История инквизиции в средние века. Том первый — Происхождение и процедура инквизиции

Святой Бернард пригласил Генриха на коллоквиум, который благоразумный еретик отклонил, то ли из страха перед красноречием своего противника, то ли потому, что его личная безопасность не казалась ему обеспеченной. Как бы то ни было, отказ Генриха дискредитировал его в глазах многих дворян, которые до тех пор его защищали; с этого времени он был вынужден скрываться. Ортодоксия воспрянула духом, и уже в следующем году, когда его убежище было обнаружено, его привели в цепях к епископу. Мы не знаем о его конце, но предполагают, что он умер в тюрьме.

Мы больше не слышим о генрихианах как о вполне определённой секте; однако в 1151 году одна девушка, чудесным образом вдохновлённая Девой Марией, как считалось, обратила многих из них, и вероятно, что они продолжали существовать в Лангедоке, где в следующем поколении дали новобранцев вальденсам. Некоторые признаки показывают, что в очень отдалённых друг от друга регионах сохранялись небольшие группы сектантов, связанных с генрихианской ересью, что доказывает, что, несмотря на преследования, антисакердотальная тенденция продолжала проявляться. Во время миссии святого Бернарда в Лангедоке Эвервин, препозит Штейнфельда, написал ему, прося помощи против недавно обнаруженных в Кёльне еретиков, вероятно манихеев и генрихиан, которые выдали себя своими внутренними ссорами. Эти генрихиане хвастались, что их секта распространена по всему христианству, и перечисляли её мучеников. Вероятно, также генрихианами были те, кто волновал Перигор под руководством некоего Понса, чьи аскезы и кажущаяся святость снискали ему многочисленных приверженцев, включая дворян, священников, монахов и монахинь. Помимо уже упомянутых антисакердотальных принципов, эти энтузиасты, опережая святого Франциска, провозглашали бедность существенной для спасения и отказывались принимать деньги. Волнение, которое они вызвали, оставило следы в легендах, сложившихся вокруг них. Они страстно искали преследования и громко требовали палачей; но, несмотря на своё желание, они не могли быть убиты, ибо их учитель Сатана освобождал их от цепей и из тюрьмы. Мы ничего не знаем о судьбе Понса и его учеников; но число и активность этих людей достаточно ясно свидетельствовали о чувстве тревоги и потребности в реформе, которые тогда ощущались почти повсюду.

Ересь Арнольда Брешианского преследовала более ограниченную цель. Ученик Абеляра, он был обвинён в том, что разделяет заблуждения своего учителя, и ему приписывали неверные теории относительно крещения детей и евхаристии. Какими бы ни были его теологические заблуждения, его настоящим преступлением в глазах Церкви была энергия, с которой он бичевал пороки духовенства и побуждал мирян вернуть себе имущество и привилегии, которые Церковь узурпировала. Глубоко убеждённый, что причиной бед христианства являются мирские наклонности церковного сословия, он учил, что Церковь не должна иметь ни временных благ, ни юрисдикции, но должна строго ограничиваться своими духовными функциями. Строгой добродетели, внушавшей уважение, безупречный в своей аскетической жизни, посвящённый во всю науку школ и одарённый сверх того убедительным красноречием, он стал ужасом иерархии и находил среди мирян слушателей тем более расположенных следовать за ним, что его учение удовлетворяло их мирские чаяния не меньше, чем их желание духовной реформы. Второй Латеранский собор в 1139 году постарался задушить мятеж, который он возбудил в ломбардских городах, осудив его и наложив на него молчание; но он отказался повиноваться, и в следующем году Иннокентий II, одобрив декреты Санского собора, включил его в осуждение, вынесенное Абеляру; он приказал заключить обоих в тюрьму, а их сочинения сжечь. Арнольд укрылся во Франции, откуда был вынужден перебраться в Швейцарию; мы находим его там проявляющим неутомимую деятельность в Констанце, затем в Цюрихе, преследуемого неослабной бдительностью святого Бернарда. Если верить последнему, завоевания Арнольда в Швейцарии были быстры, ибо «его зубы были как стрелы, и язык его был хорошо отточенным мечом». После смерти Иннокентия II он вернулся в Рим, где, по-видимому, примирился с Евгением III в 1145 или 1146 году. Новый папа, вскоре уставший от беспокойства города, истощившего энергию его предшественников, покинул Рим и укрылся во Франции. Обычно считали, что Арнольд сыграл важную роль в этих событиях. Тщетно святой Бернард обращался с увещеваниями к римлянам, тщетно взывал к императору Конраду, побуждая его силой восстановить папскую власть. В то же время Конрад с пренебрежением отнёсся к посланникам Римской республики, которые приглашали его прийти принять империю Италии, заявляя, что их целью является восстановление императорской власти в том виде, в каком она существовала при Цезарях. Евгений, вернувшись в Италию в 1148 году, произнёс в Брешии осуждение Арнольда и пригрозил лишить бенефициев тех членов римского духовенства, которые будут продолжать держаться его. Но римляне проявили большую твёрдость, и папа смог вернуться в свой город только при условии, что позволит Арнольду там проживать.

После смерти Конрада III в 1152 году Евгений III поспешил заручиться поддержкой нового Короля Римлян, Фридриха Барбароссы, намекнув, что Арнольд и его сторонники замышляют избрать другого императора и сделать Империю римской де-факто, как она была de nom. Благосклонность папы казалась Фридриху необходимой для обеспечения его коронации. Слепо забыв о непримиримом антагонизме между духовной и светской властями, он присоединил своё дело к делу понтифика; он поклялся подчинить тому мятежный город и заставить его вернуть территории, которых он был лишён. Евгений, со своей стороны, обещал короновать Фридриха, когда тот вторгнется в Италию, и без стеснения использовать артиллерию отлучения против врагов Императора.

Господство римской черни не всегда было умеренным и мирным. В ходе не одной смуты дворцы дворян и кардиналов были разграблены, а их владельцы подвергнуты дурному обращению. Наконец, в 1154 году во время народного восстания был убит кардинал Санта-Пуденциана. Адриан IV, ловкий англичанин, только что взошедший на папский престол, схватил случай за волосы и наложил интердикт на столицу христианства, пока Арнольд не будет из неё изгнан. Чернь, устрашённая лишением таинств перед приближением Пасхи, почти сразу покинула Арнольда, который должен был удалиться в замок в римской деревне у одного из своих друзей-сеньоров. В следующем году Фридрих прибыл в Рим, заключив с Адрианом соглашение, подразумевавшее жертву Арнольдом. Его покровители, которым было приказано его выдать, повиновались. Церковь пыталась избежать ответственности за свою месть; но едва ли есть сомнение, что Арнольд был регулярно осуждён как еретик духовным судом, который был единственно над ним правомочен, поскольку он был в Орденах. Затем он был передан светской руке. Ему предложили прощение, если он отречётся от своих заблуждений, но он упорно отказался и провёл последние мгновения в молчаливых молитвах. Сами палачи были тронуты до слёз его смирением; его милосердно повесили перед сожжением, а прах бросили в Тибр, чтобы народ Рима не сохранил его как реликвию и не почитал как мученика. Фридрих Барбаросса, говорят, слишком поздно раскаялся в том, что пожертвовал этим несчастным; вскоре после этого у него было много причин сожалеть о потере союзника, который мог бы избавить его от горького унижения его капитуляции перед папой Александром III.

Хотя непосредственное влияние Арнольда Брешианского было недолгим, его карьера была важна как проявление чувств нетерпения, которые вызывали среди интеллектуалов вторжения и коррупция Церкви. Арнольд потерпел неудачу в своём предприятии; он погиб, неверно оценив огромные силы, объединившиеся против него; но всё же его жертва не была полностью бесполезной. Его учение оставило глубокий след в уме населения, и его последователи в течение веков втайне лелеяли его доктрину и его память. Римская курия хорошо знала, что делает, когда бросала прах Арнольда в Тибр, заранее опасаясь последствий почитания, которое народ испытывал к своему мученику. Тайные общества арнольдистов образовались под названием «Бедных» и приняли принцип, что таинства могут преподаваться только добродетельными руками. В 1184 году арнольдисты были осуждены папой Луцием III на так называемом Веронском соборе; около 1190 года Бонакорси на них ссылается, и вплоть до XVI века их имя возвращается в списках ересей, запрещённых чередой эдиктов и булл. Однако у нас есть доказательство их забвения в отрывке знаменитого глоссатора Жана Андреаса, умершего в 1348 году; он замечает, что название секты, возможно, следует объяснять именем человека, который её основал.

Когда Пьер Вальдо Лионский попытался более мирным путём утвердить те же идеи и его сторонники стали «Лионскими бедняками», их итальянские братья показали себя готовыми сотрудничать с новыми реформаторами. Хотя между двумя школами были некоторые незначительные различия, их сходство было таково, что они слились, и Церковь поразила их одной анафемой. Секта, очень похожая на них, обозначалась названием Umiliati; это были странствующие миряне, которые проповедовали и принимали исповеди, к великому соблазну духовенства, но не были еретиками в собственном смысле слова[2].

Гораздо более важным и долговечным по своим результатам было антисакердотальное движение, невольным инициатором которого во второй половине XII века стал Пьер Вальдо Лионский. Это был богатый купец, необразованный, но желавший познать истины Писания. С этой целью он велел перевести Новый Завет и собрание выдержек из Отцов Церкви, известное под названием Сентенций. Он изучал их с рвением, выучил наизусть и пришёл к убеждению, что нигде апостольская жизнь не соблюдается так, как учил Иисус. Влюблённый в евангельское совершенство, он предоставил своей жене выбор между его недвижимым и движимым имуществом. Она выбрала первое; тогда он продал свою мебель, поместил двух своих дочерей в аббатство Фонтевро и раздал остаток своего состояния бедным, которые тогда страдали от голода. Рассказывают, что он пошёл просить хлеба у друга, который обещал обеспечивать его необходимым пожизненно, и что его жена, узнав об этом, обратилась к архиепископу, который приказал Вальдо принимать хлеб только от неё. С тех пор он провёл свою жизнь, проповедуя Евангелие на улицах и на дорогах, вызывая многочисленных подражателей обоего пола, которых он отправлял как миссионеров в соседние города. Они входили в дома, возвещая Евангелие жителям; они проповедовали в церквях, рассуждали на публичных площадях, находя повсюду слушателей тем более ревностных, что духовенство, как мы видели, давно пренебрегало проповедью. Следуя обычаю времени, они вскоре приняли особую одежду, включавшую, в подражание апостолам, сандалии с неким подобием пластины, отчего получили название «Обутых», Insabbatati или Zaptati — хотя сами они называли себя Li Poure de Lyon, то есть «Лионские бедняки»[3]. Ревностные, но невежественные люди, предпринявшие таким образом религиозное просвещение народа, должны были совершать ошибки, которые теолог мог легко разоблачить. С другой стороны, эти импровизированные проповедники, призывая верующих к покаянию и побуждая их к спасению, естественно, не щадили пороков и преступлений духовенства. Вскоре против новых евангелистов поднялись жалобы; Жан aux Bellesmains, архиепископ Лионский, вызвал их к себе и запретил им продолжать проповедовать. Они ослушались и были отлучены. Пьер Вальдо тогда апеллировал к папе (вероятно, Александру III), который одобрил его обет бедности и разрешил ему проповедовать с разрешения священников — ограничение, которое соблюдалось некоторое время, а затем было забыто. «Бедняки» не переставали выдвигать всё более опасные доктрины и нападать на духовенство с возрастающей живостью. Однако они ещё раз предстали в 1179 году перед Латеранским собором, представили ему свою версию Писаний и просили разрешения проповедовать. Готье Мапес, который присутствовал, насмехается над их невежественной наивностью и радуется ловкости, которую он проявил, опровергая их доктрины, когда был делегирован для изучения их теологических идей. Он тем не менее отдаёт должное их святой бедности, рвению, с которым они подражают апостолам и следуют Христу. Ещё раз они попросили у Рима разрешения основать Орден проповедников; но Луций III отказал, ссылаясь на их сандалии, их монашеские накидки и объединение лиц обоего пола в их странствующих отрядах. Затем, раздражённый их упорством, он предал их анафеме на Веронском соборе в 1184 году. Они отказались отказаться от своей миссии или даже считать себя отделёнными от Церкви. Хотя они были снова осуждены на соборе, состоявшемся в Нарбонне, они согласились около 1190 года принять опасности дискуссии в соборе Нарбонна с Раймундом де Давентером в качестве арбитра. Разумеется, приговор был против них; но этот коллоквиум представил интерес, показав, насколько они уже отошли к тому времени от католической ортодоксии. Шесть пунктов, по которым шла дискуссия, были следующими: 1) что они отказывают в повиновении власти папы и прелатов; 2) что всякий, даже мирянин, имеет право проповедовать; 3) что, по примеру апостолов, Богу должно повиноваться более, чем человеку; 4) что женщины могут проповедовать; 5) что мессы, молитвы и милостыни за умерших бесполезны; добавляли, что некоторые из них отрицали существование чистилища; 6) что молитва, сказанная в постели, в комнате или в конюшне, столь же действенна, как молитва, сказанная в церкви. Всё это было в первую очередь мятежом против духовенства, а не ересью в собственном смысле; но мы узнаём около того же времени от «Вселенского доктора» Алена Лилльского, который по просьбе Луция III написал трактат для их опровержения, что они были готовы довести свои принципы до крайних выводов и что они professed сверх того несколько доктрин, отклоняющихся от католического учения.

Вальденсы думали, что следует повиноваться добрым прелатам, тем, кто ведёт истинно апостольскую жизнь, но что только эти безупречные прелаты имеют право связывать и разрешать. Подобная доктрина наносила смертельный удар всей организации Церкви. Если, действительно, заслуга, а не рукоположение давала власть освящать и благословлять, то всякий человек, ведущий образцовую жизнь, мог делать то же самое; и поскольку вальденсы все утверждали, что живут безупречно, из этого следовало, что все они, хотя и миряне, могли осуществлять все функции священства. Из этого также следовало, что ритуальные акты, совершённые плохими священниками, бесполезны, — вывод, который французские вальденсы сначала колебались принять, тогда как итальянские вальденсы приняли его без колебаний. Идея, что исповедь, данная мирянину, столь же действенна, как если бы она была обращена к священнику, составляла серьёзное посягательство на таинство покаяния, хотя четвёртый Латеранский собор ещё не сделал в то время исповедь перед священником обязательной; сам Ален допускает, что в отсутствие священника исповедь, данная мирянину, может быть достаточной. Система индульгенций была другим священническим изобретением, которое вальденсы отвергали. Они professed три существенных правила морали, которые стали характерными для их секты. Всякая ложь есть смертный грех; всякая клятва, даже перед судом, запрещена; пролитие человеческой крови никогда не дозволено, ни на войне, ни при исполнении судебных приговоров. Этот последний принцип подразумевал непротивление и сводил опасность, представляемую вальденской ересью, к неудобствам морального влияния, которое она могла в конце концов оказать; гораздо позже, в 1217 году, один хорошо осведомлённый современник уверяет нас, что четыре главные ошибки вальденсов состояли в ношении сандалий по примеру апостолов, в запрете клятвы и убийства и в учении, что всякий член секты, если он носит сандалии, может в случае необходимости освящать евхаристию [4].

Всё это было лишь следствием наивного и искреннего желания повиноваться заповедям Христа и сделать Евангелие действенным образцом для повседневной жизни. Но если бы эти принципы были повсеместно приняты, они свели бы Церковь к бедности апостольских времён и стёрли бы большинство различий, существовавших между священниками и мирянами. Сектанты были вдохновлены духом, который создаёт истинных миссионеров; их рвение прозелитов было безграничным; они путешествовали из страны в страну, преподавая свои доктрины и находя повсюду радушный приём, особенно в низших классах, всегда готовых принять мнение, обещавшее освободить их от пороков и тирании духовенства. Нам говорят, что один из главных вальденских апостолов носил с собой разные костюмы, появляясь то как сапожник, то как цирюльник, то как крестьянин, и хотя целью этих переодеваний могло быть уклонение от преследований, можно видеть в них также указание на социальные классы, к которым предпочтительно обращалась пропаганда вальденсов.

Лионские бедняки размножались с невероятной быстротой по всей Европе; Церковь начала серьёзно тревожиться, и не без основания, ибо древний документ секты утверждает, что во времена Вальдо или сразу после него соборы вальденсов собирали в среднем 700 присутствующих членов.

Вскоре после коллоквиума в Нарбонне, в 1194 году, сигнал к преследованию был дан Альфонсом II Арагонским; эдикт, который он издал по этому поводу, памятен как первый пример в современном мире светского законодательства против ереси (если не считать Кларендонских ассиз). Вальденсы и все другие еретики, осуждённые Церковью, рассматриваются как общественные враги и обязуются покинуть владения государя не позднее чем на следующий день после Дня всех святых. Всякий, кто примет их у себя, кто будет слушать их проповеди, кто даст им поесть, будет подлежать наказаниям, установленным за измену, подразумевающим конфискацию всего имущества. Этот декрет должен публиковаться каждое воскресенье всеми священниками; все должностные лица государства должны обеспечивать его исполнение. Всякий еретик, который не уйдёт через три дня после срока, установленного законом, мог быть ограблен первым встречным; всякое оскорбление, которое ему нанесут, кроме увечья и смерти, будет рассматриваться не как преступление, но как заслуга перед королевской милостью. Жестокость этих постановлений, которые ставили еретика вне закона, осуждали его без слушания и подвергали без суда жадности и злобе первого встречного, была ещё превзойдена три года спустя Педро II, сыном Альфонса. На национальном соборе, состоявшемся в Жероне в 1197 году, он возобновил законодательство своего отца, добавив для закоренелых еретиков наказание костром. Если дворянин отказывался изгнать со своих земель этих врагов Церкви, должностным лицам и народу епархии давался приказ идти схватить его в феодальном замке, причём они не могли нести никакой ответственности за причинённый ущерб. Всякий, кто отказался бы присоединиться к экспедиции, подлежал бы штрафу в двадцать золотых монет. Наконец, все должностные лица должны были в течение восьми дней предстать перед епископом или его представителем и поклясться соблюдать новый закон.

Характер этого законодательства раскрывает дух, в котором Церковь и Государство готовились встретить интеллектуальное движение той эпохи. Как бы безобидными ни казались вальденсы, их рассматривали как очень опасных врагов, которых должно преследовать без пощады. На юге Франции они должны были быть истреблены одновременно с альбигойцами, хотя различие между этими двумя сектами ясно признавалось. Документы Инквизиции постоянно упоминают «Ересь» и «Вальденство», обозначая первым термином катаризм как ересь по преимуществу. Сами вальденсы считали катаров еретиками, с которыми должно бороться убеждением, хотя преследования, которые они терпели сообща, часто заставляли их объединяться.

В секте, распространённой на столь обширных территориях, от Арагона до Богемии, включавшей главным образом бедных и неграмотных, было неизбежно, что возникали различия в организации и доктрине и что независимое развитие общин шло неравномерно. Труды Дикгофа, Герцога и особенно Монте доказали в наши дни, что первые вальденсы отнюдь не были протестантами в современном смысле слова и что, несмотря на преследования, многие из них продолжали считать себя членами Римской церкви, с упорством, свидетельствующим о реальности злоупотреблений, которые привели их сначала к схизме, а затем к ереси. У других, однако, дух мятежа созревал гораздо быстрее, и поэтому мы не можем, ввиду наложенных на нас ограничений, представить точную и полную картину доктрины, которая столь заметно различалась в зависимости от эпохи и места.

Например, уже в XIII веке опытный инквизитор, составляя инструкции для допроса вальденсов, допускает, что они не верят в присутствие тела и крови Христа в евхаристии; в 1332 году мы узнаём, что это неверие professed вальденсами Савойи. Но как раз в это же время Бернар Ги уверяет нас, что вальденсы верили в пресуществление, и г-н Монте доказал изучением их последовательных сочинений, что они действительно изменили мнение по этому вопросу. Инквизитор, сжёгший вальденсов Кёльна в 1392 году, говорит, что они отрицали пресуществление, но добавляли, что, если это чудо и возможно, оно certainly не произойдёт в руках недостойного священника. Та же неопределённость в их доктринах о чистилище, о заступничестве святых, о призывании Девы и т. д. Антисакердотализм, характеризовавший эту секту в её начале, естественно, развиваясь, стремился устранить всех посредников, поставленных Церковью между Богом и человеком, хотя этот прогресс отнюдь не был равномерным. Так, вальденсы, сожжённые в Страсбурге в 1212 году, отвергали всякое различие между духовенством и мирянами. Напротив, ломбардские общины около того же времени избирали служителей либо пожизненно, либо на время. Французские и ломбардские вальденсы допускали в то время, что евхаристия может преподаваться только священником, получившим рукоположение, хотя они расходились во мнении о том, обязательно ли, чтобы он не находился в состоянии смертного греха. Бернар Ги упоминает три ордена среди вальденсов — диаконов, священников и епископов; г-н Монте обнаружил в рукописи 1404 года формулу вальденского рукоположения; и когда в 1467 году было организовано Единство Чешских братьев, оно прибегло к вальденскому епископу Стефану для посвящения своих первых епископов. Однако антисакердотальные тенденции стали настолько сильными, что различие между священниками и мирянами в значительной мере стёрлось и «власть ключей» была полностью отвергнута. Около 1400 года «Nobla Leyczon» заявляет, что все папы, кардиналы, епископы и аббаты со времён святого Сильвестра не были в состоянии отпустить ни одного смертного греха, ибо власть прощения принадлежит только Богу. Как только душа верующего считалась беседующей напрямую с Богом, весь механизм индульгенций и так называемых благочестивых дел устранялся одним ударом. Правда, вера без дел мертва; но добрые дела, говорили вальденсы, — это благочестие, раскаяние, милосердие и справедливость, а не паломничества, чисто формальные упражнения, основания церквей и почести, воздаваемые святым [5].

Вальденская система создавала таким образом очень простую церковную организацию, стремившуюся к ещё большему упрощению. Различие между клириками и мирянами было сведено к минимуму. Мирянин мог принимать исповеди, крестить и проповедовать. В некоторых общинах в Великий четверг каждый глава семьи преподавал причастие, освящая элементы и раздавая их сам. Однако существовало организованное духовенство, члены которого, известные под именем Совершенных или Majorâtes, учили верующих и обращали неверующих. Они отказывались от всякой собственности и разлучались с жёнами; другие соблюдали с юности строжайшее целомудрие. Эти священники странствовали по стране, принимая исповеди, вербуя адептов; они содержались на добровольные взносы трудящихся. Вальденсы Померании верили, что каждые семь лет двое из их священников переносятся к вратам Рая, чтобы там познать божественную премудрость. Весьма заметное различие между ними и мирянами состояло в том, что в процессах Инквизиции последним разрешалось уступать принуждению и приносить клятву, тогда как Совершенные должны были умереть, plutôt чем нарушить предписание, запрещавшее им клясться. Инквизиторы, жалуясь на хитрость, с которой еретики обходили их допросы, признавали, однако, что все они казались более желающими спасти своих родственников и друзей, чем спасти самих себя.

С этой тенденцией к восстановлению евангельской простоты религиозное учение вальденсов должно было быть прежде всего моральным. Один несчастный, приведённый в Тулузскую Инквизицию и которого спросили, чему научили его его учителя, ответил, «что он никогда не должен ни делать, ни говорить того, что плохо, что он не должен делать другим того, чего не хочет, чтобы делали ему самому, что он не должен ни лгать, ни клясться» — формула, конечно, простая, но оставляющая мало желать в практике. Аналогичный ответ был дан монаху-целестинцу Пьеру во время его инквизиторской кампании среди вальденсов Померании в 1394 году.