История инквизиции в средние века. Том первый — Происхождение и процедура инквизиции

Примечательный факт, предвещающий новую форму, которую должна была принять современная цивилизация, состоит в том, что ереси, которым предстояло потрясти Церковь до самых её оснований, не были, как прежде, простыми спекулятивными тонкостями, выдвинутыми учёными теологами в ходе эволюции формирующегося христианского учения. Нам не придётся здесь изучать таких людей, как Арий или Присциллиан, как Несторий или Евтихий, учёных и прелатов, наполнивших Церковь шумом своих учёных споров. Иерархическая организация была слишком совершенной, теологический догмат слишком прочно окаменевшим, чтобы такие дискуссии были ещё возможны; и если некоторые схоласты отклонялись или казались отклоняющимися от ортодоксии, как Беренгарий Турский, Абеляр, Жильбер Порретанский, Пьер Ломбардский, Фолькмар фон Триеффенштейн, их личные мнения быстро подавлялись под тяжестью тяжёлой машины, пружины которой приводила в действие Церковь. Следует добавить, что за редкими исключениями не правящие классы давали повод для ереси. Со времён Римской империи Церковь и Государство заключили союз, чтобы держать народ в подчинении; какими бы мотивами ни руководствовались такие государи, как Иоанн Английский или император Фридрих II, отвергая церковные притязания, они никогда не осмеливались денонсировать договор, на котором покоились их собственные прерогативы. Как правило, ересь должна была предварительно распространиться во всей массе народа, прежде чем люди благородного происхождения соглашались принять в ней участие: это мы увидим в Лангедоке и Ломбардии. Удары, которые действительно поставили под угрозу иерархию Церкви, были нанесены ей темными людьми, работавшими среди бедных и угнетённых, которые в своей нищете и унижении чувствовали, что Церковь изменила своей миссии, либо из-за легкомыслия своих служителей, либо вследствие своих ошибок в доктрине. Подобно тому как Христос когда-то обращался к потерянным овцам Израиля, пренебрегаемым и презираемым раввинами, ересиархи находили своих новобранцев среди вечных жертв феодального общества.

Ереси, к которым они должны были прислушаться, естественно делятся на два класса: с одной стороны, сектанты, которые твёрдо держатся всех существенных пунктов христианства, но добавляют к ним отвращение к священству, что является их главным тезисом; с другой — манихеи.

Просматривая перипетии этих доктрин, не следует забывать, что источники наших знаний всегда или почти всегда — сочинения противников ереси. За исключением нескольких небольших вальденских трактатов и одного-единственного ритуала катаров, литература еретиков погибла целиком. Мы вынуждены узнавать их мнения из опровержений, которым они подвергались, тогда как эти опровержения имели целью возбудить народную ненависть против еретиков; мы узнаём историю их борьбы и их гибели только от тех, кто истреблял их без пощады. Я не скажу ни слова в их похвалу, которое не основывалось бы на признаниях или на самих обвинениях их врагов, и если я отвергаю некоторые клеветы, которыми их осыпали, то потому, что преувеличение, сознательное или бессознательное, здесь столь очевидно, что невозможно приписать подобным утверждениям какую-либо историческую ценность. В общем, позволительно a priori питать некоторое уважение к людям, которые показали себя готовыми подвергнуться преследованиям и смотреть в лицо смерти за то, что они считали истиной. Я добавляю, что в состоянии коррупции, в котором тогда находилась Церковь, недопустимо, что бы ни говорили ортодоксальные полемисты, чтобы люди выходили из Церкви под угрозой ужасных репрессий просто для того, чтобы иметь возможность свободно удовлетворять свои беспорядочные аппетиты.

Фактически, как мы уже видели, высшие авторитеты Церкви сами признавали, что её скандалы были причиной, если не оправданием ереси. Инквизитор, энергично способствовавший её подавлению, перечисляет среди причин её успеха порочную жизнь клириков, их невежество, ошибки и легкомыслие их проповеди, их презрение к таинствам и ненависть, которую они обычно внушали верующим. Другой уверяет нас, что излюбленные аргументы еретиков черпались из гордости, жадности, распущенности клириков и прелатов. Всё это, говорит Лука, епископ Туйский, добросовестно трудившийся над опровержением ереси, ещё преувеличивалось лживыми историями о чудесах, которые выставляли в неблагоприятном свете обряды Церкви и слабости её служителей; но если это было так, то эти истории о чудесах были совершенно излишни, ибо еретики не могли изобрести ничего более позорного для Церкви, чем действительность, как она засвидетельствована самими поборниками Церкви.

Мало полемистов, поистине, были способны на откровенность учёного автора, чей трактат ходит под именем Петра Пилихдорфского. Отвечая на аргументы еретиков, обвинявших католических священников в том, что они распутники, ростовщики, пьяницы, игроки и фальсификаторы, он смело восклицает: «Ну и что? Они всё равно остаются священниками, и худший из священников всё же лучше лучшего из мирян. Разве Иуда Искариот, будучи апостолом, не был лучше Нафанаила, хотя и был менее честен?» Инквизитор-трубадур Изарн лишь выражал общепризнанную истину, говоря, что ни один верующий не мог быть обращён в ересь катаров и вальденсов, если рядом с ним был хороший пастырь.

Антисакердотальные ереси были направлены против злоупотреблений как в доктрине, так и в практике, посредством которых духовенство стремилось установить своё господство над душами. Общим для всех них был принцип, возобновлённый от донатизма, что таинства оскверняются нечистыми руками, так что священник, живущий в состоянии смертного греха, неспособен преподавать таинства. Учитывая общую мораль тогдашнего духовенства, этот принцип равнялся исключению огромного большинства священников, и он составлял в руках еретиков тем более грозное оружие, что Святой Престол, казалось, воспользовался им в своей борьбе против брака клириков. В 1059 году Римский синод по побуждению папы Николая II принял канон, запрещающий верующим присутствовать на мессах, совершаемых священниками, известными тем, что содержат жену или сожительницу. Это равнялось приглашению паствы судить своих пастырей. Этот канон оставался почти мёртвой буквой в течение пятнадцати лет; но в 1071 году папа Григорий VII возобновил его и ввёл в действие. Результатом стала ужасная путаница, ибо целомудренные священники были редким исключением. Борьба, завязавшаяся по этому поводу, была столь яростной, что в 1077 году в Камбре женатые или сожительствующие священники сожгли заживо несчастного, твёрдо защищавшего ортодоксию папских рескриптов. Приказы Григория были ещё раз подтверждены Иннокентием II на Реймском соборе в 1131 году и на Латеранском соборе в 1139 году; Грациан ввёл их в каноническое право, где они сохраняются и сегодня. Хотя Урбан II старался установить, что это простой вопрос дисциплины и что сила таинств остаётся целой в руках самых виновных священников, было трудно, чтобы народный ум склонился перед столь тонким различием. Разумеется, учёный богослов, как Герох Райхерсбергский, мог заявить, что он не обращает больше внимания на мессы священников, живущих в сожительстве, чем на мессы, сказанные язычниками, и оставаться при этом безупречным в своей ортодоксии; но для умов, менее твёрдых в вере, этот вопрос представлял неразрешимые трудности. Альберо, священник из Мерке близ Кёльна, учивший некоторое время спустя, что освящение гостии нечистыми руками несовершенно, был вынужден отречься перед лицом единодушного свидетельства Отцов Церкви, державшихся противоположного мнения; но он прибег к теории, что подобные таинства могут быть полезны тем, кто к ним приступает, не зная о порочности совершающего, тогда как, с другой стороны, они бесполезны для мёртвых и для тех, кто знает о недостойности священника. Это было также еретическим. Альберо даже предлагал доказать ортодоксию своего учения, подвергнувшись испытанию огнём; но это предложение отвергли, ссылаясь, не без видимости основания, на то, что колдовство могло бы таким образом обеспечить торжество ложных доктрин.

Этот вопрос продолжал волновать Церковь, пока около 1230 года Григорий IX не решил положить ему конец, постановив: 1) что всякий священник в состоянии смертного греха отстранён, что касается его лично, до тех пор, пока не раскается и не получит отпущения; 2) что совершаемые им службы действительны, поскольку он не отстранён в том, что касается других, если только его грех не является общеизвестным через исповедь или судебный приговор или через столь полную очевидность, что всякое сомнение невозможно. — Было, естественно, недопустимо, чтобы Церковь ставила силу таинства в зависимость от достоинства служителя; но тонкие различия, на которых остановился Григорий IX, доказывают, насколько этот вопрос волновал души верующих и с какой лёгкостью еретики могли прийти к мысли, что пресуществление не совершается в руках плохих священников. Даже абстрагируясь от приказов Григория и Иннокентия, о которых мы говорили выше, для благочестивых и мыслящих душ существовала фатально удручающая несовместимость между страшными полномочиями, доверенными Церковью своим служителям, и преступлениями всякого рода, бесчестившими большинство из них. Неизбежно заблуждение, если это было заблуждение, должно было быть упорным. Мы находим его ещё преподаваемым в 1396 году Жаном де Варенном, священником из Реймской области, который был вынужден отречься. Альфонс Спина заявлял в 1458 году, что это заблуждение было общим для вальденсов, виклиффитов и гуситов (1).

Здесь можно вспомнить некоторые из антисакердотальных ересей более ранней даты, которые, хотя и носили местный и временный характер, показывают, насколько простой народ был склонен к мятежу против Церкви, какой заразительный энтузиазм мог пробудить вождь, достаточно смелый, чтобы стать выразителем чувств тревоги и недовольства, которые преобладали. Около 1108 года на островах Зеландии появился проповедник по имени Танхельм, который, по-видимому, был монахом-отступником, гибким и ловким спорщиком. Он учил, что все иерархические достоинства ничтожны, от папского до самого скромного клирика, что евхаристия оскверняется недостойными руками и что десятины не должны платиться. Народ жадно его слушал. Наполнив Фландрию своей ересью, он нашёл в Антверпене подходящий центр влияния. Хотя этот город был уже многолюдным и богатым благодаря торговле, он имел лишь одного священника, который, всецело занятый кровосмесительной связью с одной из своих родственниц, не имел ни вкуса, ни досуга для своих обязанностей. Население, лишённое таким образом ортодоксального наставления, было предназначенной добычей для искусителя; оно последовало за Танхельмом и выказывало ему такое почитание, что вода, в которой он мылся, сохранялась и раздавалась как реликвия. Он легко собрал небольшую армию в 3000 человек, во главе которой распространил своё господство на страну; ни герцог, ни епископ не смели ему противостоять. Можно отвергнуть как выдумки испуганных священников некоторые истории, ходившие о нём, например, что он утверждал, будто он Бог и равен Иисусу Христу, что он отпраздновал свой брак с Девой Марией и т. д. Впрочем, Танхельм не мог считать самого себя еретиком, ибо мы находим его посещающим Рим с некоторыми из своих сторонников с намерением добиться, чтобы обширная Утрехтская епархия была разделена и часть её передана епископству Теруан. По возвращении из Рима в 1112 году, когда он проезжал через Кёльн, его и его друзей бросил в тюрьму архиепископ, созвавший в следующем году собор для их суда. Некоторые спаслись, подвергнувшись испытанию водой, другие сумели бежать. Трое из последних были снова схвачены и сожжены заживо в Бонне, предпочтя ужасную смерть отречению, которого от них требовали. Сам Танхельм сумел невредимым добраться до Брюгге. Однако анафема, которой он был предан, подорвала его кредит, и духовенство Брюгге без труда добилось его изгнания из города. Антверпен оставался ему верен; он продолжал там своё апостольство до 1115 года. В то время, когда он находился в лодке с несколькими друзьями, ревностный священник благочестиво ударил его по голове и отправил его душу присоединиться к душе Сатаны, его господина. Но это убийство не уничтожило последствий его учения, и основанная им ересь продолжала процветать. Тщетно епископ назначил двенадцать викариев единственному священнику Сен-Мишеля в Антверпене; основная масса народа вернулась к ортодоксии только в 1120 году, когда святой Норберт, пылкий аскет, основавший орден премонстрантов, взял на себя заботу о городе и снова евангелизировал его со всем пылом своего красноречия. Святой Норберт построил новые церкви и поместил туда учеников, столь же ревностных, как он сам; самые упорные из старых еретиков не могли отказать в повиновении пастырям, чьё слово и пример равно свидетельствовали об их любви к столь долго пренебрегаемому населению. Освящённые гостии, которые были спрятаны по углам в течение пятнадцати лет, были возвращены в церкви раскаявшимися верующими, и ересь исчезла, не оставив следов.

Вскоре после этого довольно похожая ересь была распространена в Бретани Эоном де л'Этуаль; но на этот раз ересиарх был несомненно безумен. Родившись в знатной семье, он приобрёл репутацию святости, живя отшельником в уединении, когда однажды, поражённый словами из коллекты: Per EUM qui venturus est judicare vivos et mortuos, он вообразил, что он Сын Божий. Вскоре, поскольку безумие заразительно, за ним последовала толпа поклонников, с помощью которых он начал грабить церкви их дурно нажитыми сокровищами и раздавать их бедным. Ересь стала достаточно грозной, чтобы кардинал-легат Альберик Остийский счёл необходимым проповедовать против неё в Нанте в 1145 году и чтобы Гуго, архиепископ Руанский, сделал её предметом скучной полемики. Самым убедительным аргументом была отправка отряда войск против еретиков, многие из которых, упорно отказываясь отречься, были сожжены заживо в Але. Эон удалился на время в Аквитанию; но в 1148 году они имеют дерзость появиться в Шампани. Самсон, архиепископ Реймский, велел схватить его вместе с товарищами и привёл его к Евгению III на Руанский собор. Там он дал столь явные доказательства своего безумия, что его милосердно передали на попечение Сугерия, аббата Сен-Дени, где он вскоре умер. Среди его учеников было много тех, кто продолжал верить в него и чьё упорство было наказано костром.

Ереси, которые около того же времени пустили корни на юге Франции, где социальные условия были особенно благоприятны для их распространения, оказались гораздо более долговечными и грозными для Церкви. Население этой страны полностью отличалось от населения Севера. На лигурской и иберийской этнической основе греки, финикийцы, римляне и готы отложили последовательные слои, а франкские захватчики V века никогда там прочно не утвердились. Арабские элементы сами не отсутствовали в этой своеобразной смеси рас, которая делала гражданина Нарбонна и Марселя чем-то столь отличным от парижанина — столь же отличным, как язык ок от языка ойль. — Феодальная связь, соединявшая графа Тулузского, или маркиза Прованского, или герцога Аквитанского с королём Парижским или с Императором, была очень слабой связью. Когда феод Аквитании был принесён Элеонорой Генриху II, соперничающие притязания Англии и Франции сохранили независимость крупных феодалов юга, породив таким образом соперничество, все последствия которого проявятся в альбигойских крестовых походах.

Контраст цивилизаций был столь же заметен, как и контраст рас. Нигде в Европе высокая культура и роскошь не сделали таких успехов, как на юге Франции. Рыцарство и поэзия усердно культивировались дворянами, и даже в городах, которые уже приобрели значительную долю свободы и обогатились торговлей, горожане могли похвастаться уровнем образования и просвещения, равного которому не было elsewhere, по крайней мере к востоку от Пиренеев. Ни в одной стране Европы духовенство не было более небрежным в своих обязанностях и более презираемым народом. Прелаты и дворяне имели довольно шаткие религиозные убеждения, так что повсюду царила относительная свобода в вопросах веры. Ни в одной другой стране христианского мира еврей не обладал столькими привилегиями. Он имел то же право, что и христианин, владеть землёй на правах свободного аллода; он допускался к государственным должностям, и его административные способности делали его востребованным в этом качестве как прелатами, так и дворянами; его синагоги процветали, и еврейская школа Нарбонна была знаменита во всём Израиле. В подобных условиях те, кто сохранял религиозные убеждения, лишь очень слабо сдерживались либо окружающими предрассудками, либо страхом преследования в своём желании критиковать пороки Церкви или искать что-то, что лучше отвечало бы их чаяниям [1].

Именно среди населения, таким образом расположенного к её принятию, первая антисакердотальная ересь была проповедана в Валлонизе около 1100 года Пьером де Брюи, уроженцем епархии Эмбрён. Прелаты Эмбрёна, Гапа и Ди тщетно старались остановить успехи зла; они в конце концов обратились к королю, и Пьер, изгнанный из страны, укрылся в Гаскони. В течение двадцати лет он продолжал там открыто проповедовать со значительным успехом; рассказывают, что однажды, чтобы засвидетельствовать своё презрение к предметам, почитаемым священниками, он велел сложить в кучу множество освящённых крестов, поджёг их и сварил мясо на этом костре. Со временем, однако, преследование возобновилось, и Пьер, взятый в плен в 1120 году, был сожжён заживо в Сен-Жиле.

Его учение было просто антисакердотальным; это было в некоторой мере возрождение заблуждений Клода Туринского. Крещение детей, говорил он, бесполезно, ибо вера другого не может быть полезна индивиду, который не может извлечь пользы из своей собственной веры, — положение в высшей степени опасное и влекущее за собой неисчислимые последствия. По той же причине приношения, милостыни, мессы, молитвы и другие добрые дела, совершаемые за умерших, совершенно излишни, ибо каждый будет судим по своим заслугам. Церкви бесполезны и должны быть разрушены, ибо христианская молитва не нуждается в освящённых местах; Бог слушает тех, кто достоин, взывают ли к нему в церкви или в таверне, в храме или на рынке, перед алтарём или перед хлевом. Церковь Божья состоит не во множестве нагромождённых камней, но в собрании и добром согласии верующих. Что касается креста, нелепо обращать молитвы к неодушевлённому предмету, и лучше уничтожить эти эмблемы, напоминающие о жестоком мучении Иисуса. Самым тяжким заблуждением Пьера было осуждение евхаристии. В то время догмат о пресуществлении ещё не был непреложно закреплён в уме всех верующих, и Пьер де Брюи пошёл в этом отношении дальше Беренгария Турского: «О народы! — восклицал он, — не верьте епископам, священникам и клирикам, которые в этом, как и в другом, стараются вас обмануть относительно служения алтаря, когда они ложно утверждают, что творят тело Христово и дают вам его для спасения ваших душ. Очевидно, что они лгут, ибо тело Христово было создано только однажды самим Христом на Тайной вечере, предшествовавшей Страстям, и было дано только однажды его ученикам. С тех пор оно больше никогда не было создано, никогда не было дано».

С таким человеком не было другого аргумента, кроме костра. Но и это не уничтожило ересь. Петробрусиане продолжали, открыто или тайно, распространять его учения, и пять или шесть лет после его смерти Пётр Достопочтенный, аббат Клюни, всё ещё считал эту ересь столь грозной, что противопоставил ей трактат, которому мы обязаны тем немногим, что о ней знаем. Этот трактат посвящён епископам Эмбрёна, Арля, Ди и Гапа, которых призывают умножить усилия для подавления этих заблуждений, в случае необходимости прибегнув к оружию светской власти. Пьера заменил ещё более грозный ересиарх. Начало Генриха, монаха Лозаннского, известно плохо; он покинул монастырь этого города при обстоятельствах, которые позже были поставлены ему в вину святым Бернардом, но которые вполне могли быть лишь первым кипением того духа реформы, жертвой которого он в конце концов стал. Затем мы находим его в Мане, возможно, уже в 1116 году. Там его аскезы снискали ему почитание народа, и он воспользовался этим, чтобы напасть на духовенство. Доктрины, которые он исповедовал в то время, нам плохо известны, но мы знаем, что он отвергал призывание святых и что, с другой стороны, действие его красноречия было таково, что женщины, воспламенённые его словом, оставляли свои драгоценности и роскошные одежды, что молодые люди женились на куртизанках, чтобы их спасти. Проповедуя таким образом аскетизм и милосердие, Генрих с такой резкостью бичевал пороки Церкви, что духовенство всей епархии было бы уничтожено без деятельной защиты дворян. Знаменитый Гильдеберт, епископ Манский, отсутствовал в Риме, когда Генрих начал свои проповеди; по возвращении он опроверг ересь в публичном споре и заставил Генриха уйти, но не смог его наказать. Он появился затем в Пуатье и Бордо; затем мы теряем его из виду, пока не находим пленником архиепископа Арльского, который привёл его к Иннокентию II на Пизанский собор в 1134 году. Там он был изобличён в ереси и приговорён к тюрьме. Некоторое время спустя его освободили и отправили в его монастырь, откуда он снова вышел с намерением вступить в строгий цистерцианский орден Клерво. Мы не знаем, по какой причине он возобновил свою миссию ересиарха, но мы встречаем его снова, ещё более дерзким, чем прежде, воспринявшим по существу принципы петробрусиан, отвергающим евхаристию, отказывающим во всяком уважении духовенству, осуждающим десятины, приношения и все другие источники церковных доходов, заявляющим наконец, что не следует молиться в церквях.

Сценой его деятельности был юг Франции, где ещё не остывший пепел петробрусианства был готов снова вспыхнуть. Его успех был огромен. Святой Бернард в 1147 году описывает в отчаянных словах состояние католичества в обширных владениях графа Тулузского: «Церкви без верующих, верующие без священников, священники без должного уважения к ним и христиане без Христа. Церкви рассматриваются как синагоги, святилище Господне больше не почитается; таинства больше не считаются священными; праздники без торжественности; люди умирают в своих грехах, и их души устремляются к страшному судилищу, не очищенные покаянием и не укреплённые святым причастием. Младенцы Христовы исключены из жизни, ибо им отказывают в крещении. Голос одного еретика заставляет умолкнуть все те голоса апостолов и пророков, которые объединились, чтобы созвать все народы в Церковь Христову».

Прелаты юга Франции, бессильные остановить успехи ереси, молили о помощи. Но дворяне не хотели им помогать, ибо, как и народ, они ненавидели духовенство и были рады, что учения Генриха дают им предлог грабить и притеснять Церковь. Легат папы Альберик был призван и добился от святого Бернарда, чтобы тот сопровождал его вместе с Жоффруа, епископом Шартрским, и другими выдающимися людьми. Хотя святой Бернард был болен, близость гибели Церкви пробудила всё его рвение, и он без колебаний взялся за миссию. Состояние народного мнения и смелость, с которой оно выражалось, ясно проявились при приёме легата в Альби; жители вышли ему навстречу в знак осмеяния с ослами и барабанами, и когда он созвал их, чтобы они услышали мессу, на его призыв явились едва ли тридцать человек. Однако, если верить рассказам его учеников, успех святого Бернарда был prodigieux. Его репутация, опередившая его, ещё более возросла благодаря ежедневным чудесам, которые ему приписывали, не менее чем его увлекательному красноречию и ловкости его диалектики. Толпы людей теснились, чтобы его услышать, и уходили обращёнными. Святой Бернард прибыл в Альби через два дня после жалкой неудачи легата, и собор едва вместил толпу, которая там собралась. Заканчивая свою проповедь, он обратился к ним с такими словами: «Покайтесь, все вы, кто был заражён. Вернитесь к Церкви, и чтобы мы знали, кто из вас раскаивается, пусть каждый кающийся поднимет правую руку». Все руки поднялись. Однажды, после проповеди перед огромным собранием, он собирался сесть на коня, чтобы уехать, когда один закоренелый еретик, думая его смутить, сказал ему: «Монсеньор аббат, наш ересиарх, о котором вы так дурно думаете, имеет не менее жирного и резвого коня, чем ваш». — «Друг мой, — ответил Святой, — я не отрицаю. Конь кормится и жиреет для себя, ибо он лишь скотина, которую природа отдала его аппетитам, и которая может их удовлетворять, не оскорбляя Бога. Но перед судом Божьим, твой учитель, ты и я будем судимы не по шее наших коней, но каждый по своей собственной шее. Итак, посмотри на мою шею и скажи, жирнее ли она, чем у твоего учителя, и прав ли ты, упрекая меня». Тогда он откинул капюшон и обнажил свою шею, удлинённую и исхудавшую от аскез и умерщвлений плоти, к посрамлению неверующих. Если ему не удалось обратить в Верфейле, где сто рыцарей отказались его слушать, он по крайней мере имел удовлетворение их проклясть, что, как уверяют, было причиной того, что они все погибли жалким образом.