История инквизиции в средние века. Том первый — Происхождение и процедура инквизиции

Однако представляется, что наиболее эффективной причиной деморализации духовенства и усиливающейся враждебности между ним и мирским миром была личная неприкосновенность и иммунитет от всякой светской юрисдикции, которые Церковь сумела установить, как признанный принцип публичного права. Действительно, если в эпоху насилия для независимости и даже безопасности священников было необходимо, чтобы они подлежали особой юрисдикции, то плохие последствия этого института вскоре дали о себе знать двояким образом. С одной стороны, лёгкость, с которой церковнослужитель добивался оправдания путём канонической очистки, и относительная мягкость наказаний в случае осуждения в значительной мере освобождали священников от страха перед законами. С другой стороны, это обещание относительной безнаказанности привлекало в Церковь толпы недостойных людей, которые, не отказываясь от своих мирских амбиций, допускались в низшие степени иерархии и пользовались безответственностью, которую они давали, к великому ущербу для репутации священства и всех, кто с ними вступал в отношения.

Вмешательство Иннокентия III в пользу Вальдемара, епископа Шлезвигского, показывает, как Церковь, утверждая свои привилегии, распространяла свою защитную эгиду на тех, кто меньше всего заслуживал снисхождения. Вальдемар был незаконным сыном Кнуда V, короля Дании, и возглавил вооружённое восстание против Вальдемара II, правящего короля. Восстание было подавлено, и он был заключён в тюрьму. Иннокентий потребовал его освобождения, утверждая, что он был заключён в нарушение иммунитетов Церкви. Естественно, Вальдемар II колебался, подвергая таким образом своё королевство новому восстанию. Иннокентий согласился сократить свои притязания; епископ должен был быть отправлен в Венгрию и освобождён в этой стране, причём папа обязался, что тот не предпримет нового восстания. Но он передумал и вызвал дело в Рим. Там, хотя епископ был рождён от двойного прелюбодеяния и, следовательно, не мог быть избран в Ордена, несмотря на представления датских посланников, обвинявших епископа в клятвопреступлении, прелюбодеянии, вероотступничестве и растрате, Иннокентий во имя свобод Церкви вернул ему его епископство и его наследство, с особой привилегией заменить себя делегатом, если он боится, что проживание поставит под угрозу его личную безопасность. На просьбу решить, может ли светская полиция арестовать и передать в епископские суды клирика, застигнутого на месте преступления, Иннокентий ответил, что это возможно только по приказу епископа — что равносильно дарованию безнаказанности.

Священническое сословие, которому с такой услужливостью обеспечивалась привилегия творить зло, рано или поздно должно было рассматриваться гражданским обществом как бич; и когда мало-помалу во всём христианском мире установилось господство закона, обычные суды нашли в иммунитете духовенства препятствие более серьёзное, чем в притязаниях феодальных сеньоров. Фактически, когда преступник был арестован, его первой попыткой обычно было доказать, что он принадлежит к духовенству, что он носит тонзуру и не подлежит юрисдикции светских судов; с другой стороны, рвение к церковным правам, а может быть, и жадность, всегда побуждали епископских чиновников поддерживать такое требование и добиваться освобождения обвиняемого. Церковь стала таким образом ответственной за эксцессы множества преступников, клириков только по имени, которые использовали свой иммунитет, чтобы грабить светское общество и совершать в нём всякого рода злодеяния.

Иммунитет, прикреплённый также к церковной собственности, порождал не менее скандальные злоупотребления. В гражданских делах клирик, был ли он истцом или ответчиком, имел право быть судимым церковными судами, которые естественно выносили решения в его пользу, даже когда они не были продажны, так что мирянину становилось почти невозможно добиться справедливости против клирика. Некоторые клирики покупали у мирян сомнительные долговые требования и взыскивали их в духовных судах. Спекуляция, запрещённая, правда, соборами, но слишком прибыльная, чтобы её можно было подавить. Другое злоупотребление, вызывавшее очень резкие жалобы, состояло в том, чтобы изводить несчастных мирян, вызывая их одновременно отвечать по одному и тому же делу в нескольких духовных судах; каждый суд налагал наказание отлучения, искупаемое только крупными штрафами, на тех, кто оказывался таким образом, без своей вины, в состоянии неповиновения, и часто даже не пытаясь выяснить, были ли стороны действительно вызваны! Чтобы оценить по достоинству страдания и преследования, таким образом причиняемые светскому обществу, мы должны помнить, что образование и знание дел были тогда почти привилегией церковного класса, чей обострённый ум мог извлекать величайшие выгоды из состояния невежества и беспомощности, в котором бились его возможные противники.

Монашеские ордена составляли класс слишком многочисленный и слишком важный, чтобы не разделять полностью, в добре и зле, ответственность Церкви. Какие бы великие услуги они ни оказывали религии и цивилизации, они были особенно подвержены разлагающим влияниям этой эпохи, и их добродетели были глубоко затронуты. В век, о котором мы говорим, они постепенно добились освобождения от епископской юрисдикции и подчинения непосредственному контролю Рима. Это было эффективной и неизбежной причиной морального упадка монастырей. Ричард, архиепископ Кентерберийский, горько жаловался Александру III на послабление, таким образом введённое в монашескую дисциплину; но его жалобы остались без эффекта. Эти меры унижали епископат, но они увеличивали, прямо и косвенно, авторитет Святого Престола, обеспечивая ему могущественных союзников в его борьбе с епископами; это был, кроме того, источник доходов, если верить аббату Мальмсбери, который хвастался, что освобождён от юрисдикции епископа Солсбери за уплату в Рим одной унции золота в год.

В слишком многих случаях аббатства становились таким образом очагами разврата и смуты; женские монастыри походили на публичные дома, а мужские монастыри приобретали вид феодальных замков, чьи монахи воевали против своих соседей с такой же свирепостью, как самые беспокойные бароны. Кроме того, поскольку не было, естественно, наследственной преемственности, смерть аббата часто становилась сигналом к ссоре за избрание его преемника, порождая внутренние распри и вызывая вмешательство извне. В ссоре такого рода, вспыхнувшей в 1182 году, богатое аббатство Сент-Трон было атаковано епископами Меца и Льежа, город и аббатство были сожжены, а жители перебиты. Смута длилась до конца века, и когда её временно прекратили денежной сделкой, жалкие вассалы и крепостные были доведены до крайней нищеты, будучи вынуждены найти средства, необходимые для покупки назначения честолюбивого монаха!

Правда, не все монастыри забыли обязанности, ради которых они получили от верующих столь многочисленные пожертвования. Во время голода 1197 года, хотя монастырь Гейстербах был ещё беден, аббат Гебхардт кормил иногда до пятнадцати сотен человек в день; материнский дом Хеменроде показал себя ещё более щедрым и содержал всех бедных округи до урожая. В то же время одно цистерцианское аббатство в Вестфалии пожертвовало все свои стада и заложило даже свои книги и священные сосуды, чтобы накормить голодающих, которые его осаждали. Приятно отметить, что большие расходы, понесённые в этих обстоятельствах монастырями, всегда компенсировались новыми пожертвованиями верующих. Подобные примеры хорошо приводить, чтобы в некоторой мере реабилитировать монашеский институт; но нужно признать, что из аббатств исходило гораздо больше зла, чем добра.

В этом нет ничего удивительного, если учесть, как рекрутировались Ордена. Цезарий Гейстербахский, хотя и восторженный почитатель цистерцианского устава, утверждает, как установленный факт, что мальчики, воспитанные в монастырях, становились плохими монахами и часто даже отступниками. Что касается тех, кто произносил обеты в более зрелом возрасте, мотивами их решения были болезнь, бедность, плен, бесчестие, смертельная опасность, страх ада или желание неба — все эгоистичные мотивы, от которых не приходилось ожидать большого добра. Цезарий добавляет, что преступники часто избегали наказания, добиваясь принятия в монастыри, которые становились таким образом своего рода исправительными учреждениями или тюрьмами. Он приводит в связи с этим случай с грабителем-бароном, который в 1209 году, приговорённый к смерти пфальцграфом Генрихом, был спасён Даниилом, аббатом Шёнау, при условии, что он вступит в цистерцианский Орден. Валенсийский собор в 1129 году формально предписал, чтобы все похитители женщин, все, кто нападал на клириков, паломников, монахов, путешественников и купцов, были изгнаны или заключены в монастыри.

Другой, едва ли более почтенный класс монахов составляли те, кто под импульсом внезапного раскаяния отворачивался от жизни, запятнанной преступлениями и насилием, чтобы похоронить себя в монастыре, когда они ещё обладали всей своей физической силой и были терзаемы бурными страстями. Хроники полны примеров энергичных людей, никогда не научившихся обуздывать свои грубые инстинкты, которые под монашеской рясой удивляют мир своей свирепостью и эксцессами. В 1071 году Арнульф III Фландрский пал при Монкасселе, защищая свои владения от своего дяди Роберта Фризского. Гербальд, рыцарь, убивший своего сюзерена, был охвачен раскаянием и отправился в Рим, где предстал перед Григорием VII, прося отрубить ему руки в искупление своей вины. Григорий согласился и приказал своему главному повару привести приговор в исполнение; однако он тайно велел предупредить его, что если Гербальд отдёрнет руки при поднятом топоре, то должен ударить без пощады, но если кающийся не дрогнет, то должен объявить ему помилование. Гербальд не дрогнул. Папа объявил ему тогда, что его руки больше не принадлежат ему, но принадлежат Богу, и отправил его в Клюни под руководство святого аббата Гуго. Там гордый воин мирно окончил свои дни. Но слишком часто случалось, что эти неукротимые души, как только приступ раскаяния проходил, возвращались к своим привычкам насилия, к великому ущербу для внутреннего мира монастырей и безопасности их соседей.

Среди разнородных толп, наполнявших монастыри, было невозможно поддерживать ту общность имущества, которая была сущностью устава святого Бенедикта.

Григорий Великий, будучи аббатом Сен-Андре, отказал в последних утешениях религии умирающему брату и удержал его душу на шестьдесят дней в чистилище, потому что в его одежде нашли три золотые монеты. Позже, однако, добрые монахи Сен-Андре в Вене сочли необходимым принять конституцию, которая отвергала как святотатца и вора всякого брата, застигнутого за кражей одежды в дортуаре, кубков или блюд в трапезной, и угрожала призвать вмешательство епископа, если подобный скандал продолжится. В аббатстве Сент-Трон около 1200 года каждый монах имел запирающийся шкафчик за сиденьем, которое он занимал в трапезной; он тщательно запирал там свою салфетку, ложку, тарелку и кубок, чтобы уберечь их от рук своих сотрапезников. В дортуаре было ещё хуже. Те, кто мог достать сундуки, запирали там при подъёме свою ночную одежду; но те, кто не мог, постоянно жаловались на кражи.

Печальная репутация монахов ещё больше усугублялась множеством gyrovagi (бродячих монахов), sarabaitae (монахов, живущих без устава) и stertzer (бродячих нищих монахов), — бродяг и нищих, бородатых и тонзурированных, которые под монашеской рясой проникали во все уголки христианского мира, живя подаянием или обманом, продавая фальшивые реликвии и ложные чудеса. Церковь была поражена этим бичом с момента рождения монашества в IV веке, и он продолжал тяготеть над ней. Хотя среди этих бродяг были люди святой и безупречной жизни, все они стали предметом ужаса. Часто их заставали за совершением преступлений и безжалостно убивали. В тщетной попытке подавить это зло в начале XIII века Кёльнский синод формально запретил оказывать гостеприимство какому-либо монаху на всей территории этой большой провинции.

Разумеется, никогда не было недостатка в серьёзных попытках восстановить пошатнувшуюся дисциплину. Один за другим различные монастыри подвергались реформам; но послабление вскоре возвращалось. Много трудов было положено на изобретение новых и более строгих правил, как у премонстрантов, картезианцев и цистерцианцев, целью которых было отбить охоту у неопределённых призваний; но по мере того как новый орден становился известен своей святостью, щедрость верующих осыпала его земными благами, и с богатством приходила коррупция. Иногда также скромный скит, основанный несколькими отшельниками, единственной мыслью которых было обеспечить своё спасение умерщвлением плоти и избеганием искушения, вступал во владение реликвиями какого-нибудь святого, чьи чудодейственные силы привлекали толпы паломников и больных, ищущих облегчения. Тогда приношения текли рекой, скромное убежище отшельников превращалось в великолепное здание, и вскоре суровые добродетели основателя оставались лишь воспоминанием среди толпы монахов, влюблённых в лёгкую жизнь, ленивых к добру и деятельных только ко злу.

Немногие общины проявили мудрость первых обитателей знаменитого приорства Граммон, когда оно ещё не стало главой могущественного ордена. Когда основатель и первый приор святой Этьен де Тьерн, умерший в 1124 году, начал давать доказательства своей святости, исцелив парализованного рыцаря и вернув зрение слепому, его простодушные товарищи испугались при мысли о богатстве и мирской известности, которые им угрожали помимо их воли. Преемник Этьена, приор Пьер де Лимож, отправился на его могилу и обратился к нему с полного упрёка словами: «О служитель Божий, ты показал нам путь бедности и постарался направить наши шаги по нему. Теперь ты хочешь отвратить нас от прямого и узкого пути спасения к широкой дороге вечной смерти. Ты проповедовал уединение, а теперь хочешь превратить наше уединение в место рынка и ярмарки. Мы уже достаточно верим в твою святость. Перестань же творить чудеса, чтобы подтвердить её, ибо ты уничтожил бы вместе с ней наше смирение. Не будь ревнив к своей собственной славе до такой степени, чтобы пренебрегать нашим спасением; мы требуем этого от тебя, мы ждём этого от твоего милосердия. Если ты поступишь иначе, мы заявляем, именем послушания, которое мы тебе обещали, что выкопаем твои кости и бросим их в реку». Эта смесь молитв и угроз произвела желаемый эффект, и святой Этьен до своей канонизации перестал творить чудеса, столь опасные для душ его преемников. Его канонизация, состоявшаяся в 1189 году, была первым официальным актом приора Жирара, который испросил её у Климента III, и поскольку Жирар был избран против двух конкурентов, отстранённых папской властью, после раздоров, почти разоривших монастырь, мы видим, что страсти и мирские амбиции уже тогда вторглись в святую обитель Граммон и производили там, как и везде, свои пагубные последствия [4].

Перед лицом должным образом констатированного краха всех частичных усилий реформировать монашеские ордена мы едва ли нуждаемся в формальном свидетельстве достопочтенного Жильбера, аббата Гемблу, который около 1190 года с добротой признаёт, что монашество есть угнетение и соблазн, предмет насмешек и упрёков для всех христиан.

Религия, таким образом эксплуатируемая священниками и монахами, необходимо стала совершенно отличной от той, которую учили Иисус и святой Павел. Я не занимаюсь здесь историей доктрин, но должен кратко напомнить некоторые изменения в верованиях и практиках, чтобы лучше уловить отношения между духовенством и народом и объяснить религиозный мятеж, произошедший в XII и XIII веках.

Учение об оправдании делами, которому Церковь была обязана столь большой частью своей власти и богатства, развиваясь, лишило религию части её духовной жизненной силы, заменив её существенные элементы сухим и незначительным формализмом. Не то чтобы люди стали равнодушны к судьбе своих душ. Напротив, ни в какую эпоху, возможно, ужасы ада, блаженство спасения, непрестанные усилия дьявола и т. д. не занимали больше места в заботах повседневной жизни. Но религия во многих отношениях стала фетишизмом. Доктора ещё учили, что благочестивые и благотворительные дела, чтобы быть эффективными, должны сопровождаться обращением сердца к добру, раскаянием, искренним желанием искать Христа и лучшей жизни; но в столь грубую эпоху и с столь грубыми нравами беспокойному грешнику было гораздо легче прибегнуть к практикам, столь распространённым вокруг него, верить, что отпущение может быть получено повторением определённого числа «Отче наш» и «Богородице», соединённым с магическим таинством покаяния. Более того, если сам кающийся не хотел подвергаться этим практикам, он мог возложить их на друзей, чьи заслуги, приобретённые таким образом, как бы переносились на него своего рода священным жонглированием. Когда собрание людей, готовясь к Пасхе, получало исповедь или отпущение скопом, чего небрежные и ленивые священники не упускали делать, таинство покаяния становилось не более чем магическим заклинанием, где внутреннее состояние души было почти безразличным.

Ещё более полезным для Церкви и столь же пагубным по своему влиянию на веру и мораль было убеждение, тогда столь распространённое, что посмертные щедроты, которыми грешник основывал монастырь или обогащал собор, могли компенсировать долгую жизнь жестокостей и грабежей; что служба нескольких недель против врагов папы могла стереть все грехи человека, который брал крест, чтобы истреблять своих братьев-христиан. Обычай, или, вернее, злоупотребление индульгенциями — тема, которая заслуживала бы долгого изучения; мы должны здесь довольствоваться указанием его элементов ввиду частых аллюзий, которые нам предстоит делать на него в дальнейшем.

Индульгенция вначале была просто выкупом епитимьи, заменой какого-либо благочестивого дела — например, щедрости по отношению к Церкви — огромными периодами епитимьи, которые Пенитенциалиалы налагали за искупление каждого отдельного греха. Так что это была, в действительности, индульгенция, когда Гвидо, архиепископ Миланский, наложил на себя в 1059 году епитимью в сто лет, чтобы искупить мятеж против Святого Престола, и выкупил её уплатой ежегодной суммы. Полная индульгенция, или отпущение всех грехов, имеет своим прототипом обещание, данное Урбаном II на Клермонском соборе в 1095 году, когда, чтобы воспламенить энтузиазм христианства для первого крестового похода, он объявил, что вооружённое паломничество в Святую Землю заменит епитимью за все грехи, в которых паломники исповедались и в которых раскаялись. Жадность, с которой было принято это предложение папы, показывает, насколько ценилась милость, избавлявшая от страха ада, не омрачая всю жизнь суровостями покаяния. Простота этих формул исчезла в XII веке, когда схоласты разработали сакраментальную теорию и когда вера в чистилище стала всеобщей. В прощении греха стали различать отпущение вины и отпущение наказания; отпущение, данное священником, давало первое, которое спасало от ада, тогда как выполнение епитимьи или её выкуп индульгенцией давало второе, которое освобождало от чистилища. Наконец пришли умозрения Александра Гэльского, воспринятые Альбертом Великим и святым Фомой Аквинским, согласно которым источником индульгенций было сокровище заслуг Иисуса и святых, которое Церковь могла предложить Богу в обмен на епитимью, причитающуюся грешнику. Полная индульгенция содержит достаточно большую часть этого сокровища, чтобы стереть poena (наказание); частичная индульгенция указывает число дней или лет и епитимью, эквивалентом которой она является. Окончательным развитием этого мнения было то, что сокровище может быть предложено путём заступничества за души чистилища, которые таким образом были бы перенесены на небо. Эта доктрина долго обсуждалась в школах, когда Сикст IV в 1476 году впервые применил её на практике; после некоторых колебаний она вскоре была принята всеми теологами. Из этого последовало важное изменение в отношении права даровать индульгенции. Пока они были просто выкупом епитимьи, священник был уполномочен давать их своим кающимся; епископы и даже аббаты могли публиковать общие индульгенции, которые действовали в их провинциях. Латеранский собор в 1216 году постарался положить конец умножавшимся злоупотреблениям, полностью лишив аббатов этого права и ограничив власть епископов дарованием индульгенций на один год при освящении церквей; во всех других случаях максимальная продолжительность даруемых индульгенций составляла сорок дней. Но когда индульгенция стала платежом, сделанным Богу и взятым из неисчерпаемого сокровища заслуг Иисуса, было решено, что это сокровище должно иметь казначея, которым, естественно, стал папа. Он стал таким образом единственным распорядителем индульгенций, функция, которая сильно увеличила его власть и низвела епископов до роли делегатов понтифика. С мирской точки зрения из этого проистекала для папства ещё большая выгода — возможность набирать армии, чтобы истреблять своих врагов и расширять свои владения; ибо обещание полной индульгенции, заслуженной крестовым походом, привлекало под его знамёна тысячи и тысячи бойцов.

Дополнительным поощрением для крестоносцев было то, что они ipso facto освобождались от светской юрисдикции и подлежали, как клирики, только церковным судам. Когда крестоносец привлекался к ответственности, церковный судья вырывал его из светского суда угрозой отлучения, и, если он оказывался изобличённым в каком-либо чудовищном преступлении, как убийство, довольствовались тем, что снимали с него крест и обращались с ним с такой же снисходительностью, как с церковнослужителем. Это новое злоупотребление в конце концов было допущено в светскую юриспруденцию; можно представить, какое притяжение такая привилегия оказывала на бессовестных авантюристов, составлявших столь большую часть папских армий. Когда в 1246 году те, кто принял крест во Франции, совершали множество краж, изнасилований и убийств, Людовик Святой был вынужден обратиться к Иннокентию IV, и папа ответил, предупредив своего легата, что подобные злодеи не должны быть защищены.

Ещё большие награды были предложены папством, когда на карту были поставлены личные амбиции и обиды понтифика. Когда Иннокентий IV после смерти Фридриха II проповедовал крестовый поход против императора Конрада IV, он даровал тем, кто в нём участвовал, более широкое отпущение грехов, чем предполагало путешествие в Святую Землю, и объявил, что отец и мать крестоносца также будут пользоваться божественной индульгенцией. Когда крестоносец не хотел выполнять свой обет или ему мешали, он мог выкупиться, уплатив сумму, соразмерную его предполагаемой воинской ценности. Римский двор таким образом добывал много денег, которые должны были быть потрачены — так, по крайней мере, утверждалось — на пользу святого дела.

Эта доходная система непрестанно развивалась, пока не дошла до того, что её стали применять в мельчайших ссорах пап как хозяев вотчины Святого Петра. Если Александр IV успешно использовал её против Эккелина да Романо, то в следующем веке Иоанн XXIII прибегнул к ней не только для войны с грозными противниками, как Маттео Висконти и маркиз Монтефельтре, но даже когда хотел усмирить восставших граждан небольших местностей, как Озимо и Реканати в марке Анконской, или беспокойный народ самого Рима. Хитроумный метод дарования индульгенций тем, кто брал крест, а затем освобождения их от службы за деньги, в конце концов показался слишком сложным, и покупка спасения была упрощена до такой степени, что свелась к прямому платежу. Так папа Иоанн нашёл способ покрывать расходы на свои частные войны, распределяя среди христианского мира сокровище спасения и приказывая епископам устанавливать повсюду кружки для сбора, чтобы верующие могли прийти на помощь Церкви, спасая при этом свои души. Епископы, с сожалением видевшие, как деньги их прихожан исчезают в ненасытной пропасти Святого Престола, напрасно пытались сопротивляться. Они больше не были независимы, и слабые барьеры, которые они пытались воздвигнуть, сметались тотчас же (1).

Ещё более деморализующая система состояла в отправке quaestuarii или торговцев индульгенциями, иногда снабжённых реликвиями, от церкви или больницы, ищущей средств. У них часто, для всего багажа, были только папские или епископские грамоты, уполномочивающие их отпускать грехи за взносы в пользу дела; хотя составление этих грамот было мудрым и осторожным, они всё же были достаточно двусмысленными, чтобы их носители считали себя вправе обещать не только спасение живых, но и освобождение осуждённых, содержащихся в аду, и всё это за несколько монет. Уже в 1215 году Латеранский собор горько восстаёт против этих практик и запрещает выносить реликвии из церквей; но злоупотребление было слишком доходным, чтобы его можно было легко подавить. Епископы и папы, нуждающиеся в деньгах, непрестанно издавали подобные грамоты, и ремесло торговца индульгенциями стало регулярной профессией, где, естественно, самые бесстыдные преуспевали лучше всех. Мы охотно верим псевдо-Пьеру де Пилихдорфу, когда он с грустью признаёт, что «неразборчивая», но доходная раздача индульгенций всякого рода людям ослабляла веру многих католиков в саму Церковь. В 1201 году Майнцский собор не может найти достаточно энергичных слов, чтобы осудить чуму торговцев индульгенциями, чьи мошенничества вызывают ненависть людей, которые тратят то, что зарабатывают, в самом низком разврате, которые обманывают верующих до такой степени, что те пренебрегают исповедью под предлогом, что уже купили отпущение своих грехов. Но эти жалобы были бесполезны, и злоупотребление продолжалось беспрепятственно до того дня, когда оно вызвало негодование, нашедшее красноречивого истолкователя в Лютере.