История инквизиции в средние века. Том первый — Происхождение и процедура инквизиции

Соборы, последовавшие за Майнцским, не менее энергично осуждали ложь и мошенничества этих бродяг спасения, которые занимались своей процветающей индустрией вплоть до эпохи Реформации. Тассони хорошо выразил народное убеждение, что эта продажа индульгенций была верным ресурсом Церкви для осуществления её мирских замыслов:

«Le cose della guerra andavan zoppe; I Bolognesi richiedean danari Al Papa, ad egli rispondeva coppe, E mandava indulgenze per gli altari».

Продажа индульгенций точно характеризует то, что можно назвать сацердотализмом, отличительной чертой религии Средних веков. Верующий не имел прямых отношений со своим Творцом, редко даже с Девой и святыми заступниками. Священник, претендуя на то, что облечён сверхъестественной властью, вставал как необходимый посредник между Богом и человеком; даруя или отказывая в таинствах, он мог решать судьбу душ; служа мессу, он мог уменьшить или сократить муки чистилища; его решения в исповедальне определяли истинное значение самого греха. Инструменты господства, которыми он располагал, — евхаристия, реликвии, святая вода, миро, экзорцизм, молитва, — становились своего рода фетишами, наделёнными особой силой, которая не зависела ни от морального или духовного состояния того, кто ими пользовался, ни от состояния тех, для кого они применялись. В глазах простого народа обряды религии были не чем иным, как магическими формулами, которые какой-то таинственной силой служили мирским или духовным интересам тех, для кого их совершали.

Тысячи анекдотов и происшествий того времени показывают, как фетишизм, о котором мы говорим, укоренялся в умах народа теми, кто находил выгоду в обращении с фетишами. Один хронист XII века благочестиво рассказывает, что когда в 887 году реликвии святого Мартина Турского были возвращены из Осера, куда их отнесли, чтобы уберечь от норманнов, два калеки из Турени, которые зарабатывали себе на жизнь попрошайничеством, держали совет и решили покинуть страну как можно скорее, из страха, что кости святого исцелят их от доходных недугов. К сожалению, средства передвижения, которыми они располагали, были недостаточны, так что реликвии прибыли в Турень прежде, чем они успели покинуть провинцию; они были, таким образом, исцелены против своей воли.

Рвение, с которым государи и республики оспаривали друг у друга обладание чудотворными реликвиями, насилие и обман, которые повсюду пускались в ход, чтобы приобрести новые или удержать те, которыми владели, составляют любопытную главу в истории человеческого легковерия и показывают, до какой степени чудодейственная сила приписывалась самой реликвии, без учёта преступлений, которые нужно было совершить, чтобы её получить, и расположения духа обладателя.

Так, в только что упомянутом случае Ингельгер Анжуйский был вынужден потребовать у осерцев кости святого Мартина во главе вооружённой силы, поскольку мирные средства не удались; и в 1177 году мы видим некоего Мартина, каноника церкви Роминьи в Бретани, крадущего тело святого Петрока из своей собственной церкви в пользу аббатства Сен-Мевенн, которое не хотело его возвращать, пока вмешательство короля Генриха II не принудило его к этому. Через два года после взятия Константинополя, в 1206 году, венецианские вожди силой ворвались в Святую Софию, унесли портрет Богородицы, предположительно работы святого Луки, и удержали его, несмотря на отлучение и интердикт, наложенные на них патриархом и подтверждённые папским легатом. Купец из Гронингена во время одного из своих путешествий захотел доспехи святого Иоанна Крестителя, принадлежавшие одной больнице, и получил их, подкупив деньгами любовницу хранителя, которая побудила того украсть их. По возвращении купец построил дом и тайно вделал свою реликвию в одну из колонн. Под этой защитой он делал отличные дела и стал очень богат. Но однажды, когда вспыхнул пожар, он отказался принять меры для спасения своего дома, утверждая, что он хорошо охраняется. Дом не сгорел; но любопытство народа было так возбуждено ответом купца, что он был вынужден раскрыть существование своего фетиша. Тогда народ силой унёс его и поместил в церковь, где доспехи святого Иоанна совершили много чудес; но несчастный купец был разорён. Подобные суеверия были ещё грубее, чем у римлян, которые вызывали в своём лагере божество-покровителя осаждаемого города; с другой стороны, ношение амулетов и реликвий, ставшее совершенно всеобщим, было идентично аналогичному обычаю язычников. Даже изображения и портреты святых и мучеников обладали чудодейственными свойствами. Достаточно было, как говорили, бросить взгляд на изображение святого Христофора, чтобы быть защищённым в течение остатка дня от всякой опасности болезни или внезапной смерти:

Christophori sancti speciem quicumque tuetur, Illo namque die nullo languore tenetur.

Гигантское изображение святого часто рисовали снаружи церквей, чтобы защитить население. Обычай бросать жребий, чтобы выбрать святого, чьё покровительство хотели обеспечить, церемония, совершавшаяся у подножия алтаря, является ещё одним проявлением слепого суеверия того времени.

Евхаристия была особенно эффективным фетишем. Во время преследования, направленного против еретиков рейнских провинций инквизитором Конрадом Марбургским в 1233 году, один осуждённый упорно отказывался гореть, несмотря на все усилия ревностных исполнителей, пока один предусмотрительный священник не принёс освящённую гостию на пылающий костёр. Тотчас чары, защищавшие еретика, были разрушены более сильными чарами, и несчастный вскоре был обращён в пепел.

Собрание этих же еретиков обладало изображением Сатаны, которое давало оракулы; однажды священник вошёл в комнату и вынул из-под одежды дарохранительницу с гостией; в тот же миг Сатана признал себя побеждённым и упал на землю. Вскоре после этого святой Пётр Мученик использовал то же средство, чтобы победить обман одного миланского еретика. По призыву этого человека демон являлся в еретической церкви в облике сияющей Девы, держащей на руках святого Младенца. Это свидетельство в пользу ереси показалось неопровержимым, пока святой Пётр не положил этому конец, представив демону гостию: «Если, — сказал он, — ты действительно Матерь Божья, поклонись здесь своему сыну». После этого демон исчез в вспышке, оставив после себя невыносимое зловоние.

Освящённый хлеб считался народом обладающим магической силой несравненной мощи; ходило много историй о наказаниях, постигших тех, кто хотел использовать его святотатственно. Один священник держал гостию во рту, чтобы воспользоваться ею для победы над добродетелью женщины, в которую был влюблён; он был поражён ужасной галлюцинацией, полагая, что раздулся до такой степени, что не может пройти через дверь; и когда он закопал священный предмет в своём саду, гостия превратилась в маленькое распятие, несущее человека из плоти, который кровоточил. Одна женщина сохранила гостию, которую должна была проглотить, и положила её в свой улей, чтобы остановить эпидемию, разразившуюся среди её пчёл; тотчас благочестивые насекомые построили вокруг неё полную часовню, со стенами, окнами, крышами и колокольней, а внутри алтарь, на который они благоговейно положили гостию. Другая женщина, желая уберечь свою капусту от нашествия гусениц, растёрла гостию в пыль и рассыпала крошки по своим овощам; тотчас она была поражена неизлечимым параличом. Очевидно, эти фетишистские практики рассматривались Церковью неодобрительно; но они были прямым следствием ортодоксального учения. То же было с водой, в которой священник мыл руки после прикосновения к гостии; этой воде приписывались сверхъестественные свойства, но её использование запрещалось как запятнанное колдовством.

Сила этих магических формул не предполагала, повторяю, никакого чувства благоговения у тех, кто ими пользовался. Так, чтобы засвидетельствовать могущество святого Фомы Кентерберийского, рассказывали историю одной дамы, которая взывала к нему при каждом случае и даже научила свою любимую птицу повторять формулу: Sancte Thoma, adjuva me! Однажды сокол схватил её и унёс; но когда птица произнесла свою обычную фразу, сокол упал мёртвым, а птица вернулась невредимой к своей хозяйке. — Поистине, использование талисманов предполагало так мало святости, что дурные священники использовали мессу как средство заклинания и злого умысла, внутренне проклиная своих врагов во время совершения обрядов и веря, что это проклятие повлечёт, так или иначе, гибель намеченного человека. Доходили даже до того, что прибегали к совершению мессы, чтобы сделать более эффективной столь древнюю практику порчи. Когда десять раз служили мессу над восковой фигурой, изображающей врага, верили, что он непременно умрёт в течение десяти дней.

Сама исповедь могла служить магической формулой, чтобы помешать раскрытию преступления. Поскольку демоны, естественно, были осведомлены обо всех совершённых злодеяниях и могли раскрыть их через уста тех, кем они обладали, одержимых часто использовали как детективов в случае подозреваемых лиц. Но когда преступления были исповеданы со всем должным сокрушением, отпущение, данное священником, стирало их навсегда из памяти демона, который тогда отрицал, что знал о них. Это убеждение, знакомое обвиняемым, часто вдохновляло их защиту; ибо даже когда демон раскрыл проступок, виновный мог тотчас пойти на исповедь, затем с уверенностью предстать перед судьёй и бросить ему вызов получить новое разоблачение.

Можно было бы бесконечно умножать эти примеры, но это лишь утомило бы читателя. Тех, что я привёл, вероятно, достаточно, чтобы засвидетельствовать унижение христианства, наложенного на языческую основу и управляемого священническим сословием, недостойность которого теперь известна.

Эта картина, которую я начертал об отношениях Церкви с народом, возможно, покажется сгущённой. Не все папы были Иннокентиями IV и Иоаннами XXII; не все епископы были жестоки и развратны; не все священники имели единственной целью грабить людей и бесчестить женщин. Во многих епископских кафедрах и аббатствах, без сомнения также в тысячах приходов, были прелаты и пастыри, которые искренне старались совершать дело Божье, просвещать омрачённые души своих овец той частицей евангельского света, которую позволяло распространять суеверие эпохи. Однако зло было более заметным, чем добро; смиренные работники оставались незамеченными, тогда как гордость, жестокость, похоть и жадность других оказывали обширное и глубокое влияние. Людям того времени, обладавшим наибольшим суждением и самыми высокими стремлениями, Церковь представлялась такой, как я её описал; и её моральное уродство должно быть перед нашим умом, если мы хотим понять движения, которые тогда волновали христианский мир.

Самый авторитетный свидетель о Церкви XII века, святой Бернард, никогда не переставал осуждать пороки, царившие повсюду. Когда блуд, прелюбодеяние и инцест уже не имели привлекательности для истощённых чувств, спускались ещё ниже по пути разврата. Напрасно — это говорит святой Бернард — города равнины были уничтожены мстительным огнём неба; враг рода человеческого рассеял повсюду их обломки, и их проклятый пепел заразил Церковь. Церковь остаётся бедной, ограбленной и жалкой, всеми покинутой и как бы обескровленной. Её дети не стараются её одеть, но ограбить; они не защищают её, но разрушают; они не обороняют её, но выставляют напоказ; они не наставляют, но проституируют; они не кормят стадо, но режут его и питаются им. Они требуют плату за грехи, но не думают о грешнике. «Кого вы можете мне показать, — восклицает он, — среди епископов, кто не столько старается опустошить карманы своих овец, сколько исцелить их от пороков?» Современник святого Бернарда, Пото из Прума, испускает те же жалобы в 1152 году. «Церковь, — говорит он, — идёт к своей гибели, и ни одна рука не поднимается, чтобы её поддержать; нет ни одного священника, достойного встать как посредник между Богом и людьми и приблизиться к божественному трону, испрашивая благодать свыше».

Легат папы, кардинал Генрих Альбанский, в своём энциклическом письме 1188 года к прелатам Германии не выражается с меньшей энергией. Торжество Князя Тьмы неминуемо из-за развращённости духовенства, его похоти, чревоугодия, презрения к постам; священники совмещают бенефиции, ходят на охоту, разводят соколов, играют, торгуют, ссорятся между собой и, что хуже всего, подают пример невоздержанности, что возбуждает гнев Божий и соблазняет народ.

Пётр Кантор около того же времени описывает Церковь как «наполненную до краёв всяческой мирской нечистотой»; из-за жадности, из-за небрежения своими обязанностями она хуже светского общества, и нет ничего более опасного для неё, чем это констатирование. Жильбер Гемблу выражается аналогичным образом. Большинство прелатов вступают в Церковь не по избранию, но через коррупцию и благосклонность государей; они входят туда не для того, чтобы кормить других, но чтобы быть накормленными; не для того, чтобы служить, но чтобы им служили; не для того, чтобы сеять, но чтобы пожинать; не для того, чтобы трудиться, но чтобы быть праздными; не для того, чтобы защищать овец от волков, но чтобы терзать овец с большей свирепостью, чем сами волки. — Святая Хильдегарда в своих пророчествах принимает сторону народа против духовенства: «Прелаты — похитители церквей; их жадность пожирает всё, к чему прикасается. Их притеснения доводят нас до нищеты и унижают нас, унижая их. Подобает ли, чтобы люди с тонзурой командовали большим числом солдат и располагали большим оружием, чем миряне? Подобает ли, чтобы клирик был солдатом, а солдат клириком? Бог не повелел, чтобы у одного из нас была и туника, и плащ, а другой должен был ходить нагим; но он повелел, чтобы туника была дана одному, а плащ другому. Пусть же миряне владеют плащом для удовлетворения нужд мира; но пусть духовенство имеет тунику, чтобы не нуждаться в необходимом».

Одной из главных целей созыва великого Латеранского собора в 1213 году было желание исправить пороки духовенства. С этой целью было принято много канонов для подавления главных злоупотреблений, но решения собора остались мёртвой буквой. Злоупотребления были слишком глубоко укоренены. Четыре года спустя Гонорий III в энциклике, адресованной всем прелатам христианского мира, говорит, что он ждал до тех пор, чтобы увидеть результаты собора, но что беды Церкви, как ему кажется, скорее увеличиваются, чем уменьшаются. «Служители алтаря, хуже зверей, валяющихся в своём навозе, гордятся своим позором, как в Содоме. Они сеть и бич для верующих. Многие прелаты тратят имущество, доверенное их охране, и разбрасывают на публичных площадях ресурсы святилища; они дают продвижение недостойным, они расточают доходы Церкви в пользу злых и превращают церкви в сборища для использования их семьями. Монахи и монахини сбрасывают иго, разбивают свои цепи и становятся столь же презренными, как навоз. Вот почему ересь процветает. Пусть каждый из вас опояшется мечом и не щадит ни брата, ни ближайшего родственника».

Каков был результат этого язвительного призыва? Мы можем составить себе о нём представление по описанию, которое Роберт Гроссетест, епископ Линкольнский, сделал Церкви в 1250 году в присутствии Иннокентия IV и его кардиналов. Детали излишне приводить; но вывод таков, что духовенство есть скверна для всей земли, что это антихристы и дьяволы, надевшие маску ангелов света, которые превращают дом молитвы в вертеп разбойников. Когда инквизитор Пассау около 1200 года попытался объяснить сопротивление ереси, с которой он напрасно старался справиться, он составил для этой цели список преступлений, распространённых среди духовенства, — список, ужасающий по мелкости деталей, в которых он смакует. Церковь, подобная той, которую он описывает, не могла быть ничем иным, как бичом одновременно политическим, социальным и моральным.

Таковы, по занимающему нас вопросу, свидетельства церковнослужителей. Если теперь хотят узнать, какими глазами духовенство рассматривалось мирянами, мы напомним сначала замечание Гийома де Пюи-Лорана, согласно которому обычно говорили: «Я предпочёл бы быть священником, чем делать то-то и то-то». Правда, священники питали такое же презрение к монахам, ибо Эмери, аббат Аншена, сообщает нам, что клирик никогда не хотел водить компанию с человеком, которого видел в чёрной рясе бенедиктинца. Но священники и монахи были одинаково и вообще ненавидимы народом. Вальтер фон дер Фогельвейде так резюмирует чувства народа о всём церковном сословии, от папы до приходских священников:

«Кафедра Святого Петра занята сегодня так же, как когда она была осквернена колдовством Герберта; последний приготовил себе одному место в аду, тогда как нынешний папа увлекает туда всё христианство. Почему отложены небесные кары? Доколе ты будешь спать, о Господи? Твоё дело затруднено, твоё слово опровергнуто, твой казначей крадёт богатства, которые ты собрал, твои служители воруют и убивают, и волк — пастырь твоего стада».

На другом конце Европы жалобы не менее остры; вот как, после многих других, будет говорить о высоких сановниках Церкви, клириках и монахах трубадур Раймон де Корне, вторя инвективам поэта Вальтера:

«Я вижу, папа изменяет всем своим обязанностям: он хочет обогащаться, он не заботится о бедных, у которых нет доступа к нему. Его цель — копить сокровища, заставлять себе служить, сидеть на тканях, украшенных золотом. Для этого он предаётся торговле как хороший торговец; за красивые звонкие денье он раздаёт епископства людям из своего окружения, а нам посылает сборщиков, снабжённых грамотами для сбора, которые продают нам прощения за хлеб и деньги... Кардиналы, конечно, не лучше; повсюду говорят, что с утра до вечера они ищут только заключения гнусных сделок. Хотите епископство, хотите аббатство? Скорее, принесите им много денег; они дадут вам взамен красную шапку или епископский посох. Если вы не знаете ничего из того, что должен знать священник, — э, какое значение? Учёный или невежда, вы получите большие доходы. Но особенно остерегайтесь быть скупым в своих щедротах, ибо это помешало бы вам преуспеть! Что касается епископов, они не перестают обдирать до живого своих хорошо обеспеченных приходских священников и продавать им грамоты со своей печатью. Бог знает, есть ли основание покончить с этими привычками! И они делают ещё хуже; за деньги они дают тонзуру первому встречному и таким образом наносят ущерб всем, не только нам, которые становимся жертвами этого человека, но и светским судам, которые теряют всякую власть над ним... Скоро, клянусь вам, будет больше клириков и священников, чем пастухов. Каждый падает и подаёт дурные примеры. Эти люди наперебой продают таинства и мессы. Когда они исповедуют добрых мирян, которые не совершили никакой вины, они налагают на них огромные епитимьи; но они остерегаются делать то же для сожительниц священников!... Конечно, судя по внешности, монахи подвергают себя суровым практикам. Но присмотритесь поближе; поистине, они живут вдвое лучше, чем раньше, когда были ещё под кровом своих отцов. Они поступают как нищенствующие, которые под покровом своей рясы обманывают мир и кормятся за его счёт. Вот почему столько нищих и негодяев вступают в Ордена; накануне у них не было хлеба; на следующий день их одеяние приносит им ренты, производит тысячи уловок, которые у них в мешке».

Было неизбежно, чтобы такая религия порождала ересь, чтобы такое духовенство, белое и монашеское, провоцировало мятеж. Чему можно только удивляться, так это тому, что он так долго медлил разразиться и что не был более всеобщим [5].

Глававторая. — Ереси.

Пробуждение умов в XII веке — Народные страсти — Природа ересей — Ереси, враждебные священству — Ничтожность таинств в недостойных руках — Танхельм — Эон де л'Этуаль — Цивилизация Южной Франции — Пьер де Брюи — Генрих Лозаннский — Арнольд Брешианский — Пьер Вальдо и вальденсы — Пассагии, Иозепины, Сисиденты, Рункарии.

Церковь, которую мы видели столь неверной своему идеалу и столь небрежной в своих обязанностях, оказалась почти внезапно под угрозой новых опасностей в самой цитадели своей власти. Как раз в тот момент, когда она только что восторжествовала над своими мирскими соперниками, королями и императором, против неё поднялся новый враг: это было пробуждающееся сознание человечества. Густое невежество X века, пришедшее на смену мимолётному блеску каролингской цивилизации, начало рассеиваться в XI веке перед первыми лучами интеллектуального возрождения. С начала XII века — это движение даёт о себе знать и уже позволяет предвидеть обещание того богатого развития, которое должно было сделать Европу родиной искусства и науки, учёности и высокой культуры. Однако застой человеческого духа не мог прекратиться без того, чтобы одновременно не пробудились сомнение и критика. Когда люди снова начали рассуждать и задавать вопросы, даже о предметах, запретных для их любопытства, невозможно было, чтобы они не признали удручающего контраста между учением Церкви и её делами, глубоких расхождений между религией и ритуалом, между поведением священников и монахов и обетами, которые они дали. Слепое уважение, которое сменявшие друг друга поколения оказывали утверждениям Церкви, начинало в свою очередь колебаться. Такая книга, как «Sic et non» Абеляра, где противоречия традиции и Декреталий безжалостно выставлялись на свет, была не только признаком интеллектуальной тревоги, предвещавшей мятеж, но и плодотворным источником опасностей для будущего, обусловленных пробуждением духа дискуссии. Тщетно по приказу римской курии Грациан старался показать в своей знаменитой «Concordantia discordantium canonum» («Согласование несогласных канонов»), что противоречия могут быть устранены, что каноническое право не является смутной массой правил, изданных для ответа на сиюминутные нужды, но гармоничным сводом духовных законов. Роковое слово было произнесено, и усилия глоссаторов, магистров сентенций, ангельских докторов и бесчисленной толпы схоластических теологов и толкователей канонического права со всеми ресурсами их диалектики не могли вернуть человеческому духу его былую, непоколебимую и безмятежную уверенность в божественном вдохновении Воинствующей Церкви; хотя нападающие были ещё немногочисленны и их атаки перемежались, число защитников и энергия защиты доказывают, что Рим полностью осознавал опасность: дух исследования наконец стряхнул свой долгий сон.

Этот дух получил мощный импульс от Толедской школы, куда отважные студенты отправлялись искать, чтобы пить как из источника, арабскую, греческую и еврейскую науку. Даже среди мрака X века папа Сильвестр II, который ещё назывался Гербертом Орийякским, приобрёл зловещую репутацию колдуна, потому что, как считалось, изучал запретные науки в этом центре интеллектуальной деятельности. Около середины XII века Роберт Ретинский по настоянию Петра Достопочтенного из Клюни на время оставил свои занятия астрономией и геометрией, чтобы перевести Коран и тем самым облегчить своему покровителю опровержение заблуждений ислама. Сочинения Аристотеля и Птолемея, Абубекра, Авиценны и Альфараби, позже Аверроэса были переведены на латынь и переписывались с невероятным рвением во всех христианских странах. Сами крестоносцы привезли с Востока некоторые обломки античной мысли, которые были встречены с не меньшим энтузиазмом. Правда, среди сокровищ, возвращённых в обращение, наибольшее любопытство вызывала судебная астрология и она порождала наибольшее число исследований; но доказательством того, что другие, более достойные внимания предметы не были пренебрежены и что понимали таящиеся в них опасности для ортодоксии, является то, что несколько раз чтение сочинений Аристотеля запрещалось Парижским университетом.

Ещё более угрожающим для Церкви было возрождение римского гражданского права. Было ли это возрождение вызвано или нет обнаружением рукописи Пандект в Амальфи, но рвение, с которым его изучали с середины XII века во всех крупных центрах знания, является неоспоримым историческим фактом. Люди к своему великому изумлению обнаружили, что существует система юриспруденции удивительной простоты и правильности, несоизмеримо превосходящая тяжёлую путаницу канонических законов и особенно варварство феодальных обычаев. Эта система основывала свой авторитет на идее неизменной справедливости, представленной Государем, а не на каноне или декреталии, на словах папы или собора, или даже на Священном Писании. Проницательность святого Бернарда не изменяла ему, когда уже в 1149 году он беспокоился о положении Церкви и жаловался, что суды оглашаются эхом законов Юстиниана, а не законов Божьих. Чтобы полностью понять влияние этого интеллектуального движения на мысли и чувства народа, мы должны представить себе социальное состояние, которое во многих отношениях полностью отличалось от нашего. Дело не только в том, что в цивилизованных странах хорошо устроенные институты сделали людей более послушными законам и обычаям; но распространение образования и умственный прогресс поколений укрепили контроль разума и уменьшили пагубное влияние всего чисто эмоционального и импульсивного. Однако даже в эпохи, близкие к нашей, как во время Французской революции, мы видели, что народ может быть ещё охвачен безумием, что разум может быть свергнут страстью. Это безумие царства Террора даёт довольно точное представление о бурных эмоциях, которым были подвержены — как во благо, так и во зло — народы Средних веков. Отсюда те поразительные контрасты, которые делают этот период истории столь живописным и искупают печальную посредственность его повседневной жизни великолепными взрывами благороднейшего энтузиазма или отвратительными актами дикой жестокости. Ещё мало привыкшая сдерживаться, мужественная сила тех времён проявлялась во всём своём величии, как и во всей своей низости: то вымещая жестокую месть на беззащитных противниках, то предлагая себя с радостью в жертву человечеству. Трепеты исступлённого волнения пробегали от страны к стране, пробуждая народы от их летаргии, чтобы внушить им слепо героические и необдуманные попытки — крестовые походы, которые убелили пески Палестины костями христиан, дикие эксцессы флагеллантов, бродячие и бесцельные походы пастушков. В глубочайшей неизлечимой нищете, угнетавшей массу народа, было постоянное чувство тревоги, убеждение, что Антихрист скоро придёт, что конец мира и Страшный Суд близки. В жалком состоянии общества, раздираемого непрестанными войнами и израненного железными пятами феодализма, простой человек действительно имел основание верить, что царство Антихриста неминуемо; он должен был с радостью приветствовать любую смену режима, которая могла улучшить его положение, но вряд ли могла сделать его хуже. Кроме того, невидимый мир с его таинственными привлекательностями и ужасной притягательностью, которую он оказывал, присутствовал как реальность в уме всех. Люди чувствовали себя непрестанно окружёнными демонами, готовыми поразить их болезнями, опустошить их скудные поля пшеницы или виноградники, обмануть их души и привести к погибели; с другой стороны, каждый чувствовал рядом с собой ангелов и святых помощников, слушающих его молитвы, ходатайствующих за него перед Троном Благодати, к которому он не смел обращаться напрямую. Именно среди столь впечатлительного, столь доступного самым бурным эмоциям, столь суеверного населения, медленно пробуждающегося к заре интеллектуального дня, ортодоксия и ересь, то есть консервативные и прогрессивные силы, должны были вступить в битву, в которой ни одна, ни другая не должна была одержать окончательной победы.