Золотой лосёнок

Так рисовалась Козлевичу его новая чудная жизнь в Каинске. Но действительность в кратчайший срок развалила построенный воображением Адама Казимировича воздушный замок со всеми его башенками, подъёмными мостами и флагами.

3.

Сначала подвели свадьбы.

В Каинске под свадебные процессии привыкли нанимать тройки, а в Барабе тройка — это не транспорт, а обряд. Лошадям вплетали в гривы ленты, на дугу вешали колокольцы, ямщик надевал шапку с павлиньим пером, и посажёные отцы не соглашались ни на какой другой экипаж, даже если бы им предложили аэроплан. Козлевича на свадьбы не звали. Экскурсий в Каинске не было. Семьи по воскресеньям ездили на озёра на собственных телегах, потому что в телегу помещалось семь человек, самовар и бочонок с огурцами, а в Сайгака-агу — только пятеро без самовара.

Однако загородных прогулок было множество. Но они были совсем не такими, о каких мечтал Адам Казимирович.

В первый же вечер, озарённый неяркими керосиновыми фонарями, к Козлевичу, который весь день бесплодно простоял на Базарной площади, подошли четверо мужчин в праздничных пиджаках. Долго и молчаливо они вглядывались в машину. Потом один из них, плотный, с часовой цепочкой через живот, неуверенно спросил:

— Всем можно кататься?

— Всем, — ответил Козлевич, удивляясь робости каинских граждан. — Пять рублей в час.

Мужчины зашептались. До шофёра донеслись страстные вздохи и слова: «Прокатимся, Пётр Фомич, после правления? А удобно ли? По рублю двадцати пяти на человека — не дорого. Да и не из своих же... Чего ж неудобного?»

И впервые поместительная машина приняла в своё кожаное лоно каинских граждан. Это было правление маслоартели «Барабинское единство» в полном составе: председатель, казначей и два члена ревизионной комиссии. Несколько минут пассажиры молчали, подавленные быстротой передвижения, горячим запахом бензина и свистом ветра. Потом, томимые неясным предчувствием, тихонько затянули: «Быстры, как волны, дни нашей жизни». Козлевич взял вторую скорость. Промелькнули тёмные очертания маслозавода, и машина выскочила в поле, на лунную дорогу к озеру Убинскому.

Через полчаса председатель вспомнил, что у него с собой бутылка. Через час выяснилось, что бутылка есть и у казначея, и у обоих ревизоров. К озеру подъехали уже с песней, которой нет ни в одном сборнике. На берегу пели «Ревела буря, гром гремел», потом «Из тайги, тайги гремучей», потом снова «Ревела буря». Под утро председатель артели стоял по колено в Убинском озере и произносил речь о процветании, обращаясь к спящим уткам.

На обратном пути ревизионная комиссия единогласно утвердила расходы на поездку как «командировочные по изучению рынка сбыта».

Только тогда Козлевич понял, почему мужчины, проходившие днём мимо его стоянки, подмигивали друг другу и нехорошо улыбались.

Новые пассажиры, подобно первым, являлись под покровом темноты. Это были председатели других артелей, казначеи, бухгалтеры уездного кредитного товарищества, агенты Закупсбыта и, однажды, сразу трое гласных уездного земского собрания. Все они начинали с невинной прогулки за город. Но мысль о водке возникала у них, едва только машина делала первые полверсты. По-видимому, каинцы не представляли себе, как можно пользоваться автомобилем в трезвом виде. Сайгака-агу они считали гнездом разврата, где обязательно нужно вести себя разухабисто, издавать непотребные крики и вообще прожигать жизнь. Две поездки сопровождались девицами из Татарска, которых привозили на поезде и увозили на нём же, а одна — ящиком мадеры, выписанной из Омска на счёт кооперативного культфонда.

Всё шло совсем не так, как предполагал Адам Казимирович. По ночам он носился с зажжёнными фарами вдоль озёр, слыша позади себя пьяную возню и вопли пассажиров, а днём, одурев от бессонницы, мыл машину. Козлевичу было стыдно перед Сайгаком-агой. Ему казалось, что старик смотрит на него с укором своими разными фарами.

Каинцы прожигали жизнь почему-то на деньги, принадлежавшие пайщикам, артелям и кооперации. Но пока масло было дорогим, этого никто не замечал. Во времена процветания деньги в артельных кассах не кончались. Они приходили из Лондона быстрее, чем председатели успевали их пропивать.

4.

А осенью двадцать девятого года масло рухнуло.

Касса за кассой, артель за артелью — Бараба начала лопаться, как пузыри на весеннем льду. В лопнувшие артели пришли ревизоры, за ревизорами — конкурсное управление, за конкурсным управлением — судебный следователь. Следователь был молодой человек из Томского университета, с университетским значком и с тем выражением лица, какое бывает у людей, которые прочли «Собрание узаконений» от начала до конца и запомнили. Он раскрыл артельные книги и нашёл в них загадочные статьи расхода: «командировочные по изучению рынка сбыта», «культмассовая работа с пайщиками», «изучение передового опыта маслоделия на озере Убинском». Изучение передового опыта проходило всегда по ночам.

Следователь спросил, на чём ездили изучать опыт.

И Козлевич, против своей воли, снова погрузился в пучину Уголовного уложения — на этот раз в ту его главу, которая говорит о растрате паевых средств должностными лицами кооперативных товариществ.

Начались процессы. Сибирь — правовое государство, и в правовом государстве суд не торопится, зато ничего не забывает. В каждом процессе главным свидетелем обвинения выступал Адам Казимирович. Солгать он не мог: он дал себе слово начать честную жизнь и держал его с упорством человека, которому эта честность стоила восьми месяцев перевозки машины на телегах. Кроме того, он вёл путевую книжку. Козлевич был механик и любил точность. В его книжке было записано всё: дата, время, маршрут, вёрсты, расход бензина и, в графе «Примечания», состав пассажиров и количество бутылок.

Мировой судья Каинского участка, листая путевую книжку, сказал, что за двадцать лет практики не видел более полного вещественного доказательства.

Правдивые показания Козлевича сбивали подсудимых с ног, и они, задыхаясь в слезах, признавались во всём. Он погубил правление маслоартели «Барабинское единство», правление «Трудового масла», правление «Сливок свободы» и ревизионную комиссию уездного кредитного товарищества. Все они, согласно Уголовному уложению, лишались права быть избранными в правление кооперативных товариществ сроком на пять лет. Для бывших председателей это было хуже тюрьмы. Тюрьма кончается, а позор в кооперации — никогда.

Последней его жертвой пала экспедиция томского акционерного общества «Сибкино», снимавшая в окрестностях Каинска историческую картину «Кучум и княжна». Экспедиция прибыла в Барабу снимать степные сцены. Деньги на картину дали акционеры, и, как выяснилось на суде, вся степная натура была снята в первые три дня, а остальные шесть недель экспедиция изучала на Сайгаке-аге ночную жизнь барабинских озёр — с актрисой, игравшей княжну, двумя хористками и бочонком омского пива. Весь филиал получил по два года. А фильм, представлявший узкосудебный интерес, был передан в камеру вещественных доказательств мирового суда. Там он хранится и поныне — рядом с путевой книжкой Козлевича и пустым ящиком из-под мадеры кооперативного культфонда.

Лишь об одном человеке Козлевич на всех процессах говорил с уважением. Это был председатель артели «Барабинская заря», огромный, тихий, громоподобно честный человек, который ни разу не сел в машину. «Не катался, — повторял Козлевич судье. — Ни разу. Я ему предлагал. Он говорил: масло ждать не будет». Председатель «Барабинской зари» вышел из всех ревизий чистым. Артель его лопнула вместе со всеми. Теперь он переносил дам через лужу у вокзала по три копейки. Честность, как выяснилось, в кризис защищает от суда, но не от лужи.

5.

После этого наступил крах.

Зелёного автомобиля стали бояться, как чумы. Граждане далеко обходили Базарную площадь, на которой Козлевич водрузил полосатый столбик с табличкой «Биржа автомобилей». В течение многих месяцев Адам Казимирович не заработал ни копейки и жил на сбережения, сделанные во время ночных поездок.

Потом пришла другая беда. Из Омска приехал агент Сибирско-Американского общества автомобильного кредита — забирать машины, не оплаченные в рассрочку. Он забрал «Форд» уездного агронома, забрал автобус, забрал «Шевроле» ветеринара и пришёл к Козлевичу.

Агент долго ходил вокруг Сайгака-аги. Он заглянул под капот, увидел мотор «Форда» и потребовал договор рассрочки на мотор. Увидел коробку «Шевроле» и потребовал договор на коробку. Козлевич объяснил, что мотор куплен у старьёвщика, коробка — со свалки, мост поднят из Оби рыбаками, а сама машина — за барана и два рубля у аксакала Байжана из аула Акбулак, который договоров не подписывает, потому что неграмотен, но слово держит.

Агент растерялся. Его инструкция, составленная в Нью-Йорке, предусматривала отчуждение автомобиля при неуплате взноса. Она не предусматривала автомобиля, за который никогда не было ни одного взноса. Агент позвонил в Омск. Омск позвонил в Нью-Йорк. Нью-Йорк ответил, что такого автомобиля не может быть, и попросил прислать фотографию. Пока ждали фотографию, агента отозвали — в Татарске нашлись ещё два «Форда».

Так Сайгак-ага стал единственным автомобилем в Барабинской степи, не принадлежавшим американскому банку. Но и это не принесло Козлевичу ни копейки. Свободный автомобиль в городе, где никто не хочет ездить, — это всё равно что свободный депутат в думе, где никто не хочет голосовать.

Тогда он пошёл на жертвы. На дверце машины он вывел белой краской ямщицкий клич, на его взгляд весьма заманчивый: «Эх, залётная!» — и снизил цену с пяти рублей в час до трёх. Но граждане и тут не переменили тактики. Шофёр медленно колесил по городу, подъезжал к учреждениям и кричал в окна:

— Воздух-то какой! Прокатимся, что ли?

Должностные лица высовывались из окон и под стрёкот ундервудов отвечали:

— Сам катайся! Душегуб!

— Почему же душегуб? — чуть не плача, спрашивал Козлевич.

— Душегуб и есть, — отвечали служащие. — Ты ж всё в книжку пишешь!

— А вы бы на свои катались! — запальчиво кричал шофёр. — На собственные деньги!

При этих словах должностные лица юмористически переглядывались и закрывали окна. Катанье в машине на свои деньги казалось им просто глупым. Тем более в кризис.

Владелец «Эх, залётной!» рассорился со всем городом. Он ни с кем не раскланивался, стал нервным и злым. Завидя какого-нибудь бывшего председателя артели в праздничном пиджаке, он подъезжал к нему сзади и с горьким смехом кричал:

— Растратчик! А вот я тебя сейчас под ревизию подведу!

Бывший председатель вздрагивал, индифферентно поправлял часовую цепочку на животе и, делая вид, что крик относится не к нему, ускорял шаг. Но мстительный Козлевич продолжал ехать рядом и монотонно читал вслух из карманного издания Уголовного уложения, которое теперь всегда возил с собой:

— «Растрата должностным лицом кооперативного товарищества паевых средств, вверенных ему в силу его служебного положения, карается...»

Бывший председатель трусливо убегал.

— «...с лишением права быть избранным в правление кооперативного товарищества сроком на пять лет!» — кричал Козлевич вдогонку.

Это была самая страшная часть статьи. Козлевич знал это и всегда кричал её громче остального.

Но всё это если и приносило шофёру удовлетворение, то только моральное. Материальные дела его были нехороши. Сбережения подходили к концу. Надо было принимать какое-то решение.

6.

В таком воспалённом состоянии Адам Казимирович сидел однажды в своей машине на Базарной площади, с отвращением глядя на полосатый столбик «Биржа автомобилей». Он смутно понимал, что честная жизнь не удалась, что автомобильный мессия прибыл в Барабу раньше срока и граждане не поверили в него, а когда поверили — было уже поздно. Козлевич был так погружён в печальные размышления, что не заметил двух молодых людей, уже довольно долго любовавшихся его машиной.

— Оригинальная конструкция, — сказал наконец один из них, в фуражке с белым верхом. — Заря автомобилизма. Видите, Балаганов, что можно сделать из простой швейной машинки «Зингер»? Небольшое приспособление — и получилась прелестная сноповязалка системы «Мак-Кормик».

— Отойди, — угрюмо сказал Козлевич.

— То есть как это «отойди»? Зачем же вы поставили на своей молотилке рекламный клич «Эх, залётная!»? Может быть, мы с приятелем желаем совершить деловую поездку? Может быть, мы желаем именно залететь?

И впервые за каинский период жизни на лице мученика автомобильного дела появилась улыбка. Он выскочил из машины и проворно завёл тяжело застучавший мотор. Сайгак-ага кашлянул, чихнул синим дымом и затрясся всеми своими французскими, американскими и новониколаевскими частями.

— Пожалуйте, — сказал Козлевич. — Куда везти?

— На этот раз — никуда, — заметил Балаганов. — Денег нету. Ничего не поделаешь, папаша. Кризис.

— Всё равно, садись! — закричал Козлевич отчаянно. — Повезу даром! Пить не будете? Пайщиков не будете обманывать? Голые в озере купаться не будете при луне? Эх! Залётная!

— Ну что ж, воспользуемся гостеприимством, — сказал Остап, усаживаясь рядом с шофёром. — У вас, я вижу, хороший характер. Но почему вы думаете, что мы способны купаться в голом виде?

— Тут все такие, — ответил шофёр, выводя машину на Проспект Свободной Сибири. — Растратчики! Кооперативных денег!

Его томило желание поделиться с кем-нибудь своим горем. Лучше всего, конечно, было бы рассказать про свои страдания нежной морщинистой маме. Она бы пожалела. Но пани Козлевич давно уже скончалась в Томске от горя, когда узнала, что сын её Адам приобретает известность как вор-рецидивист. И шофёр рассказал новым пассажирам всю историю — про исправдом, про аул Акбулак, про ночные поездки, про путевую книжку, про суды и про агента, который так и не прислал фотографию в Нью-Йорк.

Машина медленно ехала по Проспекту, мимо собора, мимо синагоги, мимо общей мостовой, мимо витрины со спящим сепаратором. Встречные шарахались к заборам. Один гражданин в праздничном пиджаке, узнав машину, поспешно перебежал на другую сторону и спрятался за водокачку.

— Видите? — с горечью сказал Козлевич. — Бывший казначей «Сливок свободы». Пять лет без права быть избранным. Он меня как увидит — прячется.

— Куда теперь ехать? — с тоской закончил он свою историю. — Куда податься?

Остап помедлил, значительно посмотрел на своего рыжего компаньона и сказал:

— Все ваши беды происходят оттого, что вы правдоискатель. Вы просто ягнёнок, неудавшийся баптист. Печально наблюдать в среде шофёров такие упадочнические настроения. У вас есть автомобиль — и вы не знаете, куда ехать. У нас дела похуже — у нас автомобиля нет. И всё-таки мы знаем, куда ехать. Хотите, поедем вместе?

— Куда? — спросил шофёр.

— Во Владивосток, — сказал Остап. — У нас там небольшое интимное дело. И вам работа найдётся. Во Владивостоке любят всё экзотическое и охотно на нём катаются. Там, говорят, ещё есть люди, у которых машины не отобрал банк. Матросы, японцы, американцы. Поедем?

— Во Владивосток? — Козлевич даже притормозил. — Это же пять тысяч вёрст!

— Четыре тысячи восемьсот, — поправил Остап. — Я считал по карте.

Сперва Адам Казимирович только улыбался, словно вдова, которой ничего уже в жизни не мило. Но Бендер не жалел краски. Он развернул перед смущённым шофёром удивительные дали — Обь, Енисей, Байкал, Амур, Тихий океан — и тут же раскрасил их в голубой и розовый цвета.

— А в Каинске вам терять нечего, кроме полосатого столбика, — убеждал он. — По дороге голодать не будете. Это я беру на себя. Бензин ваш — идеи наши!

Козлевич остановил машину и, всё ещё упираясь, хмуро сказал:

— Бензину мало.

— На сорок вёрст хватит?

— Хватит на шестьдесят.

— В таком случае всё в порядке. Как я вам уже сообщал, в идеях и мыслях у меня недостатка нет. Ровно через сорок вёрст, у станции Убинская, вас будет прямо на дороге поджидать большая железная бочка с американским бензином. Вам нравится американский бензин?

— Другого в Сибири нет, — застенчиво сказал Козлевич.

— Тем лучше. Значит, понравится. И эту бочку, — закончил Остап, — вы получите совершенно бесплатно. Скажу более: вас будут просить, чтобы вы её приняли. С оркестром.

— Какой бензин? — шепнул Балаганов. — Что вы плетёте?

— Шура, — так же тихо ответил Остап, — вы читали в жизни что-нибудь, кроме брошюры о Потанине для начальных школ?

— Нет, — признался Балаганов.

— Тогда молчите и учитесь. Жизнь, Шура, иногда печатается в газетах. Мелким шрифтом, на четвёртой странице. Но печатается.

И Остап вытащил из кармана газету «Сибирская жизнь» трёхдневной давности. Он нашёл её на сиденье Сайгака-аги, пока Козлевич рассказывал про аул Акбулак. Козлевич, как все правдоискатели, был человек начитанный и каждое утро покупал газету, чтобы узнать, кого ещё посадили по его показаниям.

7.

На четвёртой странице «Сибирской жизни», между объявлением о распродаже отобранного имущества маслоартели «Сливки свободы» и рекламой зубного порошка «Тайга», было напечатано:

«ВЕЛИКИЙ СИБИРСКИЙ АВТОПРОБЕГ. ЧЕЛЯБИНСК — ВЛАДИВОСТОК. Процветание за углом!»

Ниже мелким шрифтом сообщалось, что пробег организован Сибирско-Американским обществом автомобильного кредита совместно с компанией «Форд» и компанией «Стандард Ойл». Цель пробега — доказать, что сибирские тракты пригодны для автомобильного движения, и вернуть сибирякам веру в автомобиль. В пробеге участвуют сорок машин марки «Форд». Пробег прошёл Курган и Петропавловск, в настоящее время находится в Омске и в ближайшие дни проследует через Каинск, Новониколаевск, Мариинск, Красноярск, Иркутск и Читу до Владивостока. Земские управы, согласно циркуляру министерства торговли и промышленности, приглашаются оказать участникам пробега всемерное содействие. Компания «Стандард Ойл» оставляет каждой управе по пути следования бочку бензина «для нужд земства и встречи пробега».

Девиз пробега — «Процветание за углом!» — принадлежал американскому президенту Гуверу. Президент Гувер повторял его с осени двадцать девятого года с упорством, которое в Сибири могли сравнить только с упорством президента Вологодского, повторявшего своё «Единство и процветание» с двадцать седьмого.

Сибиряки встретили девиз с пониманием.

— Процветание за углом, — повторил Козлевич, прочитав объявление. — Это у нас тоже говорили. В двадцать восьмом году. Только у нас без угла. У нас прямо так — «процветание». Ну и где оно?

— За углом, Адам Казимирович. Вы же видите, написано.

— Это я понимаю. Только за каким углом? Я в Каинске все углы объехал.

— Американцы, — сказал Остап, — люди практичные. Если они говорят, что за углом, значит, за углом. Наверное, его везут. Медленно, на «Форде», по сибирскому тракту. Поэтому и не доехало ещё.

— А может, там старика Вологодского везут? — вдруг оживился Балаганов. — Он же столько лет долбил про процветание. Может, его американцы для пробега наняли? Вроде знамени?

Остап посмотрел на Балаганова с новым уважением.

— Шура, это первая мысль, которую я от вас слышу. Её надо записать. Нет, Вологодского не везут. Вологодский в Томске, заседает. Но в Каинске, когда пробег приедет, через полчаса будут говорить именно это. Вот увидите.

Впоследствии так и оказалось. По всей Барабе, от Каинска до Убинской, мужики, встречая пробег, спрашивали у шофёров, не везут ли они в какой-нибудь из машин президента Вологодского, и, получив отрицательный ответ, говорили: «Ну, значит, ещё за углом».

— Но я не понимаю, — сказал Козлевич, морща лоб. — Какой сейчас пробег? У кого машины? Банк же у всех забрал.

— Вот именно, — сказал Остап с удовольствием человека, объясняющего простую вещь. — Банк у всех забрал. Куда он их дел? Поставил на склад. Сколько их там стоит, в Омске и в Новониколаевске? Тысячи. Кто их купит? Никто, потому что у людей нет денег. А почему у людей нет денег? Потому что кризис. А почему кризис? Тут, Адам Казимирович, американцы рассуждают очень глубоко. Кризис, по их мнению, происходит от недостатка оптимизма. У людей нет машин — и поэтому они не верят в машины. А раз не верят — не покупают. А раз не покупают — нет машин. Порочный круг. Как его разорвать? Очень просто. Надо взять отобранные машины, посадить в них банковских конторщиков в кожаных крагах и провезти по всей Сибири с оркестром. Люди увидят, что машины ездят, — и снова поверят. А когда поверят — купят. В рассрочку. И кризис кончится. Всё очень логично.

— А те, у кого забрали, — медленно сказал Козлевич, — они же будут стоять у дороги и смотреть?

— Будут, — согласился Остап. — И даже махать. Каждый узнает свой «Форд» по вмятине. Это будет очень трогательно, Адам Казимирович. Как проводы полка.

Козлевич вспомнил «Форд» уездного агронома, который увёз агент. У этого «Форда» была вмятина на левом крыле — агроном наехал на корову в двадцать восьмом году, во времена процветания. Козлевич представил себе, как агроном стоит на обочине и смотрит на свою вмятину, проезжающую мимо него в сторону Тихого океана, и ему стало нехорошо.

— А нам-то что с этого пробега? — спросил он.

— Нам? — Остап сложил газету. — Нам, Адам Казимирович, бочка бензина в каждом уезде. И хлеб-соль. И оркестр. И, может быть, ночлег в земской больнице. Пробег идёт на восток, во Владивосток, — то есть туда же, куда и мы. Мы пойдём впереди пробега на один день. Земства будут ждать головную машину. Головной машиной будем мы.

— Но мы же не «Форд»!

— Мы лучше «Форда». Мы единственная машина в Сибири, которую не отобрал банк. Это, если хотите, символ. Символ независимости сибирского автомобилизма от американского капитала. Председатели управ это оценят.

Козлевич подумал. Потом подумал ещё. Жизнь вдруг показалась ему лёгкой и весёлой, как в первый день после выхода из исправдома. Ему захотелось ехать во Владивосток немедленно.

— Объявляю большой скоростной пробег Каинск — Владивосток открытым! — торжественно сказал Остап. — Командиром пробега назначаю себя. Водителем машины зачисляется... Как ваша фамилия?.. Адам Козлевич. Гражданин Балаганов утверждается бортмехаником с возложением на такового обязанностей прислуги за всё. Только вот что, Козлевич: надпись «Эх, залётная!» надо немедленно закрасить. Нам не нужны особые приметы. Кроме того, в Каинске её знает каждый растратчик, а растратчики, Адам Казимирович, народ злопамятный.

8.

Через два часа зелёная машина со свежим тёмно-зелёным пятном на дверце медленно выкатилась из сарая на окраине и в последний раз покатила по улицам Каинска. Надежда светилась в глазах Козлевича. Рядом с ним сидел Балаганов. Он хлопотливо перетирал тряпочкой медные части, ревностно выполняя новые для него обязанности бортмеханика. Командор пробега развалился на заднем сиденье, обитом потрескавшейся французской кожей, с удовлетворением поглядывая на своих новых подчинённых.

— Адам! — закричал он, покрывая скрежет мотора. — Как зовут вашу тележку?

— Сайгак-ага, — ответил Козлевич.

Остап, уже набравший воздуху для речи о том, что машина, как военный корабль, должна иметь собственное имя, медленно выпустил воздух обратно.

— Как вы сказали?

— Сайгак-ага, — повторил Козлевич твёрдо. И, обернувшись, добавил с некоторым вызовом: — Это не я придумал. Это аксакал Байжан. Я слово дал, что имя менять не буду. Обидится.

— Кто обидится? Аксакал?

— Машина, — сказал Козлевич и бережно погладил рулевое колесо. — Она старая. Ей почтение нужно. Я по утрам говорю: «Сайгак-ага, заводись, пожалуйста». Заводится. А один раз сказал: «Ну, ты, рухлядь!» — так три дня не заводилась. Пришлось извиняться.

Балаганов перестал тереть медные части и посмотрел на шофёра с суеверным уважением.

Остап помолчал. Потом прислушался к голосу машины — к её астматическому кашлю, к звону французского кузова, к ворчанию американского мотора, к протяжному сайгачьему крику клаксона, которым Козлевич как раз пугал курицу на перекрёстке. И лицо его приняло торжественное выражение.

— Козлевич, — сказал он. — Вы сами не понимаете, какое сокровище вам досталось. Я хотел предложить машине имя. Я даже придумал его. Но вы правы, а я нет. Посмотрите на наш экипаж. Командор — сын турецкоподданного. Бортмеханик — сын Потанина, юридически посторонний. Водитель — сибирский поляк, католик и бывший рецидивист. Машина — французская, с американским мотором, из казахского аула, с новониколаевскими фарами. Это не экипаж, Адам Казимирович. Это Сибирская республика в миниатюре. И у такого экипажа должен быть старший, которого все уважают. Хотя бы один. Пусть это будет машина. Сайгак-ага! Кто против? Единогласно.

— Здравствуйте, Сайгак-ага, — вежливо сказал Балаганов, обращаясь к радиатору.