Золотой лосёнок

Балаганов, как первенец и организатор конференции, получил то, чего добивался больше всего: Барабу. Барабинскую степь, с Каинском, Каргатом, Убинским, Купинским и тридцатью волостями, богатейший маслодельный район Сибири, где каждая вторая волость имела маслоартель, а каждая маслоартель имела председателя с бумажником.

— Это была не Бараба, Бендер, — сказал Балаганов с тоской. — Это было масло. Масло в чистом виде. Там председатель управы давал сыну Потанина двадцать рублей и ещё фунт масла с собой, в бумажке. Я был самый богатый сын в Сибири.

— И что же?

— А то, — сказал Балаганов и махнул рукой в сторону окна, где за стеклом медленно катил очередной воз с пустыми бидонами. — Через полтора года после конвенции масло кончилось. В Лондоне, понимаете, кризис. Король перешёл на маргарин.

— Это мне уже говорили, — сказал Остап. — Удивительно, как один король может испортить жизнь целой степи.

Конвенцию подписали в тот же вечер, под медведем. Хотели было, по примеру правового государства, заверить её у нотариуса. Делегация из трёх сыновей пошла к омскому нотариусу на Любинский. Нотариус внимательно прочёл документ, снял очки и сказал, что договор о разделе территории для совершения мошеннических действий нотариальному удостоверению не подлежит, согласно статье сорок третьей Положения о нотариате. После этого он потребовал рубль за консультацию. Делегация рубль не заплатила и вернулась в «Ермак». Конвенцию скрепили печатью, роль которой исполнило мокрое донышко пивной кружки, и единогласно признали, что так даже надёжнее.

Паниковский конвенции не подписал. И вот теперь, нарушив все её статьи, он приехал в Барабу, в чужой эксплуатационный участок, и сунулся в Каинскую управу в тот самый день, когда там работал законный владелец участка.

— Вот гад, — с чувством сказал Балаганов. — Я ведь его по-хорошему предупреждал. В Колывани. А он мне: «Вы жалкий, ничтожный человек». И поехал.

— Да, — согласился Остап. — Нехорошо. Нарушение международных обязательств. В правовом государстве, Шура, за такое полагается... Впрочем, за такое в правовом государстве ничего не полагается, потому что ваша конвенция в правовом государстве не существует. Вы же сами слышали нотариуса.

4.

Балаганов допил чай и посмотрел на Остапа с некоторым беспокойством.

— Так что же делать? — спросил он. — Барабу съел кризис. Паниковский лезет. Кузьма Ильич теперь до весны никакого сына на порог не пустит. Как снискать хлеб насущный?

— Надо мыслить, — сурово ответил Остап. — Меня, например, кормят идеи. Я не протягиваю лапу за кислым земским рублём, выданным наполовину облигацией. Моя наметка пошире. Вы, я вижу, бескорыстно любите деньги. Скажите, какая сумма вам нравится?

— Пять тысяч, — быстро ответил Балаганов.

— В месяц?

— В год.

— Тогда нам с вами не по пути. Мне нужно пятьсот тысяч. И по возможности сразу, а не частями.

— Может, всё-таки возьмёте частями? — спросил мстительный Балаганов.

Остап внимательно посмотрел на собеседника и совершенно серьёзно ответил:

— Я бы взял частями. Но мне нужно сразу.

Было душно. Пахло супом и торфом от сапог землекопов. Остап ослабил узел японского шарфа и отвёл его в сторону, чтобы впустить к шее немного воздуха из окна.

Балаганов хотел было пошутить и по поводу этой фразы, но, подняв глаза на Остапа, сразу осёкся. Перед ним сидел атлет с точёным, словно выбитым на монете, лицом. Смуглое горло перерезал длинный светлый шрам, уже заживший, но ещё не забытый. Глаза сверкали грозным весельем.

Балаганов почувствовал вдруг непреодолимое желание вытянуть руки по швам. Ему даже захотелось откашляться, как это бывает с гласными уездного собрания при разговоре с министром. И действительно, откашлявшись, он смущённо спросил:

— Зачем же вам так много денег... и сразу?

— Вообще-то мне нужно больше, — сказал Остап, снова затягивая шарф. — Пятьсот тысяч — это мой минимум. Пятьсот тысяч полновесных сибирских золотых рублей, по паритету равных царским. Я хочу уехать, товарищ Шура. Уехать очень далеко. В Рио-де-Жанейро.

— У вас там родственники? — спросил Балаганов.

— А что, разве я похож на человека, у которого могут быть родственники?

— Как же. Вы сегодня утром были сыном Потанина.

— Это было утром, — холодно сказал Остап. — Утром я был сыном. А по существу у меня нет родственников, товарищ Шура. Я один на всём свете. Был у меня папа, турецкий подданный, да и тот давно скончался в страшных судорогах. Не в этом дело. Я с детства хочу в Рио-де-Жанейро. Вы, конечно, не знаете о существовании этого города.

Балаганов скорбно покачал головой. Из мировых очагов культуры он, кроме Томска, знал только Омск, Тюкалинск и станцию Тайга. И вообще он был убеждён, что Сибирь кончается Владивостоком, а за Владивостоком начинается Япония, за которой уже ничего нет, кроме воды.

Остап вынул из кармана и бросил на стол сложенный листок, вырванный из книги.

— Это вырезка из «Сибирской энциклопедии» томского издания, том третий, на букву «Р». Вот что тут написано про Рио-де-Жанейро: «Миллион четыреста тысяч жителей»... так... «значительное число мулатов»... «у обширной бухты Атлантического океана»... Вот, вот! «Главные улицы города по богатству магазинов и великолепию зданий не уступают первым городам мира». Представляете себе, Шура? Не уступают! Мулаты, бухта, кофе, чарльстон и... о чём говорить! Полтора миллиона человек, и все поголовно в белых штанах!

Он спрятал листок обратно.

— Я хочу отсюда уехать. У меня с Сибирской республикой возникли за последние годы серьёзнейшие разногласия. Она хочет жить по закону, а я не хочу. Мне скучно жить по закону, который надо сначала прочесть. Вы видели сегодня «Собрание узаконений» у Кузьмы Ильича? Это двенадцать томов, Шура. Двенадцать томов, и в каждом сто статей, и в каждой статье написано, чего мне нельзя. Я свободный человек. Что я, гласный уездного собрания? Нотариус? Податной инспектор с описью?.. Теперь вам ясно, для чего мне нужно столько денег?

— Где же вы возьмёте пятьсот тысяч? — тихо спросил Балаганов.

— Где угодно, — ответил Остап. — Покажите мне только богатого человека, и я отниму у него деньги.

— Как? Убийство? — ещё тише спросил Балаганов и бросил взгляд на соседний стол, где землекопы с барабинских болот доедали морковные котлеты.

— Знаете, — сказал Остап, — вам не надо было подписывать так называемой Ермаковской конвенции. Это умственное упражнение, как видно, сильно вас истощило. Вы глупеете прямо на глазах. Заметьте себе, Остап Бендер никогда никого не убивал. Его убивали, это было. — Он машинально тронул шарф. — Но сам он чист перед законом. Я, конечно, не херувим, у меня нет крыльев. Но я чту Уголовное уложение Сибирской республики. Это моя слабость.

— Как же думаете отнять деньги?

— Отъём или увод денег варьируется в зависимости от обстоятельств. У меня лично есть четыреста сравнительно честных способов отъёма. Но не в способах дело.

5.

Остап погасил папиросу о край тарелки и задумался.

— Вы думаете, Шура, в чём ужас моего положения? Вы думаете, что в Сибири нет богатых людей? Есть. Это вам не Совдепия, где миллионер прячется в подполье и пьёт сорокакопеечное пиво, чтобы его не нашёл фининспектор. Здесь миллионеры легальные. Здесь их адреса напечатаны в «Справочнике сибирского делового мира». Здесь они живут в особняках с резными наличниками и ездят — то есть ездили — на «Паккардах». Привалов. Громов. Ляховский. Бахарев. Я с ними знаком, Шура. Я видел их в Омске.

— Так в чём же дело? — оживился Балаганов. — Пошли к Привалову!

— Пошли, — с горечью согласился Остап. — Пошли к Привалову. Вот мы приходим к Привалову. Нас встречает швейцар. Швейцар спрашивает, по какому делу. Мы говорим: по личному. Швейцар передаёт нас секретарю. Секретарь — юрисконсульту. У юрисконсульта есть помощник. У помощника есть «Собрание узаконений», те же двенадцать томов. Мы ещё не успели сказать «здравствуйте», а на нас уже составлен протокол о попытке вымогательства, вызвана земская милиция, и мировой судья третьего участка, пожилой человек с университетским значком, уже надевает очки, чтобы удобнее было прочесть приговор. А Привалов в это время сидит у себя в кабинете и даже не знает, что мы приходили. Нет, Шура. Легальный миллионер в правовом государстве — это крепость. Это бастион. Его нельзя ограбить. Он сам ограбит вас, причём по суду, в трёх инстанциях, с возмещением судебных издержек.

— А может, украсть? — предложил Балаганов. — Ночью?

— Опять двадцать пять. Вам известно моё уважение к Уголовному уложению. Кроме того, у Привалова теперь нечего красть. Вы газеты читаете?

— Нет, — честно сказал Балаганов.

— Людей, которые не читают газет, надо морально убивать на месте, — сказал Остап. — Но вам я оставляю жизнь, потому что надеюсь вас перевоспитать. Так вот: легальные миллионеры, Шура, кончились. Они кончились вместе с маслом. Привалов продаёт мельницы. Громов закладывает прииски американскому банку, а банк не берёт, потому что сам закладывает себя другому банку. Ляховский перешёл с водки на клюквенный морс, потому что морс пьют и в кризис. Легальный капитал — это вещь благородная, но хрупкая, как сепаратор в витрине: пока масло дорогое, он гудит, а как подешевело — стоит и сияет, и никому не нужен.

Он помолчал.

— Нет, Шура. Мне нужен другой человек. Мне нужен миллионер, который не может пожаловаться. Человек, которому закон не друг. Который не пойдёт к юрисконсульту, потому что юрисконсульт первым делом спросит его, откуда деньги. Мне нужен человек, который разбогател не до кризиса, а на кризисе. Такие есть, Шура. Когда масло падает, кто-то всегда успевает подставить ведро. Но где его найти? Он ведь не печатает свой адрес в «Справочнике делового мира». Он, может быть, сидит сейчас в этой столовой, за соседним столом, ест морковную котлету и делает вид, что ему не хватает до получки. Вот что обидно!

Остап вздохнул. Видимо, грёзы о таком индивидууме давно волновали его.

— Ах, если бы только найти его! Уж я бы так устроил, что он свои деньги мне сам принёс бы. На блюдечке с голубой каёмкой.

— На блюдечке, — повторил Балаганов и доверчиво усмехнулся. — Пятьсот тысяч на блюдечке с голубой каёмкой!

Он поднялся и стал кружить вокруг столика. Он жалобно причмокивал языком, останавливался, раскрывал даже рот, как бы желая что-то произнести, но, ничего не сказав, садился и снова вставал. Землекопы с интересом следили за его эволюциями. Остап равнодушно смотрел в окно, где бывший председатель «Барабинской зари», отобедав, снова переносил через лужу дам по три копейки.

— Сам принесёт? — спросил вдруг Балаганов скрипучим голосом. — На блюдечке? А если не принесёт? А где это Рио-де-Жанейро? Далеко? Не может того быть, чтобы все ходили в белых штанах! Вы это бросьте, Бендер. На пятьсот тысяч можно и у нас хорошо прожить. Хоть в Томске.

— Бесспорно, бесспорно, — весело сказал Остап. — Прожить можно. Но вы не трещите крыльями без повода. У вас же пятисот тысяч нет.

На безмятежном, невспаханном лбу Балаганова обозначилась глубокая морщина. Он неуверенно посмотрел на Остапа и промолвил:

— Я знаю такого миллионера. Может выйти дело.

С лица Бендера мигом сошло всё оживление. Лицо его сразу затвердело и снова приняло медальные очертания.

— Идите, идите, — сказал он. — Я подаю только по субботам. Нечего тут заливать.

— Честное слово, мосье Бендер!

— Слушайте, Шура, если уж вы окончательно перешли на французский язык, то называйте меня не мосье, а ситуайен, что значит — гражданин. Кстати, адрес вашего миллионера?

— Он живёт во Владивостоке.

— Ну конечно! Так я и знал! Владивосток! Там миллионером называют всякого, у кого есть шлюпка и знакомый японец. А если у человека две шлюпки и знакомый американец, его зовут уже Рокфеллером и снимают перед ним шапку на Светланской. Нет, это чепуха!

— Да нет же, дайте мне сказать. Это настоящий миллионер. Понимаете, Бендер, случилось мне сидеть в Новониколаевском исправдоме...

— В Новониколаевском? — Остап поднял бровь. — Я тоже имею к этому заведению некоторое отношение. Курсы кооперативного счетоводства, выпуск двадцать второго года, окончил с отличием. Как там, кстати, библиотека? Брошюру о Кропоткине так и не переплели?

— Не переплели, — подтвердил Балаганов. — Её на самокрутки рвут. Начали с середины.

— Варвары. Это была лучшая глава. Ну, продолжайте.

6.

И Балаганов рассказал.

В Новониколаевском исправдоме, в одной с ним камере, сидел некто Шпиндлер, по профессии медвежатник, то есть человек, вскрывающий несгораемые шкафы, а по убеждениям сторонник свободной торговли. Шпиндлер был старый, опытный и огорчённый. Огорчён он был тем, что впервые в жизни сделал проверку квартиры одного владивостокского человека, о котором ходили самые удивительные слухи, — и не нашёл в ней ничего, кроме железной кровати, табуретки, чайника и стопки владивостокских газет, названия которых Балаганов не запомнил, потому что газет не читал.

— Ничего не держит дома, — рассказывал Балаганов, понизив голос. — Вообще ничего. Живёт как конторщик. Служит конторщиком. Получает сорок шесть рублей. Ходит в одном костюме. Обедает в столовой. А все говорят, что у этого человека — миллионы. Что он на кризисе нажил. Как-то там с американскими кредитами, с паями этих... маслоартелей, которые лопнули, с какими-то векселями, с акциями. Шпиндлер говорил — гений. Гений кризиса. Все разорились, а он поднялся. Только доказательств никаких. Решительно никаких. Шпиндлер к нему ещё раз хотел, да не успел — его на следующий день взяли совсем по другому делу. Сидеть ему ещё три года. Он, когда я выходил, даже плакал. Чувствовал, видно, что не надо было мне рассказывать.

— Не из-за этого он плакал, — сказал Остап. — Он, вероятно, предчувствовал, что вы расскажете всё мне. Это действительно для бедного Шпиндлера прямой убыток. К тому времени, когда Шпиндлер выйдет на волю, наш миллионер будет находить утешение только в пошлой пословице: «Бедность не порок».

Он помолчал, глядя на Балаганова, как бы определяя его удельный вес.

— Значит, говорите, доказательств нет?

— Никаких.

— Это хорошо, — сказал Остап. — Это просто превосходно. Во-первых, правосудие не сможет его утащить и этим сорвать нашу кампанию. А правосудие здесь, Шура, работает, к сожалению, исправно. Во-вторых, человек, против которого нет доказательств, но у которого есть миллион, очень боится, что доказательства появятся. Это самый пугливый зверь на свете. Пугливее зайца. Его нельзя ограбить, но его можно... убедить. — Остап помолчал. — Королева всех идей. Но вы, между прочим, скажите мне фамилию владивостокского Рокфеллера.

— Фамилия Рокфеллера — Корейко, — сказал Балаганов. — Я его видел в лицо, Шпиндлер показывал, когда нас водили в суд мимо пристани. Адрес — чепуха. Я узнаю его в пять минут.

— Корейко, — повторил Остап, пробуя фамилию на вкус, как пробуют незнакомое вино. — Хорошая фамилия. Солидная. Конторская. С такой фамилией не грабят банков. С такой фамилией сидят над гроссбухом и не поднимают головы.

— А королева всех идей? — жадно спросил Балаганов.

— Это я сообщу вам на поприще нашей будущей деятельности. Во Владивостоке.

7.

Через десять минут молочные братья покинули столовую «Барабинская заря».

Великий комбинатор чувствовал себя в положении хирурга, которому предстоит произвести весьма серьёзную операцию. Всё готово. В электрических кастрюльках парятся салфеточки и бинты, сестра милосердия в белой косынке неслышно передвигается по кафельному полу, блестит медицинский фаянс и никель, больной лежит на стеклянном столе, томно закатив глаза к потолку. Хирург с растопыренными руками подходит к столу, принимает от ассистента стерилизованный нож и сухо говорит больному:

«Ну-с, снимайте бурнус!»

— У меня всегда так, — сказал Бендер, блестя глазами. — Миллионное дело приходится начинать при ощутительной нехватке денежных знаков. Весь мой капитал, основной, оборотный и запасный, исчисляется восемью рублями, одной облигацией Сибирского выигрышного займа индустриализации и одним талоном на обед в столовой общественных работ. Как вы сказали, фамилия подпольного миллионера?

— Корейко.

— Да, да, Корейко. И вы утверждаете, что никто, кроме вас и Шпиндлера, не знает о его миллионах?

— Никто, — сказал Балаганов. — Даже налоговое управление.

— Налоговое управление узнает последним. Так всегда бывает в правовом государстве: всё знают все, кроме тех, кому положено по закону.

Они стояли на Проспекте Свободной Сибири. Из-за поворота снова выкатил воз с пустыми бидонами, и над улицей поплыл знакомый звон, похожий теперь не на похоронную музыку, а на марш.

Остап скинул свою фуражку с белым верхом и, помахав ею в воздухе, спросил:

— Есть у меня седые волосы?

Балаганов подобрал живот, раздвинул носки на ширину ружейного приклада и голосом правофлангового ответил:

— Никак нет.

— Значит, будут. Нам предстоят великие бои. Вы тоже поседеете, Балаганов.

Балаганов вдруг глуповато хихикнул.

— Как вы говорите? Сам принесёт деньги на блюдечке с голубой каёмкой?

— Мне на блюдечке, — сказал Остап. — А вам на тарелочке.

— А как же Рио-де-Жанейро? Я тоже хочу в белых штанах.

— Рио-де-Жанейро — это хрупкая мечта моего детства, — строго ответил великий комбинатор. — Не касайтесь её своими лапами. Ближе к делу. До Владивостока, Шура, пять тысяч вёрст. Это не Бараба. Это половина земного шара, если считать по карте Сибирской энциклопедии. Наш капитал, напоминаю, восемь рублей. На восемь рублей можно доехать в общем вагоне до Новониколаевска и там умереть от голода, с видом на мост через Обь. Нам нужны перевозочные средства.

— Где же их взять? В Каинске даже «Форда» нет. Банк увёз.

Остап надел фуражку, поправил шарф и посмотрел вдоль улицы, туда, где за собором и синагогой, за мостовой, которую не чинили ни одна, ни другая конфессия, начиналась дорога на восток.

— Выслать линейных в моё распоряжение, — сказал он. — Частям прибыть в город Владивосток в наикратчайший срок. Форма одежды караульная. Ну, трубите марш!

Глава III. Бензин ваш — идеи наши

1.

За два года до того, как Паниковский нарушил конвенцию, проникнув в чужой эксплуатационный участок, в городе Каинске появился первый автомобиль. Робинзоном автомобильного дела в Барабе был шофёр по фамилии Козлевич.

К рулевому колесу его привело решение начать новую жизнь. Старая жизнь Адама Казимировича Козлевича была греховна. Он происходил из ссыльных поляков шестьдесят третьего года, осевших в Томской губернии, был крещён в томском костёле Богоявления и до двадцати восьми лет беспрестанно нарушал Уголовное уложение, а именно ту его главу, которая трактует вопросы тайного похищения чужого имущества. Глава эта имеет много статей, но грешному Адаму была чужда статья о краже, совершённой без применения технических средств. Это было для него слишком примитивно. Его привлекали замки, задвижки и несгораемые шкафы, то есть всё, что сделано руками инженера. Козлевич был, в сущности, механик, заблудившийся в Уголовном уложении.

Последний раз он сидел в Томском исправительном доме, том самом, где по воскресеньям устраивались лекции Народного университета, а по средам — концерты хора бывших эсеров-каторжан, приглашённых дирекцией для показа арестантам, что из тюрьмы можно выйти в люди. Лекции читал профессор Технологического института, и читал он их о двигателе внутреннего сгорания. Козлевич слушал так, как не слушал в жизни ни одной проповеди. Двигатель внутреннего сгорания показался ему самым честным устройством на свете: он брал бензин и отдавал движение, ничего не прятал и ничего не крал.

В исправдоме Козлевич понял, что хочет быть шофёром.

Выйдя на волю, он два года работал подручным в автомобильной мастерской на Иркутском тракте, где чинили «Форды» кооператоров. За эти два года он узнал об автомобиле всё, что можно узнать, и ещё немного сверх того. Оставалось достать собственную машину.

Машину он нашёл в Семипалатинской степи.

Это была французская штабная машина «Лорен-Дитрих» военной миссии генерала Жанена. Летом девятнадцатого года, когда миссия уже собиралась домой и вывозила на восток всё, что можно было вывезти, один французский лейтенант, получив приказ доставить в Омск ящик бургундского, выехал на этой машине из Семипалатинска, сбился с дороги, допил бургундское в степи и вернулся в Семипалатинск пешком, сказав, что машину съели волки. Волки машину не съели. Её нашли казахи из аула Акбулак, стоявшего в трёх днях пути от ближайшего тракта.

Восемь лет «Лорен-Дитрих» стоял посреди аула. Сначала его боялись. Потом к нему привыкли. Потом его полюбили. Зимой в нём сидели старики, потому что кожаные сиденья хранили тепло лучше любой кошмы. Весной в нём ставили на ночь ягнят. Летом в нём спали молодожёны, и считалось, что это приносит удачу. Ребятишки дули в резиновую грушу клаксона, и клаксон издавал протяжный носовой звук, очень похожий на крик степной антилопы. За этот звук, а ещё за высоко поднятый горбатый радиатор, напоминавший горбатый нос сайгака, и за то, что машина была старше всех детей аула и многих взрослых, аксакал Байжан, глава аула, дал ей имя.

Её стали звать Сайгак-ага.

«Ага» по-казахски — почтительное обращение к старшему: дядя, старший брат, уважаемый. Так говорят старикам, мудрецам и людям, которые много видели. Машина, которая пришла из Франции, видела войну, бургундское и французского лейтенанта и молча восемь лет простояла в степи под снегом и солнцем, — такая машина, по мнению аксакала Байжана, заслуживала почтения. Сайгак-ага ничего не просил, никого не обижал, грел стариков, укрывал ягнят и приносил счастье молодожёнам. Не каждый человек в ауле мог сказать о себе столько же.

Когда Козлевич приехал в аул и предложил за машину барана и два рубля, аксакал Байжан долго молчал. Потом сказал:

— Бери. Но имя не меняй. Если сменишь имя — обидится. А обиженный старик, сынок, хуже волка. Волк съест и уйдёт. А старик будет помнить.

Козлевич был католик и человек здравомыслящий. Но он был также поляк, а все поляки немного суеверны, когда дело касается чести. Он поклялся.

Восемь месяцев он перевозил Сайгака-агу по частям на трёх телегах в Новониколаевск и ещё восемь месяцев собирал его в сарае на окраине. Французского в машине осталось немного: рама, кузов, руль и благородная осанка. Мотор был от разбитого «Форда» омского кооператора, коробка передач — от «Шевроле» барнаульского зубного врача, задний мост — от грузовика, утонувшего в Оби у Колывани и поднятого рыбаками. Фары Козлевич купил у старьёвщика в Новониколаевске. Одна фара была от «Паккарда», другая неизвестного происхождения и светила чуть косо, отчего машина ночью казалась прищурившейся. Клаксон остался родной — он кричал по-сайгачьи. Это был франко-американо-новониколаевский гибрид, и в этом смысле Сайгак-ага был точным портретом всей Сибирской республики, которая тоже была собрана из того, что осталось после девятнадцатого года, на американские детали и местную смекалку.

Козлевич выкрасил машину в зелёный цвет — цвет тайги на бело-зелёном флаге. Белого цвета он не нашёл, поэтому снега на машине не было.

И самое главное: Сайгак-ага был куплен за наличные. За барана и два рубля. Без рассрочки, без векселей, без договора с Сибирско-Американским обществом автомобильного кредита. Это обстоятельство Козлевич в то время считал чудачеством. Он ещё не знал, что оно спасёт ему машину.

2.

Оставалось выбрать город, в котором начнётся новая, честная, шофёрская жизнь.

Козлевич выбрал Каинск.

Это было весной двадцать восьмого года, во времена процветания, о котором так много говорил тогда президент Вологодский. Над Барабой висели плакаты «Единство и процветание!» и «Трудовая Сибирь — богатая Сибирь!». Масло шло в Лондон по восемнадцать шиллингов за центнер. В каждой волости была маслоартель, у каждой маслоартели — председатель, у каждого председателя — бумажник, а у каждого бумажника — желание куда-нибудь поехать. Автомобиля в Каинске не было ни одного. «Форд» уездного агронома появился позже, а пока по городу ездили только на извозчиках, и извозчики были наглые.

Козлевич рисовал себе картины новой жизни. Вот он стоит со своей машиной на Базарной площади, против собора и синагоги. К нему подходят председатели маслоартелей, приехавшие в уездный город по делам, и просят отвезти их в банк. Трубя в клаксон, Козлевич мчит их в Сибирский кооперативный банк. Работы на весь день. Козлевич и его верный Сайгак-ага — непременные участники всех каинских свадеб, всех экскурсий и торжеств. Но больше всего работы летом. По воскресеньям на машине Козлевича выезжают за город, на озёра, целые семьи. Раздаётся бессмысленный смех детей, ветер дёргает шарфы и ленты, женщины весело лопочут, отцы семейств с уважением смотрят на кожаную спину шофёра и расспрашивают его о том, как обстоит автомобильное дело в Северо-Американских Соединённых Штатах (верно ли, в частности, что Форд каждое утро покупает себе новый автомобиль).