Золотой лосёнок

Клаксон ответил ему протяжным носовым криком, и всем показалось, что машина довольна.

Зелёный Сайгак-ага, скрипя всеми своими частями, помчался по Проспекту Свободной Сибири, миновал бульвар имени Ядринцева, где абитуриентки подняли головы от книг, обогнул собор и синагогу по общей мостовой, которую не чинила ни одна из конфессий, и вылетел на Базарную площадь.

Там взору экипажа представилась бытовая картина.

С площади, со стороны гусиного ряда, во весь дух бежал человек в соломенной шляпе-канотье, прижимая к груди огромного белого барабинского гуся. Гусь вытягивал шею и шипел. За человеком, размахивая кто коромыслом, кто безменом, кто пустой корзиной, бежали три дородные торговки и одна совсем маленькая старушка, которая отставала, но кричала громче всех: «Держи! Мой гусь! Медалист! С уездной выставки!» Позади, не спеша, шёл земский милиционер и на ходу доставал из планшета бланк протокола.

— Паниковский! — ахнул Балаганов. — С гусём!

Человек в канотье, заметив машину, сделал невероятный зигзаг, увернулся от коромысла и с гусём наперевес бросился прямо под колёса Сайгака-аги.

— Подберём, — коротко распорядился Остап. — Козлевич, притормозите. Нарушителей конвенции на дороге не бросаем. Это противоречит духу правового государства.

Козлевич притормозил. Паниковский, задыхаясь, перевалился через борт на заднее сиденье, гусь вывалился из его рук и сел на колени командору, как на гнездо.

— Гоните! — завизжал Паниковский. — Гоните! Это жалкие, ничтожные люди!

— Сайгак-ага, пожалуйста, — сказал Козлевич и выжал газ.

Сайгак-ага рванулся, выбросив синий клуб дыма прямо в лицо земскому милиционеру, который как раз начал писать в протоколе слово «гражданин». Торговки остановились. Старушка погрозила вслед безменом. Милиционер, откашлявшись, дописал протокол по всей форме, указав в графе «приметы транспортного средства»: «машина зелёная, старая, кричит по-звериному».

А зелёная машина, кашляя и звеня, уже выезжала из Каинска на восток, туда, где за последними огородами начиналась бесконечная, плоская, сверкающая озёрами Барабинская степь и где, как было достоверно известно из газеты «Сибирская жизнь», за каким-то углом их ждало процветание.

Глава IV. Обыкновенный чемоданишко

1.

Человек без шляпы, в серых парусиновых брюках, в кожаных сандалиях, надетых по-монашески на босу ногу, и в белой сорочке без воротничка, пригнув голову, вышел из низенькой калитки во дворе дома номер шестнадцать по Семёновской улице. Очутившись на деревянном тротуаре, он остановился и негромко сказал:

— Сегодня пятница. Значит, опять нужно идти на вокзал.

Произнеся эти слова, человек в сандалиях быстро обернулся. Ему показалось, что за его спиной стоит гражданин с цинковой мордой соглядатая. Но Семёновская улица была пуста. Только у ворот соседнего двора сидел на корточках старый китаец в стёганой куртке и курил длинную трубку с крошечной медной чашечкой. Китаец смотрел перед собой глазами человека, который давно понял про мир всё и не нашёл в нём ничего, ради чего стоило бы вставать. На человека в сандалиях он не обратил никакого внимания. Он не обращал внимания ни на кого уже лет тридцать.

Июльское утро ещё только начинало формироваться.

Владивостокское утро вообще формируется медленно и неохотно, как ученик, которого будят в школу. Сначала с Амурского залива приходит туман. Он вползает в город по оврагам и распадкам, заливает улицы до вторых этажей, и город исчезает: остаются только верхушки сопок, крыши, кресты Успенского собора и мачты в бухте Золотой Рог, торчащие из белой мути, как пальцы тонущих. Потом солнце начинает проедать туман сверху, и город выплывает из него по частям, как фотография в ванночке с проявителем. Сперва появляются сопки, потом крыши, потом вывески, потом мостовая и, наконец, люди.

Сейчас проявились только сопки и крыши.

Внизу, за крышами, в Золотом Роге, стояли на рейде корабли. Сквозь туман их было видно плохо, но человек в сандалиях знал их наизусть, как знает свою улицу всякий, кто ходит по ней каждый день. У дальнего пирса стояли два серых эсминца Тихоокеанского флота Сибирской республики — «Бодрый» и «Решительный», купленные адмиралом Колчаком у американцев в двадцать шестом году, в кредит, по случаю списания. На «Решительном» уже третий месяц меняли котёл; котёл заказали в Америке, а Америка, как известно, переживала кризис и с котлами не торопилась. «Бодрый» стоял без котла по другой причине: его котёл сняли и поставили на «Решительный», пока не придёт американский, а американский всё не шёл. Таким образом, в строю у республики был ровно один эсминец, но в каждый данный момент неизвестно какой. За эсминцами, ближе к выходу из бухты, стоял на якоре большой белый японский пароход «Хокуё-мару». Пароход был торговый. Он пришёл за лесом и рыбой. Но выкрашен он был в такой ослепительно-белый цвет, так чисто были надраены его медные части и так ровно дымила его труба, что рядом с ним эсминцы республики казались двумя бедными родственниками, приехавшими из деревни на свадьбу к богатому дяде.

Человек в сандалиях посмотрел на корабли, на эсминцы, потом на японский пароход и пошёл вниз, к центру.

Час дворников уже прошёл. Час разносчиков ещё не начинался.

Был тот промежуток между пятью и шестью часами, когда во Владивостоке светло, тихо и сыро, как в погребе; когда кажется, что этот город, стоящий на краю земли, — самый спокойный город на свете и что ничего плохого с ним никогда не случится. Но уже доносится с окраин, со стороны Первой Речки и Гнилого угла, далёкий топот и скрип: это идут в город китайские разносчики. Сейчас они хлынут на улицы с бамбуковыми коромыслами на плечах — зеленщики с корзинами капусты и редиски, водоносы с вёдрами, продавцы горячих пампушек, точильщики, старьёвщики, и каждый будет кричать на своём наречии, и город наполнится певучим, непонятным, торговым гулом. На миг покажутся портовые грузчики с крючьями за поясом и тут же скроются в воротах порта. А потом, подпрыгивая от злости, на ночных столиках зальются звоном мириады будильников (фирмы «Павел Буре» потише, американской фирмы «Биг Бен» погромче), и замычат спросонок служащие, падая с высоких кроватей, купленных в рассрочку ещё в лучшие времена. Час разносчиков кончится, наступит час служилого люда.

Но было ещё рано. Служащие ещё спали под фикусами.

2.

Дом номер шестнадцать по Семёновской улице стоял в Миллионке.

Миллионкой во Владивостоке называют китайский квартал в самом центре города, между Семёновской и Светланской, в двух шагах от губернской управы, городского театра и лучших магазинов. Откуда взялось название, никто толком не знает. Одни говорят, что когда-то здесь жил китайский купец-миллионер. Другие — что здесь живёт миллион китайцев. Третьи утверждают, что в Миллионке за одну ночь можно проиграть миллион, выиграть миллион, выкурить на миллион опиума и купить за миллион всё что угодно, от японского пистолета до корейской невесты. Все три объяснения неверны, но все три по-своему справедливы.

Миллионка — это лабиринт. Снаружи она выглядит как ряд обыкновенных кирпичных домов в два и три этажа, с лавками внизу и квартирами наверху. Но стоит войти в любую подворотню, как начинаются дворы. Двор ведёт в другой двор, тот — в третий, третий — в узкий проход между стенами, проход — на деревянную галерею, галерея — на крышу, крыша — в окно соседнего дома. По галереям сохнет бельё, в нишах горят красные бумажные фонари, из дверей пахнет жареным луком, соевым соусом, сладким дымом и ещё чем-то, чему нет названия ни в одном языке. Здесь живут китайцы, корейцы, немного японцев, немного русских из тех, кому больше негде жить, и неизвестное число людей неизвестной национальности, которых никогда не видела ни одна перепись. Земская милиция заходит в Миллионку только днём, только вчетвером и только по очень большому делу. Податной инспектор не заходит в неё вовсе. В Миллионке не платят налогов, не голосуют на выборах и не читают «Собрания узаконений». Это единственное место во Владивостоке, куда не дошла Сибирская республика.

Человек в сандалиях снимал в доме номер шестнадцать комнату на втором этаже, с окном во двор. Он платил за неё шесть рублей в месяц, вовремя, и хозяин, старый китаец Ли, считал его самым честным и самым бедным жильцом во всей Миллионке. Это было почти правдой.

3.

Человек в сандалиях прошёл по Светланской, почти никого не встретив на пути. Светланская, главная улица Владивостока, тянулась вдоль бухты Золотой Рог, то поднимаясь на сопку, то спускаясь к воде. На ней стояли лучшие здания города: универсальный магазин «Кунст и Альберс» с зелёным куполом и немецкими часами на фасаде, гостиница «Версаль», губернская управа, почтамт, театр. Сейчас всё это ещё плавало в тумане, и универсальный магазин без нижнего этажа был похож на корабль без киля.

На Морской вокзал человек в сандалиях прибыл в ту минуту, когда туда прибыл ночной поезд из Хабаровска и из него стали выходить пассажиры с узлами, корзинами и детьми. Больно ударившись несколько раз об их корзины, он подошёл к камере хранения ручного багажа и предъявил квитанцию. Багажный смотритель, бывший унтер-офицер Сибирской флотилии, с неестественной строгостью, принятой только на железных дорогах и на флоте, взглянул на квитанцию, потом на предъявителя, потом снова на квитанцию и только после этого выкинул на прилавок чемодан. Предъявитель в свою очередь расстегнул кожаный кошелёчек, со вздохом вынул оттуда десятикопеечную монету и положил её на прилавок, сделанный из старых, отполированных локтями корабельных досок.

Очутившись на привокзальной площади, человек в сандалиях поставил чемодан на мостовую, заботливо оглядел его со всех сторон и даже потрогал рукой его белый портфельный замочек.

Это был обыкновенный чемоданишко, сделанный из фанеры и оклеенный искусственной кожей под крокодила. В таких вот чемоданишках пассажиры помоложе содержат нитяные носки, две перемены сатиновых косовороток, гребёнку, трусики, брошюру «Задачи Союза сибирской молодёжи в деревне» и три крутых сдавленных яйца. Кроме того, в углу обязательно находится комок грязного белья, завёрнутый в газету «Далёкая окраина». Пассажиры постарше хранят в таком чемодане полный пиджачный костюм и отдельно к нему брюки в клетку, подтяжки на роликах, домашние туфли с языками, флакон тройного одеколона и стёганое китайское одеяло. Надо заметить, что и в этом случае в углу имеется кое-что, завёрнутое в «Далёкую окраину». Но это уже не грязное бельё, а бледная варёная курица.

Удовлетворившись беглым осмотром, человек в сандалиях подхватил чемодан и влез в трамвай. Владивостокский трамвай, в отличие от томского, существовал с двенадцатого года и был предметом гордости горожан, хотя состоял всего из одной линии, проложенной вдоль Светланской и дальше к Первой Речке. Вагоны были бельгийские, жёлтые, с открытыми площадками. Кондуктор, бывший матрос, объявлял остановки голосом, каким когда-то объявлял воздушную тревогу.

Трамвай доставил человека в сандалиях на другой конец города — к вокзалу Первая Речка. Здесь его действия были прямо противоположны тому, что он проделал только что у Морского вокзала. Он сдал свой чемоданишко на хранение и получил квитанцию от величавого багажного смотрителя, бывшего вахмистра Уссурийского казачьего войска, который брал багаж с таким видом, будто принимал присягу.

Совершив эти странные эволюции, хозяин чемодана покинул вокзал как раз в то время, когда на улицах уже появились наиболее примерные служащие. Он сел в обратный трамвай, сошёл на Светланской и вмешался в их нестройные колонны, после чего костюм его потерял всякую оригинальность.

4.

Колонны служащих текли по Светланской вниз, к центру, обтекая китайских разносчиков с коромыслами, которые уже заполнили тротуары и кричали каждый своё.

И вдруг сверху, со стороны Нагорного парка, донёсся барабан.

Барабан бил неровно, как бьёт человек, который научился этому недавно и ещё не уверен, что барабан на его стороне. За барабаном пискнул и захрипел горн. Служащие замедлили шаг и стали оглядываться. Разносчики замолчали. Китаец-зеленщик, нёсший на коромысле две корзины с редиской, отступил к стене и замер, как замирает в лесу зверь, услышавший незнакомый звук.

Из-за поворота Светланской выходила колонна.

Это были человек сорок мужчин в чёрных рубашках, перетянутых портупеями. Впереди шёл знаменосец с чёрным знаменем, на котором был вышит золотой двуглавый орёл, а под орлом — слова «Бог. Нация. Труд». За знаменосцем шёл барабанщик, за барабанщиком — горнист, за горнистом — плотный человек лет пятидесяти с подстриженными усами и офицерской выправкой, в чёрной рубашке, в бриджах и в высоких сапогах, начищенных до такого блеска, что в них отражалась вся Светланская вместе с японским пароходом. На левом рукаве у плотного человека была повязка с загнутым крестом, который русские фашисты позаимствовали у немецких и считали древним арийским символом, хотя видели его до этого главным образом на китайских фарфоровых вазах в Миллионке. За плотным человеком шагали остальные — по четыре в ряд, вразнобой, кто в ногу, кто нет. Над колонной покачивались плакаты: «Россия — русским!», «Долой масонскую республику!», «Долой жидовскую думу!» и почему-то «Требуем снижения цен на рыбу!» — этот плакат, как выяснилось впоследствии, несли двое рыбаков с Русского острова, которые вступили в организацию только вчера и ещё не разобрались в программе.

Это был Приморский отдел Российской фашистской организации — той самой, что вот уже пять лет существовала в Харбине, издавала там газету «Наш путь» и обещала России возрождение на основах православия, национального единства и корпоративного государства по итальянскому образцу. Во Владивостоке отдел открылся весной. Состоял он из бывших офицеров, которые за десять лет так и не простили республике мира с Москвой; из сыновей погибших офицеров, которые не простили ей тем более; из нескольких разорившихся лавочников, не простивших ей кризиса; и из молодых людей без работы, которым было всё равно, кого не прощать, лишь бы дали чёрную рубашку и сапоги.

В третьем ряду, если бы человек в сандалиях знал их, он узнал бы двух молодых людей, похожих друг на друга, как два патрона из одной обоймы. Это были Никеша и Владя, конторщики омской элеваторной компании, которые три года назад командовали эскадронами без лошадей на конспиративных собраниях у омской гадалки Елены Боур. Элеваторная компания разорилась вместе с хлебом, и Никеша и Владя переехали во Владивосток искать счастья. Счастья не нашлось. Нашлась чёрная рубашка. Теперь они командовали звеньями, в каждом из которых было по три человека, и это было ровно на три человека больше, чем у них было в эскадронах.

Колонна спускалась по Светланской медленно, с той торжественностью, которая плохо давалась людям, не привыкшим ходить в ногу по мостовой с выбоинами. Справа и слева от неё, по краям мостовой, шли четверо земских милиционеров в белых летних гимнастёрках. Они шли не потому, что хотели, а потому, что так полагалось по закону. Сибирский закон о собраниях и шествиях, принятый думой в двадцатом году, разрешал любое мирное шествие любой зарегистрированной организации при условии предварительного уведомления городской управы и согласования маршрута. Российская фашистская организация была зарегистрирована. Управа была уведомлена. Маршрут был согласован: от Нагорного парка по Светланской до памятника адмиралу Невельскому и обратно. Милиционеры несли с собой копию разрешения, и старший из них время от времени сверял по ней маршрут, следя, чтобы колонна не свернула в переулок, не предусмотренный согласованием.

На противоположном тротуаре, у почтамта, стояли трое портовых грузчиков с самодельным плакатом на палке: «Долой фашистскую сволочь! Да здравствует единый фронт трудящихся!» Это была контрдемонстрация легальной Коммунистической партии Сибири, тоже согласованная с управой, но с другим маршрутом — от почтамта до почтамта, то есть стоя на месте. Возле грузчиков стоял пятый милиционер. Он внимательно прочёл плакат, достал из кармана разрешение коммунистов, сверил текст и вежливо заметил, что слово «сволочь» в уведомлении не значилось и, следовательно, является самовольной поправкой. Грузчики, посовещавшись, закрыли слово «сволочь» кепкой. Получилось: «Долой фашистскую [кепка]! Да здравствует единый фронт трудящихся!» В таком виде плакат был признан соответствующим закону.

Служащие останавливались на тротуарах и смотрели.

Большинство смотрели с любопытством, как смотрят на бродячий цирк. Некоторые посмеивались. Молодой человек в соломенной шляпе громко сказал: «Опять ряженые!» — и его спутница засмеялась. Старичок в чесучовом пиджаке, по виду бывший чиновник таможни, сказал, что в его время за такое сажали в кутузку, а теперь демократия, и пусть ходят, всё равно никто их не слушает. Кто-то крикнул из толпы: «Цены на рыбу снижайте сами!» — и рыбаки с Русского острова смущённо опустили свой плакат. Китаец-зеленщик с редиской стоял у стены и смотрел на плакат «Россия — русским!» долго и внимательно, хотя читать по-русски не умел. Он умел читать лица. Лица ему не понравились.

Вообще-то в Германии такие колонны ходили уже давно, и там тоже все считали их смешными.

Человек в сандалиях стоял в толпе служащих и тоже смотрел. Но смотрел он не так, как другие. Он не смеялся, не возмущался и не пожимал плечами. Он смотрел на колонну с неподвижным, сосредоточенным вниманием, каким опытный пассажир смотрит на расписание поездов: ещё не его поезд, но может стать его. Он пересчитал колонну — сорок два человека, считая рыбаков. Он отметил, что весной их было двадцать. Он посмотрел на японский пароход в бухте, потом на эсминец без котла, потом на милиционера, сверяющего маршрут по разрешению, — и что-то в его белых глазах на мгновение блеснуло и тут же погасло.

Колонна прошла. Барабан удалился. Китайцы снова закричали, предлагая редиску и пампушки. Служащие, вспомнив, что опаздывают, потекли дальше по Светланской. И человек в сандалиях потёк вместе с ними.

5.

Он остановился у большого четырёхэтажного здания на углу Светланской и Алеутской, с эркерами, башенкой на углу и узорной чугунной решёткой балконов. Над подъездом крупными бронзовыми буквами, каждая величиной с бочонок, было написано:

«АТЛАНТЪ»

А под ним, буквами поменьше: «Акционерное Тихоокеанское Ликвидационное Агентство по Недоимкам и Требованиям».

Это было бывшее здание гостиницы «Версаль», лучшей гостиницы Владивостока, построенной в девятом году на деньги, вырученные с японских концессий. В двадцатые годы «Версаль» был полон американских коммерсантов, японских рыбопромышленников, английских страховщиков и харбинских миллионеров, приезжавших во Владивосток поиграть в рулетку и поесть устриц. Осенью двадцать девятого года американцы уехали, японцы стали осторожны, англичане перестали страховать, а харбинские миллионеры сами превратились в харбинских должников. Гостиница опустела и лопнула. Здание купило с торгов только что учреждённое по закону думы агентство — «АТЛАНТ».

«АТЛАНТ» был созданием кризиса и жил кризисом, как гриб живёт упавшим деревом. По закону «О ликвидации несостоятельных кооперативных товариществ и об урегулировании их обязательств» агентство принимало на себя все долги, паи, векселя, требования и претензии лопнувших маслоартелей, кредитных товариществ, рыбных кооперативов и лесных артелей Приморской, Амурской и Забайкальской губерний, а также их обязательства перед американскими банками по сельскохозяйственным кредитам. Агентство должно было всё это разобрать, рассортировать, оценить, взыскать то, что можно взыскать, списать то, что взыскать нельзя, и удовлетворить кредиторов в порядке очереди, установленной законом. Очередь, установленная законом, была длинная. Первыми шли американские банки, вторыми — Сибирский государственный банк, третьими — земства, четвёртыми — поставщики, и только пятыми, в самом конце, — пайщики, то есть те самые мужики и бабы, которые когда-то сдали в артель своё молоко и свои рубли. До пайщиков очередь не доходила никогда. Деньги кончались на земствах.

Агентство было учреждением огромным и солидным. В нём служили триста человек. У него были свои отделения в Хабаровске, Благовещенске, Чите и Верхнеудинске. Его возглавлял председатель правления, бывший товарищ министра финансов, человек с хорошими связями в Томске. И над всем этим, над тремя сотнями служащих и тысячами папок с долгами, возвышалось название, которое придумал сам председатель правления, большой любитель античности: «АТЛАНТ». Атлант держит на плечах небо. Агентство держало на плечах долги. Судя по выражению лиц служащих, долги были тяжелее.

Но как ни старались переделать гостиницу в учреждение, достигнуть этого так и не удалось.

Гостиница пёрла наружу. Как завхозы ни замазывали старые надписи, они всё-таки выглядывали отовсюду. То выскакивало над дверью юридического отдела слово «Кабинеты», то на матовом стекле машинного бюро проступали водяные знаки «Горничная — звонить два раза», то обнаруживались на стене коридора нарисованные указательные персты с французским текстом «Pour les dames» и «Salle de billard». Служащие помельче сидели в бывших дешёвых номерах четвёртого этажа, где когда-то останавливались японские приказчики и китайские маклеры. Там ещё пахло камфарой и стояли железные умывальники. В номерах получше, где жили когда-то английские страховщики, разместились заведующие отделами. В роскошных номерах с ваннами и альковами гнездилось правление. В мраморных ваннах лежали дела лопнувших артелей, в альковах висели диаграммы, наглядно рисовавшие, как долг амурского рыбного кооператива перед американским банком превращается в долг агентства перед Сибирским госбанком, а тот — в долг Сибирского госбанка перед американским банком, после чего круг замыкается.

Финансово-счётный отдел помещался в бывшем ресторане «Версаля».

Это был огромный зал с зеркальными стенами и расписным потолком. На потолке французский художник, выписанный в девятом году из Шанхая, изобразил пастушек Ватто: они качались на качелях, кормили барашков и улыбались кавалерам в напудренных париках. Под пастушками, за длинными рядами столов, сидели семьдесят счетоводов и бухгалтеров и вносили в толстые книги долги барабинских, амурских и приморских маслоделов. Иногда кто-нибудь из счетоводов поднимал голову от книги, видел над собой пастушку на качелях и долго смотрел на неё, как смотрит каторжник на облако.

6.

Человек в сандалиях поднялся по мраморной лестнице, прошёл через зал, где ещё стоял, как памятник прошлому, огромный дубовый буфет с резными виноградными гроздьями, и сел за свой стол у окна, под пастушкой, кормившей барашка.

Зал уже наполнялся служащими. Из ящиков вынимались эластичные металлические линейки, счёты с костяшками, толстые книги, разграфлённые розовыми и голубыми линиями, и множество прочей канцелярской утвари. Счетовод Тезоименицкий сорвал с календаря вчерашний листок — начался новый день, — и кто-то из служащих уже впился молодыми зубами в бутерброд с красной икрой, которая во Владивостоке стоила дешевле масла и считалась едой бедняков.

У окна, выходившего на бухту, шёл разговор. Говорили о демонстрации.

— Видели? — возбуждённо спрашивал Лапидус-младший, молодой счетовод с напомаженным пробором. — Сорок человек! А весной было двадцать. Ещё год — и будет сто.

— Ряженые, — пренебрежительно сказал Сахарков, плотный человек с кошачьими усами. — У нас демократия. Пусть маршируют. В Сибири все маршируют. Эсеры маршируют, областники маршируют, эсдеки маршируют, коммунисты маршируют. Теперь и эти маршируют. Ничего страшного.

— Эсеры не носят повязок, — заметил Дрейфус, тихий пожилой бухгалтер, не отрываясь от книги.

— Эсеры носят галстуки, — сказал Сахарков. — Это хуже.

Все засмеялись. Только Дрейфус не засмеялся. Он перевернул страницу и сказал, ни к кому не обращаясь:

— На плакате у них было «Долой жидовскую думу». Я сидел в думе в двадцать втором году. Секретарём бюджетной комиссии. Я там был один еврей. И ничего, дума как-то справлялась.

Наступила неловкая пауза. Лапидус-младший кашлянул и поспешно переменил тему.

— А вы слышали про Берлагу? — сказал он, понизив голос. — Самого интересного про Берлагу вы ещё не знаете.

— А что Берлага?

— Берлага в сумасшедшем доме.

— Как в сумасшедшем доме? Он же вчера ещё сидел вот за тем столом. Подсчитывал долги Благовещенского кредитного товарищества.

— Вчера сидел. А сегодня он в психиатрическом отделении Морского госпиталя, — сказал Лапидус с торжеством человека, знающего то, чего не знают другие. — Вообразил себя вице-королём Индии. Требует, чтобы ему подавали чай со слоном.