Золотой лосёнок

— Бедняга, — посочувствовал Сахарков. — Довели его благовещенские долги.

Лапидус-младший тонко улыбнулся.

— В этом весь трюк. Берлага здоров, как бык.

— Как? Значит, он не в сумасшедшем доме?

— Нет, в сумасшедшем. Но здоров. — Лапидус оглянулся на дверь кабинета начальника отдела и зашептал ещё тише: — Вы же знаете про сокращение. Правление объявило: по смете Михайлова сокращается сорок штатных единиц. В нашем отделе — шесть. Список составят на будущей неделе. А по Уставу о найме служащих, параграф сорок второй, нельзя уволить служащего во время болезни. Ни одного дня. Пока болен — неприкосновенен. Вот Берлага и заболел. Вообразил себя вице-королём Индии и будет вице-королём, пока не пройдёт сокращение. А потом выздоровеет и вернётся на службу. Вот ловкач! Даже завидно.

— А если врачи разберутся?

— Пусть разбираются. Параграф сорок второй не требует, чтобы болезнь была настоящая. Он требует, чтобы был больничный лист. А больничный лист у Берлаги есть, с печатью Морского госпиталя. Попробуйте его уволить. Он подаст в суд, и суд его восстановит, а вас обяжут выплатить ему жалованье за всё время, пока он был вице-королём.

Служащие помолчали, обдумывая эту комбинацию. Сибирский Устав о найме служащих, принятый думой в двадцать первом году по настоянию социал-демократов, был, вероятно, лучшим законом о труде во всей Азии. Он защищал служащего от произвола начальства, от внезапного увольнения, от сверхурочной работы без оплаты и от болезни без пособия. Он был составлен с любовью и с заботой о человеке. Но, как всякий хороший закон, он имел одно свойство, которого не предвидели его составители: защищая честных служащих, он с той же тщательностью защищал и Берлагу.

— Надо только удивляться, — жестяным голосом сказал старик Кукушкинд, неторопливо протирая очки полой пиджака, — надо только удивляться, что мы все ещё не вообразили себя вице-королями. Или Наполеонами. Или Авраамом, — старик засопел, — Исааком...

— И Иаковом? — насмешливо спросил Сахарков.

— Да! И Иаковом! — внезапно завизжал Кукушкинд. — Именно Иаковом! Живёшь в такое нервное время! Вот когда я служил у Кунста и Альберса, тогда не было никаких сокращений! Тридцать лет я служил у Кунста и Альберса! Меня взял на службу сам Адольф Васильевич Даттан, царство ему небесное! И знаете, что он мне сказал? Он сказал: «Кукушкинд, у нас не сокращают. У нас умирают на службе». И я бы умер на службе, если бы не кризис! А теперь я должен ждать, сократят меня или нет, как будто я не бухгалтер, а смета!

— А вас не сократят, Кукушкинд, — успокоил его Сахарков. — Вы же сами говорили, что вам семьдесят два года. По Уставу о найме нельзя сокращать служащих, проработавших более двадцати лет, до выхода на пенсию. А на пенсию вас не отпустят, потому что пенсионный фонд «АТЛАНТа» вложен в облигации лопнувшего Амурского кредитного товарищества. Так что вы, Кукушкинд, будете служить вечно.

Кукушкинд замолчал и долго смотрел на пастушку под потолком. Мысль о вечной службе, по-видимому, не показалась ему утешительной.

При слове «сокращение» Лапидус-младший снова встрепенулся. Он взял за локоть человека в сандалиях, уже сидевшего за своим столом, и увёл его к окну, к стёклам с видом на бухту.

— А вы, Корейко, не боитесь сокращения?

— Нет, — коротко сказал человек в сандалиях.

— Правильно, — подхватил Лапидус. — Вас-то не сократят. Вы у нас незаменимый. Вы же первым сдали декларацию.

Это было правдой. По новому закону «О декларации имущества лиц, состоящих на службе в учреждениях, распоряжающихся общественными средствами», принятому думой весной после разоблачения нескольких растратчиков в лопнувших кооперативах, каждый служащий «АТЛАНТа» обязан был подать сведения о своём имуществе: недвижимом, движимом, денежном и долговом. Служащие подавали декларации неохотно, медленно, с бесконечными исправлениями. Сахарков забыл указать моторную лодку, потом вспомнил, но указал её как «плавучее средство без мотора», потому что мотор был записан на тёщу. Лапидус-младший указал дачу на Седанке как «сарай для хранения садового инвентаря». Тезоименицкий вообще не подал декларации, сославшись на то, что у него нет имущества, кроме календаря, а календарь является не имуществом, а орудием производства.

Человек в сандалиях подал декларацию первым, в день объявления закона, на полстранице, без единой помарки:

«Недвижимого имущества не имею. Движимое имущество: кровать железная — 1, табуретка — 1, стол кухонный — 1, чайник эмалированный — 1, костюм летний — 1, костюм зимний — 1, сандалии — 1 пара, сапоги — 1 пара, гири чугунные — 2 (для занятий физкультурой). Денежные средства: облигации Сибирского выигрышного займа индустриализации номиналом 46 рублей. Долгов не имею».

Комиссия по проверке деклараций, состоявшая из трёх ревизоров губернской управы, прочитала эту декларацию вслух на заседании и поставила её в пример всему «АТЛАНТу». Один из ревизоров даже предложил наградить Корейко почётной грамотой «За образцовую финансовую дисциплину», но председатель комиссии сказал, что грамота не предусмотрена законом, и вопрос сняли.

7.

Александр Иванович Корейко, один из ничтожнейших служащих «АТЛАНТа», был человек в последнем приступе молодости — ему было тридцать восемь лет. На красном сургучном лице сидели жёлтые пшеничные брови и белые глаза. Английские усики цветом походили на созревший злак. Лицо его казалось бы совсем молодым, если бы не грубые ефрейторские складки, пересекавшие щёки и шею. На службе Александр Иванович вёл себя как сверхсрочный солдат: не рассуждал, был исполнителен, трудолюбив, искателен и туповат.

— Робкий он какой-то, — говорил о нём начальник финансово-счётного отдела, — какой-то уж слишком приниженный. Преданный какой-то чересчур. Только объявят подписку на заём индустриализации, как он уже лезет со своим месячным окладом. Первым подписывается. А весь оклад-то — сорок шесть рублей. Я ему говорю: «Корейко, вы бы хоть половину оставили, на жизнь». А он говорит: «Республике нужнее». И смотрит на меня, как телёнок. Ей-богу, как телёнок.

Начальник отдела был человек добрый и сентиментальный. Он не понимал, почему от этого телячьего взгляда ему каждый раз становилось немного не по себе.

Корейко сел за свой стол, утвердил загорелые локти на столешнице, раскрыл толстую контокоррентную книгу и принялся вносить записи. Он вносил долги маслоартели «Свободная Уссурийская», которая лопнула в декабре, оставив после себя долг американскому банку в сорок тысяч долларов, долг Сибирскому госбанку в двадцать тысяч рублей, долг уездному земству в восемь тысяч и паи двухсот сорока шести пайщиков на общую сумму в двенадцать тысяч, до которых, как всегда, очередь не дойдёт. Он вносил эти цифры аккуратно, красивым конторским почерком, ровно, без помарок, и лицо его при этом было спокойно и пусто, как лицо человека, переписывающего прейскурант.

Над ним, на потолке бывшего ресторана «Версаль», французская пастушка кормила барашка и улыбалась. А за окном, в Золотом Роге, ослепительно-белый японский пароход «Хокуё-мару» грузил приморский лес и приморскую рыбу. И рядом с ним, у дальнего пирса, стоял без котла серый эсминец «Бодрый», или «Решительный», — с берега их было не различить.

Никто в финансово-счётном зале «АТЛАНТа» не знал, что маслоартель «Свободная Уссурийская» лопнула не сама.

Глава V. Подземное царство

1.

Ещё в гимназии Саша Корейко мечтал о богатстве.

Он родился в Иркутске, в девяносто втором году, в семье мелкого чиновника золотосплавочной лаборатории. Отец его тридцать лет взвешивал чужое золото, привозимое с ленских и бодайбинских приисков, и за тридцать лет не взял себе ни крупинки. Это было единственное, за что сын его презирал.

Иркутск того времени был городом золота. Золото лежало повсюду, но не в руках. Оно проходило через город, как вода через решето: с приисков в лабораторию, из лаборатории в банк, из банка в Петербург. По Большой улице, мимо гимназии, ездили на рысаках золотопромышленники в енотовых шубах, и каждый из них, как говорили в городе, мог купить всю гимназию вместе с учителями и сторожем. Саша провожал рысаков глазами и думал не о том, как стать золотопромышленником. Для этого надо было ехать на прииски, жить в тайге, кормить гнус и иметь дело с рабочими. Саша думал о том, как получить золото, никуда не уезжая.

Представлял он себе будущее так. Он идёт по Большой улице и вдруг у водосточного желоба, под самой стеной, находит кожаный бумажник, вишнёвый, скрипящий, как седло. В бумажнике очень много денег — две тысячи пятьсот рублей. А дальше всё будет чрезвычайно хорошо.

Он так часто представлял себе эту находку, что точно знал, где она произойдёт. На углу Большой и Амурской, в каменном углу, образованном выступом дома, у водосточного желоба, украшенного цинковыми звёздами. Там лежит он, кожаный благодетель, чуть присыпанный тополиным пухом, рядом со сплющенным окурком. На этот угол Саша ходил каждый день по дороге из гимназии. Но, к крайнему его удивлению, бумажника не было. Он шевелил мусор гимназическим стеком и тупо смотрел на эмалированную дощечку у парадного хода: «Податной инспекторъ К. Г. Пестеревъ».

И Саша ошалело брёл домой, валился на красный плюшевый диван и мечтал о богатстве, оглушаемый ударами сердца и пульсов. Пульсы были маленькие, злые, нетерпеливые.

2.

Революция согнала Корейко с плюшевого дивана.

В Иркутске её почти не заметили: телеграмма пришла, губернатора арестовали, губернатор попросил разрешения доиграть партию в преферанс, разрешение дали. Но в восемнадцатом году, весной, когда через город на восток пошли первые чешские эшелоны, а с запада стали приходить слухи о советах, расстрелах и реквизициях, иркутские золотопромышленники дрогнули. Они не стали дожидаться, кто победит, и поехали в Харбин, увозя с собой то, что могли увезти, и оставляя то, что увезти было нельзя: дома, мебель, картины, рояли и винные погреба.

Корейко понял, что может сделаться счастливым наследником незнакомых ему богачей. Он почуял, что по всему городу валяется сейчас великое множество беспризорного добра. Надо только не упустить минуты.

Но тогда он был ещё глуп и молод. Он занял большой особняк на набережной Ангары, владелец которого, золотопромышленник Второв-младший, благоразумно уехал в Харбин, и открыто в нём зажил. Целую неделю он врастал в чужой богатый быт, пил найденную в погребе мадеру, закусывая её омулем, таскал на толкучку бронзовые безделушки и был немало удивлён, когда за ним пришли. Пришла новая земская милиция, только что учреждённая областной думой, — два студента с повязками и бывший городовой без повязки. Студенты держали в руках постановление о защите частной собственности, а бывший городовой — Сашу за воротник.

Он просидел пять месяцев. Дело его тянулось, потому что новая власть была ещё неопытна и не знала, по какому закону его судить: по старому уголовному уложению, которое уже отменили, или по новому, которое ещё не написали. А в январе девятнадцатого года, по случаю открытия в Томске Сибирского Учредительного собрания, была объявлена всеобщая амнистия. Амнистированы были все, у кого не было крови на руках. У Корейко на руках была только мадера.

Так демократия начала своё существование с того, что выпустила на волю Александра Ивановича Корейко. Впоследствии она могла бы не раз об этом пожалеть, если бы знала, что он вытворяет.

От мысли своей сделаться богачом он не отказался. Но понял, что дело его требует скрытности, темноты и постепенности.

3.

Девятнадцатый и двадцатый годы были в Сибири годами странными. Большой войны не было: перемирие с Москвой держалось. Но всё, сделанное руками человеческими, служило хуже, чем раньше. Через Сибирь шли на восток эшелоны чехов, беженцев, пленных, раненых. На станциях лежали тифозные. Деньги печатали все, кто имел типографию. Омское казначейство, не успевая выпускать новые билеты, отдало заказ типографии, где до революции печатали цирковые афиши, и рубли первого выпуска выходили из неё с остатками краски от прежнего тиража: на некоторых сквозь двуглавого орла проступал дрессированный медведь на велосипеде. Были «керенки», которые считали на вес. Были «ермаковки» с портретом Ермака, похожего на податного инспектора. Молодые люди без определённых занятий кучками бродили по улицам и пели песенку о деньгах, потерявших цену:

Залетаю я в буфет — Ни копейки денег нет. Разменяйте, братцы, ермаковку!

Тиф валил людей тысячами, и Саша торговал медикаментами, украденными со склада Красного Креста. Он заработал на тифе пятьсот тысяч, но курс за месяц превратил их в пять тысяч. На сахаре он заработал миллион. Курс превратил этот миллион в порошок, который можно было высыпать из кармана.

Александр Иванович с беспокойством видел, как деньги, которые он наживал с великими ухищрениями, превращаются в ничто.

В этом периоде одним из наиболее удачных его дел была история с хлебным поездом.

В двадцать первом году в Поволжье начался голод. Сибирская республика, у которой хлеба было много, а друзей мало, заключила с Москвой торговый договор: хлеб в обмен на золото. Договор этот впоследствии назвали первым актом сибирской дипломатии, который понравился обеим сторонам. Из Омска на запад пошли маршрутные поезда с зерном. Корейко, к тому времени служивший по снабжению в Омском губернском продовольственном комитете, был назначен комендантом одного из них.

Поезд вышел из Омска на Челябинск. До Челябинской таможни он не дошёл. В Омск он тоже не вернулся. Он бесследно исчез где-то между Петропавловском и Курганом, вместе с тридцатью двумя вагонами пшеницы, паровозом, кочегаром и комендантом.

Месяц спустя советский наркоминдел прислал в Томск ноту, в которой сообщал, что Сибирская республика не выполнила обязательств по договору и поезд номер сорок семь на станцию Челябинск не прибыл. Министр иностранных дел Дербер ответил нотой, в которой сообщал, что поезд номер сорок семь был отправлен в установленный срок и, следовательно, потерян советской стороной. Москва ответила второй нотой. Томск — второй. Полгода два правительства обменивались нотами о поезде, который не существовал ни на одной из их территорий. Нот было одиннадцать. Последнюю, двенадцатую, Москва не отправила, потому что голод к тому времени кончился и спорить стало не о чем.

Хлеба в Поволжье так и не получили. Это был единственный эпизод в биографии Александра Ивановича, о котором он, подсчитывая свои капиталы, иногда вспоминал с чем-то похожим на неловкость. Впрочем, неловкость быстро проходила.

Вместе с поездом пропал и Александр Иванович Корейко. Вместо него появился некто Бартоломеев, уполномоченный по заготовкам, с документами в полном порядке.

4.

Оранжевые сапоги вынырнули в Новониколаевске в конце двадцать второго года.

Над сапогами царила зеленоватая бекеша на лисьем меху. Поднятый барашковый воротник защищал от мороза молодецкую физиономию с бакенбардами. На голове Александра Ивановича помещалась прелестная курчавая папаха.

А в Новониколаевске в ту пору уже происходили важные события.

В двадцать первом году министр финансов Михайлов привёз из Нью-Йорка американский заём, и Сибирская республика выпустила твёрдый рубль. Новые банкноты печатали не в цирковой типографии, а в Америке, на бумаге с водяными знаками. На них был изображён Томский университет, и было видно каждое окно. Рубль обменивался на золото по паритету и через полгода стал самой твёрдой валютой от Урала до Тихого океана. Люди, привыкшие к «ермаковкам», долго не верили, носили новые рубли в банк проверять, не облезут ли. Рубли не облезали. Деньги снова стали деньгами.

Новониколаевск, город, выросший у моста через Обь из пустыря за двадцать пять лет, строился с американской скоростью. По Николаевскому проспекту уже бегали «Форды» с хрустальными фонарями. Двигались по улицам скоробогачи в каракулевых шапках. Входили в моду остроносые штиблеты и портфели с чемоданными ремнями. Какие-то молодые люди, быстро сообразившие, в чём заключается радость жизни, уже танцевали в ресторане «Метрополь» уанстэп и фокстрот.

Александр Иванович с удивлением увидел, что его одеяние, считавшееся в Омске признаком мужественности и богатства, здесь, в Новониколаевске, является пережитком гражданской войны и бросает невыгодную тень на самого его обладателя.

Через два месяца на Николаевском проспекте открылось новое заведение под вывеской:

«ПРОМЫСЛОВАЯ КООПЕРАТИВНАЯ АРТЕЛЬ ХИМИЧЕСКИХ ПРОДУКТОВ „САМООПРЕДЕЛЕНИЕ“».

Артель располагала двумя комнатами. В первой висел портрет Потанина, отца сибирского самоопределения, под которым, невинно улыбаясь, сидел сам Корейко в сером английском костюме с красной шёлковой ниткой. Исчезли оранжевые сапоги и молодецкие бакенбарды. Щёки Александра Ивановича были хорошо выбриты. В задней комнате находилось производство. Там стояли две дубовые бочки с манометрами и водомерными стёклами, одна на полу, другая на антресолях. Бочки были соединены тонкой клистирной трубкой, по которой, деловито журча, бежала жидкость. Когда вся жидкость переходила из верхней бочки в нижнюю, в производственное помещение являлся мальчик в валенках. Не по-детски вздыхая, мальчик вычерпывал ведром жидкость из нижней бочки, тащил её на антресоль и вливал в верхнюю. Закончив этот сложный производственный процесс, мальчик уходил в контору греться, а из клистирной трубки снова неслось всхлипыванье.

Александр Иванович и сам точно не знал, какого рода химические продукты вырабатывает артель «Самоопределение». Ему было не до химии. Его рабочий день и без того был уплотнён.

Дело в том, что кооперация была в Сибири святыней.

Сибирская республика выросла из кооперации, как дерево из корня. Кооператоры сидели в думе и в министерствах. Кооперация кормила страну маслом и поила хлебом. Закон о поддержке кооперативных товариществ, принятый в двадцатом году, давал артелям льготный кредит Сибирского кооперативного банка, сырьё по твёрдым ценам через Закупсбыт и освобождение от промыслового налога на пять лет. Никому в Сибири не приходило в голову проверять артель. Проверять артель было всё равно что проверять церковь на предмет наличия Бога.

Корейко переезжал из банка в банк, хлопоча о ссудах на расширение производства. В Закупсбыте он получал по твёрдой цене кислоты, соли, щёлочи и спирт. Очень много времени отнимала перепродажа полученного сырья на частные заводы по удесятерённой цене, и поглощали множество энергии валютные дела у подножия памятника Ермаку.

По прошествии года Сибирский кооперативный банк возымел желание узнать, насколько благотворно отразилась на развитии артели «Самоопределение» оказанная ей финансовая помощь. Ревизионная комиссия, увешанная учёными бородами, прибыла на Николаевский проспект на трёх извозчиках. В пустой конторе председатель комиссии долго вглядывался в лицо Потанина и долго стучал палкой по еловому прилавку, вызывая руководителей артели. Наконец дверь производственного помещения растворилась, и перед глазами комиссии предстал заплаканный мальчик с ведром.

Из разговора с юным представителем «Самоопределения» выяснилось, что производство находится на полном ходу, а хозяин уже неделю не приходит. В производственном помещении комиссия пробыла недолго. Жидкость, так деловито журчавшая в клистирной трубке, по вкусу, цвету и химическому составу напоминала обыкновенную обскую воду, каковой в действительности и являлась. Удостоверив этот невероятный факт, председатель комиссии сказал «гм» и посмотрел на членов, которые тоже сказали «гм». Потом председатель с ужасной улыбкой взглянул на мальчика и спросил:

— А кой тебе годик?

— Двенадцатый миновал, — ответил мальчик.

И залился такими рыданиями, что члены комиссии, толкаясь, выбежали на улицу и уехали в полном смущении. Что же касается артели «Самоопределение», то все её операции были занесены в книги Сибирского кооперативного банка на счёт прибылей и убытков, и именно в тот раздел этого счёта, который ни словом не упоминает о прибылях.

5.

В тот самый день, когда ревизионная комиссия беседовала с мальчиком в конторе «Самоопределения», Александр Иванович Корейко высадился из почтовой лодки на пристани города Кызыла, столицы Тувинской Народной Республики, отстоявшей от Новониколаевска на полторы тысячи вёрст.

Тувинская Народная Республика была государством совершенно независимым. У неё был свой флаг, свой хурал, своё правительство из девяти министров, своя армия в четыреста сабель и своя валюта, которую никто, кроме самих тувинцев, не принимал. Каждую весну правительство в полном составе ездило в Омск просить у Сибирского государственного банка денег, а Сибирский государственный банк каждую весну давал, поскольку за Тувой начиналась Монголия, а за Монголией — Китай, и было важно, чтобы между Сибирью и Китаем стоял кто-нибудь благодарный.

Корейко растворил окно в единственной кызыльской гостинице и увидел городок у слияния двух Енисеев, с деревянными домами, юртами на окраине, белым ламаистским монастырём на холме и синими горами со всех сторон. На другой же день он узнал, что республика строит электрическую станцию. Узнал он также, что денег постоянно не хватает и стройка, от которой зависит будущность республики, может остановиться.

И здоровый частник решил помочь республике.

Он снова погрузился в оранжевые сапоги, надел тувинскую шапку с кисточкой и, захватив пузатый портфель, двинулся в министерство хозяйства. Его встретили не особенно ласково. Но он вёл себя весьма достойно, ничего не просил для себя и напирал главным образом на то, что идея электрификации отсталых окраин чрезвычайно близка его сердцу.

— Вашей стройке не хватает денег, — говорил он министру, человеку с умными глазами и в шёлковом халате. — Я их достану.

И он предложил организовать при строительстве доходное подсобное предприятие.

— Что может быть проще! Мы будем продавать открытки с видами строительства по всей Сибири, в Монголии, в Китае, в Америке. Это принесёт средства, в которых так нуждается постройка. Запомните: вы ничего не будете давать. Вы будете только получать.

Министр посовещался с ламами, ламы — с хуралом, хурал — с Сибирским государственным банком по телеграфу. Корейко торговался из-за процентов и, наконец, заручившись договором, по которому он получал четвёртую часть всех прибылей с открыточного предприятия, приступил к делу.

Сперва понадобились оборотные средства. Он получил их из денег, ассигнованных на постройку станции. Других денег в республике не было.

Через неделю из Иркутска приехали фотографы. Они окружили строительство суставчатыми голенастыми штативами, спрятались под чёрные шали и долго щёлкали объективами. Когда всё было снято, один из фотографов опустил шаль на плечи и рассудительно сказал:

— Лучше, конечно, было бы строить эту станцию немного левее, на фоне монастыря. Там гораздо живописнее.

Так и сделали — то есть перенесли на открытках. На всех открытках станция стояла на фоне белого монастыря, хотя на самом деле стояла на фоне пустыря. Открытки печатали в Иркутске в четыре краски, на меловой бумаге, тиражом в двести тысяч экземпляров. Затем Корейко нашёл, что для привлечения туристов необходимо издать альбом. Затем — что альбом необходимо перевести на английский язык. Затем — что для распространения открыток в Америке необходим представитель в Сан-Франциско, а представитель должен иметь контору, а контора — телефон.

Через полгода на строительстве электростанции кончились деньги. Двести тысяч открыток лежали на складе в Иркутске. Их не купил никто. В Америке не знали, где Тува. В Сибири знали, но открыток не покупали: зачем покупать открытку с электростанцией, которая светит только на открытке? Строительство остановилось. Министр в шёлковом халате снова поехал в Омск просить денег. А четверть прибылей Александра Ивановича составила ноль рублей ноль копеек, что, впрочем, его нисколько не огорчило, потому что к этому времени все оборотные средства предприятия, включая деньги на представителя в Сан-Франциско, уже были у него.

Электростанция в Кызыле была достроена только в двадцать восьмом году на новый кредит Сибирского государственного банка. Открытки к тому времени успели устареть: монастырь на них был, а станции так и не было.

6.

Из этих и подобных этим комбинаций Александр Иванович вышел к середине двадцатых годов человеком, постигшим все тайны подземной коммерции. У него появились волчьи ухватки. Он стал скрытен и зол. Он многому научился.

Но главное, чему он научился, — это то, что открытая жизнь для него невозможна.

Это может показаться странным. Ведь Сибирская республика, в отличие от Совдепии за Челябинской таможней, вовсе не запрещала богатеть. В Сибири можно было иметь фабрику, мельницу, пароход, прииск, магазин, банк. В Сибири были свои миллионеры, и их адреса печатались в «Справочнике сибирского делового мира».