История инквизиции в средние века. Том первый — Происхождение и процедура инквизиции

Это верование было столь распространено среди катаров, что привело их к учению о переселении душ, очень похожему на буддийское, хотя и видоизменённому верой в то, что земная миссия Христа имела целью искупление этих падших духов. Пока душа не становилась достаточно совершенной, чтобы вознестись к своему Творцу, как в Moksha, или поглощении в Брахме у индуса, она должна была претерпевать последовательные существования. Но поскольку душа могла, в искупление своих грехов, быть помещена в низшие животные формы, естественно пришли, как в буддизме и брахманизме, к запрету убивать любое живое существо, кроме рептилий и рыб. Катары, повешенные в Госларе в 1052 году, отказались, даже перед виселицей, убить курицу; в XIII веке это испытание считалось верным средством распознать ересь [7].

В секте было несколько редких философских умов, которые сумели освободиться от этих тщетных умозрений и предвосхитили теории современного рационализма. В глазах этих людей Природа занимала место Сатаны; Бог, создав мир, предоставил управление им Природе, творческой и регулирующей силе всех вещей. Даже производство отдельных видов не является актом божественного Провидения, но следствием хода природы — современник сказал бы: эволюции. Эти натуралисты, как они сами себя называли, отрицали реальность чудес; они объясняли чудеса Евангелий экзегезой, которая была едва ли более неправдоподобной, чем экзегеза ортодоксии, и утверждали, что бесполезно молить Бога о благоприятной погоде, ибо контроль над стихиями принадлежит только природе. Они много писали, и один католический противник признаёт привлекательность их трудов, в частности того, который назывался Perpendiculum scientiarum — отвес науки; он добавляет, что эта книга производила глубокое впечатление на читателей смесью философских идей и удачно выбранных текстов Писания.

Прежде чем осмеять доктрину дуализма, мы должны вспомнить, сколь чувствительные и пылкие души склонны к объяснениям такого рода, потому что они остро ощущают несовершенства человеческой природы, контраст, существующий между ней и идеалом, который они себе представляют. Так, около 1500 года ревностный реформатор Флаций Иллирик очень приблизился к катарическим мифам и породил жаркую полемику, утверждая, что первородный грех не был случайностью, но самой субстанцией человека. Он добавлял, что изначальный образ Бога полностью и безвозвратно исчез в момент Падения, что он превратился в образ Сатаны, как бы через преобразование абсолютного Ничто в абсолютное Зло. Его друзья Музей и Идекс справедливо предупреждали его, что эта теория прямо ведёт к манихейству.

Ортодоксальный аскетизм также очень близок к манихейству своим осуждением плоти, которую он рассматривает как антагониста и врага души. Святой Франциск Ассизский пишет: «Многие люди, когда грешат или терпят какой-либо ущерб, винят своего врага или соседа. Не должно быть так, ибо каждый имеет своего врага в своей власти: это тело, которое есть орудие всякого греха. Блажен слуга, который держит этого врага в плену и остерегается его нападений; когда он поступает так, никакой другой видимый враг не может его достичь». В другом месте святой Франциск заявляет, что его тело — его самый жестокий враг и что он охотно отдал бы его дьяволу.

Согласно доминиканцу Таулеру, главе немецких мистиков XIV века, человек сам по себе есть лишь груда нечистот, существо, рождённое от зла и испорченной материи, достойное лишь внушать ужас; и это мнение полностью разделяли те из учеников Таулера, которые более всего преисполнены милосердия и любви.

Жан-Жак Олье, основатель большой богословской семинарии Сен-Сюльпис, идёт так же далеко, как Манес или Будда, в своём ужасе перед плотью как источником греха. Он выражается так в своём «Катехизисе христианина для внутренней жизни», который, я думаю, до сих пор используется в Сен-Сюльпис: «Я больше не удивляюсь, когда вы говорите, что нужно ненавидеть свою плоть, что должно испытывать ужас перед самим собой и что человек в его нынешнем состоянии должен быть проклят. Поистине, нет такого рода зол и несчастий, которые не должны обрушиться на него из-за его плоти [8]». С подобными доктринами поистине спор о словах — спрашивать, следует ли называть Богом или Сатаной Творца столь гнусного существа, как человек, как венец творения. Конечно, это не может быть благой Бог, Принцип Добра.

В такой вере не было ничего, что могло бы привлечь чувственные души. Она была, в действительности, скорее отталкивающей, и нужно было всё недовольство, вызванное коррупцией и тиранией Церкви, чтобы обеспечить ей столь быстрое распространение. Хотя аскетизм, который она делала законом, был совершенно неосуществим для огромного большинства людей, мораль, которую она преподавала, была поистине достойной восхищения. В общем, её моральные предписания соблюдались, и ортодоксы признавали, со смесью сожаления и стыда, контраст, который в силу этого существовал между еретиками и верующими. Правда, осуждение брака, идея, что отношения мужчины с женщиной столь же греховны, как инцест, все эти преувеличения породили слух, что инцест был одновременно разрешён и практиковался. Рассказывали необычайные истории о ночных оргиях, где свет внезапно гасили, чтобы позволить самую постыдную беспорядочность; рассказывали, что, когда от этих развратов рождался ребёнок, его проводили через огонь, пока он не испускал дух, и тело этого ребёнка служило для изготовления адской гостии, наделённой такой силой, что всякий, кто её принял, был отныне неспособен покинуть секту. Существует большое разнообразие подобных россказней, которые эффективно служили возбуждению народной ярости против еретиков; но не следует забывать, что инквизиторы, то есть люди, лучше всего способные знать правду, всегда признавали, что эти рассказы о разврате были необоснованными выдумками. Я прочитал несколько сотен процедур и приговоров, не найдя в них никакого упоминания об этих эксцессах, кроме нескольких дознаний, проведённых в 1187 году фра Антонио Секко в альпийских долинах. В общем, инквизиторы не тратили время на поиск свидетельств о преступлениях, которые, как они знали, были воображаемыми. ««Если вы их расспросите», — говорит святой Бернард, — ничто не может быть более христианским, чем эти еретики; что касается их беседы, ничто не может быть менее предосудительным, и их дела согласуются с их словами. Что до их морали, они никого не обманывают, никого не притесняют, никого не бьют; их щёки бледны от постов, они не едят хлеба праздности, они питаются трудом своих рук». Это последнее утверждение особенно совершенно верно, ибо катары были по большей части добрыми крестьянами, трудолюбивыми рабочими, которые чувствовали зло вокруг себя и с радостью принимали надежду на перемену. Богословы, которые с ними боролись, называли их невежественными и грубыми, и во Франции их знали под именем Texerant (ткачи), потому что ересь была особенно развита среди этих скромных рабочих, чьи монотонные занятия оставляли им больше, чем другим, времени для размышлений. Впрочем, если толпа катаров была невежественной, у них были опытные богословы для их наставления и богатая популярная литература, которая, к сожалению, погибла целиком, за исключением катарического перевода Нового Завета и краткого ритуала. Их глубокое знание Писания засвидетельствовано Лукой, епископом Туйским, который предупреждает христиан против беседы с катарами, если они не очень сведущи в изучении божественного закона и не способны ответить на аргументы своих противников. Строгая нравственность катаров, насколько мы знаем, никогда не подвергалась сомнению: столетие спустя после святого Бернарда даётся то же свидетельство о добродетели тех, кто подвергался преследованиям во Флоренции в середине XIII века. Формула исповеди, использовавшаяся в собраниях, показывает, с какой строгостью там умели предупреждать или подавлять даже легкомыслие мыслей и слов [9].

Больше всего опасались их духа прозелитизма, который не могла остановить ни одна усталость, ни одна опасность. Европа была изборождена их миссионерами, которые шли повсюду нести слово спасения, до самого подножия костров, где они видели, как привязывают их братьев. Внешне они называли себя католиками и исполняли свои религиозные обязанности с примерным рвением, до того дня, когда, завоевав доверие соседей, могли тайно предпринять их обращение. Они распространяли вдоль дорог небольшие пропагандистские сочинения и не стеснялись призывать на помощь суеверия ортодоксии; так, их сочинения обещали индульгенции тем, кто их прочтёт и пустит в обращение; так же они утверждали, что посланы непосредственно Иисусом Христом и путешествуют на спинах ангелов. Нам говорят, что многие католические священники были развращены чтением этих бумажек, подобранных пастухами, которые приносили их кюре, чтобы те им прочитали. Это даёт печальное представление об интеллекте духовенства того времени. Ещё более предосудительный приём был использован катарами Монкуля во Франции. Они изготовили изображение Девы, уродливое и одноглазое, говоря, что Христос, чтобы показать своё смирение, выбрал своей матерью столь уродливую женщину, затем они начали творить чудеса с помощью этого изображения, притворяясь больными и выздоравливающими благодаря ему; в конце концов оно стало столь знаменитым, что с него сделали много копий, которые были помещены в церквях и часовнях, пока еретики не признались в своём обмане, к великому смущению верующих. Нечто аналогичное было сделано с распятием, у которого отсутствовала верхняя часть, где ноги Христа были скрещены и прикреплены только тремя гвоздями. Этот новый тип был скопирован и стал предметом соблазна в тот день, когда узнали, что он был создан с целью осмеяния. В провинции Леон, как мы увидим далее, были ещё более дерзкие обманы, увенчавшиеся успехом.

Рвение к вере, которое возбуждало до безумия усилия миссионеров, проявлялось также в строгом соблюдении предписаний, данных неофиту при принятии в круг Совершенных. В этом отношении катары были как вальденсы. Инквизиция жаловалась на трудность получить признания от простого credens (верующего), чья крестьянская хитрость обходила ловкость инквизиторов; напротив, легко было обнаружить Совершенных, которые отказывались лгать и приносить клятву. Один член Святого Офиса советует своим коллегам никогда не спрашивать с самого начала у подозреваемого: «Ты действительно катар?» Ибо ответ будет просто: «Да», и больше ничего нельзя будет добиться. Но если увещевать Совершенного именем его Бога сказать всё, что его касается, он расскажет всю свою жизнь без единой лжи. Когда думаешь, что эта откровенность вела на костёр, поистине любопытно констатировать, что инквизитор, кажется, ни на мгновение не догадывается о моральном превосходстве, засвидетельствованном таким образом его жертвами.

Нам трудно составить себе представление о том, что собственно в религии катаров было источником их энтузиазма и рвения к мученичеству; но несомненно, что никакое другое верование не может предъявить более длинный ряд приверженцев, которые искали смерть в самой ужасной форме, plutôt чем согласиться на отступничество. Если бы было верно, что кровь мучеников есть семя Церкви, манихейство было бы сегодня господствующей религией Европы. В первом преследовании, о котором сохранилась память, — орлеанском, около 1017 года, — тринадцать катаров из пятнадцати остались непоколебимы перед лицом зажжённого костра; они отказались отречься, хотя им предлагали прощение, и их твёрдость вызвала изумление зрителей. Когда около 1040 года еретики Монфорте были обнаружены и архиепископ Миланский Эриберто вызвал к себе их главу Джерардо, тот поспешил прийти и сам изложил свои верования, счастливый случаю запечатлеть свою веру, предложив свою жизнь. Катары, сожжённые в Кёльне в 1163 году, произвели глубокое впечатление радостным мужеством, с которым переносили своё ужасное наказание. Пока они агонизировали, рассказывают, что их глава Арнольд, уже наполовину сожжённый, высвободил одну руку и простёр её над своими учениками, сказав с величайшим спокойствием: «Будьте стойки в вашей вере, ибо сегодня вы будете со святым Лаврентием!» Среди этой группы еретиков была молодая девушка удивительной красоты, которая вызвала жалость палачей. Её вытащили из пламени и обещали найти ей мужа или поместить в монастырь. Она сделала вид, что согласна, оставалась спокойной, пока все её товарищи не умерли, затем попросила своих стражей показать ей «соблазнителя душ». Они указали ей на тело Арнольда. Тогда она вырвалась из их объятий и, накинув платье на лицо, бросилась на тлеющие останки своего учителя, чтобы спуститься с ним в Ад, унесённая тем же пламенем. Те, кто около того времени был донесён в Оксфорде, отвергли все предложения прощения, повторяя слова Христа: «Блаженны гонимые за правду, ибо их есть Царство Небесное». Поражённые приговором, приговаривавшим их к медленной и позорной смерти, они весело шли на казнь, предшествуемые своим главой Герардом и распевая: «Блаженны вы, когда люди поносят вас». Во время альбигойского крестового похода, при взятии замка Минерв, крестоносцы предложили своим пленникам альтернативу отречения или костра; нашлось не менее 180 человек, предпочтивших костёр, на что монах, рассказавший нам этот эпизод, спокойно замечает: «Без сомнения, все эти мученики дьявола перешли от временного пламени к пламени вечному». Опытный инквизитор XIV века говорит, что катары, когда они не обращались искренне в руки Святого Офиса, всегда были готовы умереть за свою веру, в отличие от вальденсов, которые не отступали перед притворными обращениями, чтобы спастись. Православные писатели тщательно уверяют нас, что упорное рвение этих несчастных не имело ничего общего с стойкостью христианских мучеников, но было просто жестокосердием, внушённым Сатаной; император Фридрих II вменяет им в преступление упорство, которое мешает выжившим быть испуганными или исправленными ужасом наказаний, наложенных на виновных [10].

Было вполне естественно, что этих манихеев обвиняли в поклонении Дьяволу. Людям, привыкшим к обычным практикам ортодоксии, к покупке всего, чего они могли желать, молитвами, деньгами или благочестивыми делами, казалось необходимым, чтобы манихеи, считавшие все материальные вещи делом Сатаны, взывали к нему ради временных выгод. Так, земледелец не мог просить у Бога обильного урожая, но должен был испрашивать эту милость у Дьявола, который для него был создателем пшеницы. Существовала, правда, секта так называемых люцифериан, которые, как считалось, поклонялись Сатане, считая его братом Бога, несправедливо изгнанным с неба и распределителем земных благ; но эти сектанты, как мы увидим далее, были связаны с Братьями Свободного Духа, которые, вероятно, сами происходили от ортлибенцев; нет никаких доказательств, что катары когда-либо колебались в своём доверии к Иисусу Христу или стремились к иному благу, кроме соединения с Богом.

Таково было верование, быстрое распространение которого по югу Европы наполнило Церковь вполне оправданным ужасом. Каким бы ужасом ни внушали нам средства, использованные для борьбы с ним, какую бы жалость мы ни должны были испытывать к тем, кто умер жертвой своих убеждений, мы без колебаний признаём, что в этих обстоятельствах дело ортодоксии было не чем иным, как делом цивилизации и прогресса. Если бы катаризм стал господствующим или даже просто равным католичеству, нет сомнения, что его влияние было бы пагубным. Аскетизм, который он исповедовал в отношении отношений между полами, неизбежно привёл бы, если бы стал всеобщим, к вымиранию вида; и поскольку этот результат подразумевает явную абсурдность, вероятно, брак был бы заменён свободными союзами, влекущими за собой разрушение идеи семьи, прежде чем согласиться на исчезновение человеческого рода и возвращение всех изгнанных душ к их Творцу. Осуждая видимую вселенную и материю в целом как дела Сатаны, катаризм делал грехом всякое усилие к материальному улучшению положения людей. Так, если бы это верование завербовало большинство верующих, оно имело бы следствием возвращение Европы к дикости первобытных времён. Оно было не только мятежом против Церкви, но отречением человека перед природой. Такое предприятие было осуждено с самого начала, и нам трудно понять, как оно могло сохраняться так долго, так упорно, даже перед лицом Церкви, которая дала так много поводов для ненависти и презрения. Без сомнения, экзальтация, вызванная преследованием, могла способствовать сохранению катаризма среди энтузиастов и недовольных; но следует повторять, что если бы он восторжествовал, сохранив свою первоначальную чистоту, он наверняка погиб бы от одного лишь действия своих фундаментальных ошибок. Кроме того, из него вышел бы священнический класс, не менее привилегированный, чем католическое духовенство, и этот класс не замедлил бы испытать развращающее действие человеческих амбиций, неиссякаемого источника несправедливости и угнетения.

Почва была, вероятно, подготовлена местным и частичным пережитком древнего манихейства. В 563 году собор в Браге в Испании счёл необходимым провозгласить анафему манихейским догматам в серии из семнадцати канонов. В первой части IX века, когда посвящали епископа на субурбикарную кафедру, ему напоминали папское предупреждение не допускать африканцев в ордена, поскольку опыт показал, что многие из них были манихеями. Муратори напечатал анафему на латыни, направленную против манихейских доктрин, которая восходит примерно к 800 году и доказывает, что в то время они ещё преследовались на Западе. Около 970 года, как мы сказали, Иоанн Цимисхий переселил павликиан во Фракию, откуда они очень быстро распространились по Балканскому полуострову. Когда крестоносцы под предводительством Боэмунда Тарентского прибыли в Македонию (1097), они узнали, что город Пелагония полностью населён еретиками; они остановились тогда в своём паломничестве в Святую Землю достаточно надолго, чтобы взять город, сровнять его с землёй и перебить всех его жителей. В Далмации павликиане основали порт Дугуния (Трау), который стал местом одной из их главных епископских кафедр; во времена Иннокентия III мы находим их в большом числе во всех славянских странах полуострова, обращающими множество жителей и причиняющими папе серьёзные заботы. Даже когда катары стали очень многочисленны в Западной Европе, они не забывали, что главный штаб их секты находится на правом берегу Адриатики. Именно там родилась под влиянием богомилов та форма дуализма, известная как конкоррезанизм; именно к епископам этого региона катары охотно представляли богословские трудности, возникавшие среди них.

Очень скоро после утверждения манихеев в Болгарии влияние их миссионеров стало ощущаться на Западе. Правда, у нас об этом времени лишь довольно скудные документы, и нам часто приходится довольствоваться случайным указанием. Но когда мы видим, что Герберт Орийякский, избранный архиепископом Реймским в 991 году, был обязан заявить в исповедании веры, что Сатана зол по своей собственной воле, что Ветхий и Новый Завет имеют равный авторитет, что брак и употребление мяса разрешены, мы вправе заключить, что павликианские доктрины уже проникли на север вплоть до Шампани. По-видимому, в этой стране действительно был очень древний центр катаризма, ибо в 1000 году крестьянин по имени Леутард из деревни Верту был уличен в преподавании антисакердотальных доктрин, явно манихейского происхождения; добавляют, что он утопился в колодце после того, как его аргументы были опровергнуты епископом Либурнием. Замок Мон-Вимер в окрестностях Верту долго считался центром ереси. Около того же времени мы находим смутное свидетельство о некоем грамматике из Равенны по имени Вильгард, который, вдохновлённый демонами в образе Вергилия, Горация и Ювенала, утверждал, что делает латинских поэтов непогрешимыми проводниками, и учил многому противному вере. Его ересь была, вероятно, манихейской; это не могло быть просто слепым культом классических авторов, ибо этот век был слишком невежественным, чтобы такой культ мог стать популярным; однако мы узнаём, что у Вильгарда было много учеников во всех городах Италии и что после осуждения их учителя Петром, архиепископом Равеннским, они были сожжены или перебиты. Та же ересь распространилась на Сардинию и Испанию, где была подавлена с чрезвычайной строгостью.

Вскоре после этого катары появились в Аквитании, где обратили много прозелитов. Оттуда ересь тайно распространилась по Южной Франции. Её обнаружили даже в Орлеане в 1017 году при обстоятельствах, привлёкших всеобщее внимание. Зараза была занесена туда женщиной, прибывшей из Италии, которая обратила нескольких видных членов местного духовенства. В своём рвении неофитов они отправили эмиссаров за границу, и эта неосторожность их выдала. При первом известии об этих событиях король Роберт Благочестивый поспешил в Орлеан с королевой Констанцией и созвал собор епископов для обсуждения принимаемых мер. Еретики, допрошенные, исповедали свою веру и заявили, что готовы умереть, plutôt чем отречься от неё. Народное чувство было так сильно возбуждено против них, что Роберт поставил королеву у дверей церкви, где происходило собрание, чтобы помешать тому, чтобы еретики были растерзаны толпой в момент, когда их введут; но Констанция разделяла ярость своих подданных и, когда обвиняемых вели, ударила палкой одного из них, который был её исповедником, и выбила ему глаз. Еретиков вывели за городские стены и там, у подножия зажжённого костра, предложили им отречься; они предпочли умереть, и их мужественный конец изумил всех присутствующих. Тех, кого они обратили, разыскали и безжалостно сожгли. В 1203 году был обнаружен новый очаг ереси в Льеже; но эти сектанты были менее упорны и получили прощение после отречения.

Около того же времени мы находим других в Ломбардии, в замке Монфорте близ Асти, которых безжалостно преследовали соседние сеньоры и епископы и сжигали повсюду, где удавалось их схватить. Около 1010 года Эриберто, архиепископ Миланский, во время поездки по своей провинции прибыл в Асти и, услышав об этих еретиках, пожелал их увидеть. Они пришли без колебаний, включая их учителя Джерардо и графиню Монфорте, которая присоединилась к их секте; все смело исповедали свою веру и были приведены в Милан Эриберто, который надеялся их обратить. Напротив, они старались распространять свою ересь среди толпы, приходившей смотреть на них в тюрьме, пока разъярённая чернь, против воли архиепископа, не вытащила их из темницы и не дала им выбор между крестом и костром. Немногие уступили, но большинство, закрыв лица руками, бросились в пламя. В 1045 году мы видим их в Ульоне; епископ Роже обратился к епископу Льежскому Вазону, спрашивая, что ему делать и не следует ли призвать светскую руку, чтобы помешать закваске ереси испортить весь народ; на что добрый Вазон ответил, что их следует предоставить Богу, «ибо те, кого мир считает сегодня плевелами, могут быть, когда придёт жатва, собраны Богом с пшеницей». «Те, кого мы считаем врагами Бога, — добавлял он, — могут быть поставлены им выше нас на небесах». Вазон слышал, действительно, что еретики обычно выдаются своей бледностью и что, вообразив, будто всякий бледный человек должен быть еретиком, судебные чиновники уже предали смерти множество добрых католиков. Этот опыт делал его осторожным на будущее.

Уже в 1052 году ересь достигла Германии, где благочестивый император Генрих Чёрный велел повесить множество еретиков в Госларе. В течение остального века мы мало о них слышим, хотя о них упоминается в Тулузе в 1050 году и в Безье в 1062 году; около 1200 года мы узнаём, что ересь заразила всю епархию Ажена[11].

В XII веке зло продолжало развиваться на севере Франции. Граф Жан Суассонский считался покровителем еретиков; несмотря на это, епископ Суассонский Лизиард захватил нескольких и первым подал пример того, что должно было стать почти правилом, — использование ордалий для определения виновности еретиков. Один из обвиняемых, брошенный в воду, которая была заклята, всплыл на поверхность; епископ, сильно смущённый, держал всех в тюрьме, пока сам не отправился на собор в Бове в 1114 году, чтобы посоветоваться с другими епископами. Но толпа не разделяла щепетильности прелата. Боясь упустить свою добычу, она ворвалась в тюрьму и сожгла всех обвиняемых в отсутствие епископа; проявление благочестивого рвения, которое хронист передаёт с похвалой.

Около того же времени новый очаг катаризма был обнаружен во Фландрии. Ересиарх, вызванный к епископу Камбрейскому, не пытался скрыть своё преступление; его заперли в хижине, которую подожгли, и он умер молясь. В этом случае толпа, должно быть, была скорее благосклонна к осуждённому, ибо позволила его друзьям собрать его останки, и тогда заметили, что у него много сторонников, в частности среди ткачей. Когда около того же времени мы видим папу Пасхалия II, предупреждающего епископа Констанцского, что обращённых еретиков следует принимать дружелюбно, мы заключаем, что катаризм уже проник даже в Гельвецию.