет президента Вологодского, тоже из газеты, но побольше. Президенты смотрели друг на друга с одинаковым выражением, как будто оба говорили «процветание» и оба ждали, кто первым признается, где оно.

У кафедры стоял пожарный оркестр в медных касках. Оркестр был взят напрокат у пожарной команды, потому что своего оркестра у волости не было. Пожарным за участие в торжестве обещали заплатить облигациями выигрышного займа индустриализации. Пожарные предупредили, что в таком случае будут играть тоже облигациями, то есть вполсилы. И действительно играли вполсилы: громко, но без души.

Козлевич остался у машины, а всех остальных повели к кафедре, где по плану намечен был летучий трёхчасовой митинг. К Остапу протиснулся молодой человек шофёрского вида, в кожаных крагах и в очках-консервах, сдвинутых на лоб, и спросил:

— Как остальные машины?

— Отстали, — равнодушно ответил Остап. — Проколы, поломки, энтузиазм населения. Всё это задерживает.

— Вы в командорской машине? — не отставал шофёр-любитель. — Мистер Пибоди из «Стандард Ойл» с вами?

— Мистер Пибоди на головном «Форде», — сказал Остап недовольно.

— А банковский инспектор Клопштейн?

— Клопштейна я снял с пробега.

— А корреспондент «Сибирской жизни»? Персицкий? Вот бы на него посмотреть! Я все его заметки читаю! «Попал под лошадь» — помните? Это ведь он написал!

Остап на секунду дрогнул. Фамилия была ему знакома слишком хорошо.

— Персицкого, — сказал он ледяным голосом, — я тоже снял с пробега. За опровержения.

— А вы на «Форде»?

— Можете считать нашу машину «Фордом», — сказал Остап злобно, — но до сих пор она называлась «Сайгак-ага». Вы удовлетворены?

Но шофёр-любитель удовлетворён не был.

— Позвольте, — воскликнул он с юношеской назойливостью, — но ведь в пробеге нет никаких «Сайгаков»! Я читал в газете, что идут сорок «Фордов». Только «Форды»! Сорок «Фордов» и одна машина обслуживания!

— Идите к чёртовой матери со своим «Фордом»! — заорал Остап. — Кто такой Форд? Это ваш родственник, Форд? Папа ваш Форд? Чего вы прилипли к человеку?! Русским языком ему говорят, что «Форд» в последний момент заменён «Сайгаком-агой», а он морочит голову! «Форд»! «Форд»! Сорок «Фордов» ему подавай!

Юношу уже давно оттеснили распорядители в нарукавных повязках, а Остап долго ещё взмахивал руками и бормотал:

— Знатоки! Убивать надо таких знатоков! «Форда» ему подавай! Форд у Сибири проценты просит!

Делал он это с той целью, чтобы раз и навсегда избавиться от опасных расспросов. И цели своей достиг. Последняя фраза вызвала в толпе сочувственный гул, и несколько человек посмотрели на шофёра-любителя с осуждением, как на пособника американского банка.

6.

Председатель волостной комиссии по встрече автопробега, пожилой земец в чесучовом пиджаке, развернул бумагу и начал приветственную речь.

Он протянул в ней такую длинную цепь придаточных предложений, что не мог из них выкарабкаться в течение получаса. Каждое придаточное предложение начиналось со слов «принимая во внимание», «руководствуясь циркуляром министерства торговли и промышленности от такого-то числа за таким-то номером» или «в соответствии с постановлением волостного земского собрания». Председатель был человек добросовестный и считал, что приветствие, не подкреплённое ссылкой на документ, является самоуправством. Где-то на двадцатой минуте он дошёл до слов «и, наконец, выражая надежду, что...», но тут обнаружил, что пропустил ссылку на постановление губернской управы, вернулся и начал сначала.

Всё это время командор пробега провёл в большом беспокойстве. С высоты кафедры он следил за подозрительными действиями Балаганова и Паниковского, которые слишком оживлённо шныряли в толпе. Бендер делал страшные глаза и в конце концов своей сигнализацией пригвоздил детей Потанина к одному месту.

Наконец председатель кончил. Пожарный оркестр сыграл туш вполсилы. Остап шагнул к краю кафедры, поправил на рукаве французскую повязку «Liaison» и поднёс ко рту мегафон.

— Я рад, граждане, — заявил Остап в ответной речи, — нарушить автомобильной сиреной патриархальную тишину села Убинского! Автомобиль, граждане, не роскошь, а средство передвижения. Железный конь идёт на смену крестьянской телеге. Наладим серийное производство сибирских автомашин! Ударим автопробегом по кризису и бездорожью! Процветание, граждане, за углом, — Остап сделал широкий жест в сторону ближайшего угла, где стояла лавка потребобщества, — и мы за ним едем! Я кончаю, граждане. Предварительно закусив, мы продолжим наш далёкий путь!

Толпа загремела. Пожарный оркестр, забыв про облигации, грянул марш в полную силу. Председатель комиссии прослезился и сказал, что за тридцать лет земской службы не слышал речи короче и содержательнее.

Пока толпа, недвижимо расположившаяся вокруг кафедры, внимала словам командора, Козлевич развил обширную деятельность. За правлением волости, у пожарного сарая, он нашёл большую железную бочку с трафаретной надписью «STANDARD OIL. Для нужд земства и встречи пробега». Он наполнил бак бензином, который, как и обещал Остап, оказался американским, высшей очистки. Затем он беззастенчиво захватил в запас три больших бидона горючего, переменил камеры на всех четырёх колёсах за счёт санитарной двуколки земской больницы, у которой, по счастью, оказались почти такие же шины, захватил насос и даже домкрат. Санитар, приставленный к двуколке, попытался было возразить. Но Козлевич посмотрел на него таким честным взглядом и сказал «для головной машины» таким голосом, что санитар сам помог ему снять колёса. Этим Козлевич совершенно опустошил как базисный, так и операционный склады Убинского отделения Сибирского автомобильного общества, которое, впрочем, состояло из одного санитара и одной двуколки.

Потом путешественников повели обедать в земскую больницу, где в честь пробега был накрыт стол на восемьдесят персон, на всех сорок «Фордов». Пришли четверо. Остальные семьдесят шесть приборов земство раздало больным, и больные Убинской земской больницы впервые за весь кризис наелись досыта пельменями, курицей и пирогами с черёмухой. Главный врач впоследствии говорил, что в его больнице это был самый счастливый день и что смертность в тот месяц снизилась на треть.

— Дорога до Новониколаевска обеспечена материалами, — сказал Остап, когда Сайгак-ага, сытый, заправленный и обутый в новые камеры, выезжал из Убинского под звуки пожарного марша. — Не было, правда, денег. Но это меня не беспокоит. В Убинском мы прекрасно пообедали, и деньги, в сущности, ещё не нужны.

— А дальше? — спросил Балаганов.

— О карманных деньгах не надо думать, — сказал Остап. — Они валяются на дороге, и мы будем их подбирать по мере надобности.

7.

Между Каинском, основанным в тысяча семьсот двадцать втором году, и Владивостоком, основанным в тысяча восемьсот шестидесятом, лежали сто тридцать восемь лет и четыре тысячи восемьсот вёрст Великого Сибирского тракта.

За триста лет на этом тракте появлялись различные фигуры.

Шли по нему казаки Ермака, бородатые, в кольчугах, снятых с убитых татар, и несли на плечах струги через волоки от реки к реке. Шли за ними служилые люди и землепроходцы с пищалями, искавшие соболя и тёплого моря. Тянулись по нему обозы с пушниной на запад и обозы с ружьями на восток. Мчались по нему ямщицкие тройки с колокольцами под дугой, и в тройках сидели губернаторы, ревизоры, курьеры с секретными пакетами, купцы с векселями и женихи с подарками. Ехал по нему в тарантасе, ругая тракт в письмах на каждой станции, писатель Чехов, направлявшийся на Сахалин, и записал, что сибирская дорога — самая большая и, кажется, самая безобразная на всём свете.

Брели по этому тракту и другие. Звеня кандалами, шли по нему в каторгу и ссылку партии арестантов, и над ними пели песню, которую потом пела вся Сибирь, — «Динь-бом, динь-бом, слышен звон кандальный». Шли декабристы, бывшие гвардейские офицеры, по шесть тысяч вёрст пешком. Шли петрашевцы. Шли польские повстанцы шестьдесят третьего года в конфедератках, и среди них, может быть, шёл прадед Адама Казимировича Козлевича, — а может быть, и прадед Паниковского, хотя насчёт полицмейстера города Бердичева Козлевич по-прежнему сомневался. Шли народники, шли социал-демократы, шли эсеры, которые потом основали на этой земле республику. Шли переселенцы из голодных губерний, со скарбом на телегах, с иконами и детьми.

Шли по тракту, вдоль железной дороги, и чешские легионеры, торопившиеся домой. Ехали по нему в двадцать пятом году первые «Форды» кооператоров, купленные в рассрочку. Ехали по нему в тридцатом году агенты Сибирско-Американского общества автомобильного кредита, отбиравшие эти «Форды» за долги. А теперь шёл по нему великий автопробег «Стандард Ойл», и впереди пробега, на один день, кашляя сайгачьим клаксоном и неся над собой аульную простыню с надписью «Автопробегом — по кризису и бездорожью!», шёл Сайгак-ага с четырьмя жуликами.

Жизнь страны менялась с каждым столетием. Менялась одежда, совершенствовалось оружие. Были отменены кандалы, побеждены цинга и оспа. Люди научились брить бороды и голосовать тайным голосованием. Была построена железная дорога и Транссибирский мост через Обь. Было созвано Учредительное собрание и провозглашена республика. Появились земство, кооперация, американские кредиты, радио и выигрышный заём индустриализации.

А тракт остался таким же, каким был при Ермаке.

Он был так же широк, как степь, так же пылен в сухую погоду и так же непроходим в мокрую. Всё на нём осталось как было: колеи, ухабы, гати через болота, мостики без перил, верстовые столбы, покосившиеся под всеми режимами одинаково, и придорожные кресты над теми, кто до конца не доехал. Цари и республики сменяли друг друга, а грязь на Сибирском тракте оставалась верноподданной только самой себе.

Заседание продолжалось.

Глава VII. Сладкое бремя славы

1.

Ранним утром Сайгак-ага выехал из колка, где ночевал экипаж, и покатил по тракту дальше на восток.

Солнце вставало прямо по курсу, огромное и красное, как лицо председателя волостной комиссии в конце получасовой речи. Над озёрами поднимался туман. Утки с шумом срывались с воды и летели над машиной, словно почётный эскорт. Аульная простыня с надписью «Автопробегом — по кризису и бездорожью!» трепетала на берёзовых жердях. Козлевич, выспавшийся и умытый, вёл машину бережно и с достоинством. Остап дремал на заднем сиденье, надвинув на глаза французское кепи. Балаганов чистил тряпочкой медный клаксон. Паниковский сидел рядом с Остапом, держался за борт обеими руками и тихо жаловался сам себе на тряску, на комаров, на судьбу и на гуся, которого ему не дали съесть.

Через десять вёрст впереди, на обочине, показался автомобиль.

Это был большой серебристый «Бьюик», новенький, сверкающий никелем, с откидным верхом и с жёлтыми колёсами. Он стоял, накренившись на правый бок. Под ним, на разостланной клеёнке, лежал шофёр. Рядом с машиной прогуливались двое румяных пожилых джентльменов в серебристых шляпах, крахмальных воротничках и красных матовых башмаках. Третий человек, в длинном прорезиненном плаще, распространявшем вокруг себя такой резкий калошный запах, что его чувствовали даже утки над озером, стоял у радиатора и с отчаянием смотрел на степь.

— Терпите бедствие? — спросил Остап, когда Козлевич остановил машину.

Человек в плаще раздражённо заговорил о лопнувшей шине, о проклятой барабинской дороге, о шофёре, который не взял запасную камеру, и о жизни вообще. Но бормотание его пролетело мимо ушей Остапа. На большой дороге, в ста пятидесяти верстах от ближайшего губернского центра, посреди Барабинской степи, прогуливались у своего автомобиля два толстеньких заграничных цыплёнка. Это взволновало великого комбинатора.

— Скажите, — перебил он, — эти двое не из Рио-де-Жанейро?

— Нет, — ответил человек в плаще. — Они из Чикаго. А я переводчик из бюро путешествий «Сибтурист».

— Что же они здесь делают, на распутье, в диком древнем поле, вдалеке от Томска, от Сибирской думы, от университетской рощи и от знаменитого Лагерного сада? Не понимаю. Зачем вы их сюда завезли?

— А ну их к чёрту! — со скорбью сказал переводчик. — Третий день уже носимся по деревням как угорелые! Замучили меня совсем. Много я имел дела с иностранцами, но таких ещё не видел.

И он махнул рукой в сторону своих румяных спутников.

— Это скотопромышленники. Мистер Хайрам Берман и мистер Чарльз Тенди. Из Чикаго, со скотобоен. Приехали по случаю кризиса скупать сибирский скот у разорившихся артелей. Говорят, что сейчас в Сибири можно купить корову по цене консервной банки. Это верно, к сожалению. Купили уже три тысячи голов под Омском. Скот погонят во Владивосток, оттуда пароходом в Сан-Франциско. А эти двое отбились от делегации и стали ездить по деревням.

— Это похвально, — сказал Остап. — Широкие массы американских миллионеров знакомятся с бытом сибирской деревни в период кризиса.

Граждане города Чикаго важно наблюдали за починкой «Бьюика». Переводчик с негодованием посмотрел на Остапа и воскликнул:

— Как же! Так им и нужна сибирская деревня! Самогон им нужен, а не деревня!

При слове «самогон», которое переводчик произнёс с ударением, джентльмены беспокойно оглянулись и стали приближаться к разговаривающим.

— Вот видите! — сказал переводчик. — Слова этого спокойно слышать не могут.

— Да, — сказал Остап. — Тут какая-то тайна. Или извращённые вкусы. Не понимаю, как можно любить самогон, когда в нашем отечестве имеется такой большой выбор благородных крепких напитков: водка «Сибирская трезвость» завода Ляховского, омская «Ермаковская горькая», томская «Университетская», рябиновая, черёмуховая, наконец, минусинское игристое.

— Всё это гораздо проще, чем вам кажется, — сказал переводчик. — Они ищут рецепт. Рецепт сибирской кедровки.

— Ну конечно! — закричал Остап. — Ведь у них сухой закон! Всё понятно. Достали рецепт? Ах, не достали? Ну да. Вы бы ещё на трёх «Бьюиках» приехали! Ясно, за кого вас принимают. Вы и не достанете рецепта, смею вас уверить.

— За кого? — тоскливо спросил переводчик.

— За акцизный надзор, — сказал Остап.

Переводчик хлопнул себя по лбу.

Дело в том, что Сибирская дума, нуждаясь в деньгах для индустриализации, ещё в двадцать четвёртом году ввела акциз на спиртные напитки. Акциз был умеренный, разумный и справедливый, принятый всеми тремя фракциями после долгой дискуссии о том, является ли водка пережитком буржуазного быта (эсдеки), народной традицией (областники) или правом свободного крестьянина (эсеры). Сошлись на том, что водка является всем трём одновременно и потому должна облагаться налогом. Но сибирский мужик, как известно, не любит никаких налогов, даже утверждённых своей думой. И поэтому у каждого третьего двора в Барабе, где-нибудь в бане, в овине или в погребе за кадушкой с капустой, стоял аппарат. А по трактам ездили на автомобилях акцизные чиновники.

— Поверите ли, — стал жаловаться переводчик, — как только въезжаем в деревню — всё. Мужики уходят в себя. Бабы прячут детей. Собаки и те молчат. Говорят, что про самогон знать не знают, никогда его не видели и вообще слышат это слово первый раз. Квас, говорят, пожалуйста. Медовуху, говорят, пожалуйста, это у нас по праздникам, это разрешено. А кедровки в Барабе отродясь не водилось, это, говорят, в Томской губернии, а у нас кедров нету. А у самих из бани дым идёт, и пахнет на всю деревню смолой! На меня стали бросаться. Расскажи, расскажи им секрет кедровки. А я не самогонщик! Я член профсоюза работников просвещения. Я в Томске на курсах английского языка преподаю. У меня в Томске старуха-мама.

— А вам очень хочется обратно в Томск, к маме?

Переводчик жалобно вздохнул.

— В таком случае заседание продолжается! — промолвил Бендер. — Сколько дадут ваши шефы за рецепт? Полтораста дадут?

— Дадут двести, — зашептал переводчик. — А у вас в самом деле есть рецепт?

— Сейчас же вам продиктую, то есть сейчас же по получении денег. Какой угодно. Кедровку на скорлупе, кедровку на ядре, кедровку на смоле. Брусничную, клюквенную, черёмуховую, облепиховую. Медовуху ставленую и медовуху варёную. Можно из пшеницы, можно из ржи, можно из картошки, можно из сахарной свёклы, а можно, при известной сноровке, и из старых валенок. Некоторые любят валеночную. Одним словом, любой из ста пятидесяти самогонов, рецепты которых мне известны.

2.

Остап был представлен американцам. В воздухе долго плавали вежливо приподнятые шляпы. Мистер Берман говорил «гуд, гуд» и тряс Остапу руку. Мистер Тенди ничего не говорил и только улыбался, показывая большие белые зубы, на которых, как показалось Паниковскому, были золотые пломбы.

Затем приступили к делу.

Американцы выбрали кедровку на ядре, которая привлекла их простотой выработки и, по словам переводчика, напомнила им о лесах Висконсина. Рецепт долго записывали в блокноты: столько-то фунтов очищенного кедрового ореха, столько-то вёдер пшеничного первача, настаивать сорок дней в тёмном месте, процеживать через берёзовый уголь, а для цвета прибавить горсть скорлупы, обжаренной на сковородке. В виде бесплатной премии Остап сообщил американским ходокам наилучшую конструкцию кабинетного самогонного аппарата, который легко скрыть от посторонних глаз в тумбе письменного стола. Ходоки заверили Остапа, что при американской технологии изготовить такой аппарат не представляет никакого труда. Остап, со своей стороны, заверил американцев, что аппарат его конструкции даёт в день ведро прелестного ароматного первача.

— О! — закричали американцы. — Pervatch! Pervatch!

Они уже слышали это слово. В одной знакомой почтенной семье из Чикаго глава семейства служил в восемнадцатом году в американском экспедиционном корпусе генерала Грейвса, который стоял во Владивостоке и охранял Транссибирскую магистраль. Корпус охранял магистраль два года и за это время не сделал ни одного выстрела, потому что стрелять было не в кого: красные были далеко, белые были свои, а партизаны предпочитали нападать на японцев. Зато солдаты корпуса за эти два года хорошо изучили сибирские напитки. Глава почтенной семьи пил на станции Хабаровск pervatch и с тех пор не может забыть очаровательного ощущения, которое он при этом испытал. Он рассказывает о нём на каждом семейном обеде, и его внуки уже знают эту историю наизусть.

В устах разомлевших скотопромышленников грубое слово «первач» звучало нежно и заманчиво, как звучит слово «вермут».

Американцы легко отдали двести рублей сибирскими банкнотами с видом Томского университета и долго трясли руку Бендера. Паниковскому и Балаганову тоже удалось попрощаться за руку с гражданами заатлантической республики, измученными сухим законом. Переводчик на радостях чмокнул Остапа в твёрдую щеку и просил захаживать, присовокупив, что старуха-мама будет очень рада. Однако адреса почему-то не оставил.

Козлевич тем временем помог шофёру «Бьюика» починить шину, причём сделал это так ловко, что шофёр, американец из Сан-Франциско, долго тряс ему руку и спрашивал, где он учился. «В Томском исправительном доме», — честно ответил Козлевич. Шофёр не понял, но на всякий случай уважительно кивнул.

Сдружившиеся путешественники расселись по своим машинам. Козлевич на прощание прокричал сайгачьим клаксоном, и под этот протяжный звериный звук автомобили разъехались в противоположные стороны: серебристый «Бьюик» — на запад, к Омску и стадам, а зелёный Сайгак-ага — на восток.

— Видите, — сказал Остап, когда американскую машину заволокло пылью. — Всё произошло так, как я вам говорил. Мы ехали. На дороге валялись деньги. Я их подобрал. Смотрите, они даже не запылились.

И он затрещал пачкой кредиток.

— Собственно говоря, хвастаться нечем, комбинация простенькая. Но опрятность, честность — вот что дорого. Двести рублей! В пять минут! И я не только не нарушил законов, но даже всем сделал приятное. Экипаж Сайгака-аги снабдил денежным довольствием. Старухе-маме в Томске возвратил сына. Американским скотопромышленникам дал то, чего не может дать им вся американская демократия с её Конституцией и Верховным судом. И наконец, не выдал ни одного сибирского самогонщика акцизному надзору. Я считаю, что мне полагается орден.

3.

Вдруг Паниковский залился смехом.

Командор строго на него посмотрел, но Паниковский не унимался. Его трясло. Много раз он пытался начать какую-то фразу, но смех вколачивал слова обратно в глотку.

— Ну! — кричали все. — Да говорите вы наконец!

— Всё, — сказал Паниковский, задыхаясь и плача, — произошло... произошло, как я вам... хотел сказать!..

Паниковский упал на спину, задёргал тоненькими ножками и закатился таким конвульсивным смехом, что Козлевич на всякий случай остановил машину.

— Мы ехали. На дороге валялись золотые часы. Я их подобрал. И они тоже не запылились!

И Паниковский помахал перед изумлёнными спутниками толстыми золотыми часами на цепочке. На крышке часов была выгравирована надпись по-английски, из которой следовало, что часы подарены мистеру Хайраму Берману благодарными работниками чикагских скотобоен в день двадцатипятилетия его предприятия.

Остап посмотрел на часы, потом на Паниковского, потом в ту сторону, где скрылся «Бьюик».

— Паниковский, — сказал он медленно, — вы понимаете, что вы сделали? Вы обокрали иностранного гражданина на территории Сибирской республики. Это уже не мировой судья, это окружной суд. Это консул. Это нота. Это, может быть, торговый договор.

— Он не заметил, — сказал Паниковский. — Он тряс мне руку. Очень долго тряс. А второй рукой я...

Остап простил Паниковского только потому, что история с часами была, по его словам, «красиво подана».

— Но это в последний раз, — добавил он. — При повторении беспощадно выкину из машины. Нам предстоят серьёзные дела, основанные не на ловкости рук, а на ловкости ума. Вы со своими мелкими кражами можете нас подвести. Золотые часы — предмет роскоши. Они нам не нужны. Зато на мои честно заработанные деньги мы сможем экипироваться в ближайшем же городе. Шура, спрячьте часы. Не надо, чтобы их видели. Особенно надпись.

Подходило время обеда. Остап углубился в карту пробега, вырезанную им из «Сибирской жизни», и возвестил приближение города Каргата.

— Городок очень маленький, — сказал Бендер. — Это плохо. Чем меньше город, тем длиннее приветственные речи. Поэтому попросим у любезных хозяев обед на первое, а речи на второе. В антракте я снабжу вас вещевым довольствием. Паниковский! Вы начинаете забывать свои обязанности! Поправьте плакат. Он у вас висит, как флаг капитулировавшей крепости.

4.

Понаторевший в торжественных финишах Козлевич на этот раз рассчитал бензин и лихо осадил Сайгака-агу перед самой трибуной, сколоченной на базарной площади у волостного правления.

Каргат встречал пробег скромно, но с душой. Трибуна была обтянута не кумачом, а простым ситцем в синий горошек, потому что кумач в Каргате кончился ещё на выборах. На трибуне стояли председатель волостной управы, мировой судья, батюшка, учитель, фельдшер, председатель лопнувшей маслоартели и представитель Союза сибирской молодёжи с гармонью. Над трибуной висел плакат «ПРОЦВЕТАНИЕ — ЗА УГЛОМ!», и здесь, как и в Убинском, его повесили точно на углу, у поворота к станции. Видимо, сельские писари по всей Барабе читали одну и ту же газету и делали из неё одинаковые выводы.