Мастерская после отца

— Николай Аркадьевич, — позвала она.

Он выпрямился.

— Риск не только ваш. Я понимаю, что вы получили всё это после похорон. Но если вы молчите, ваш риск становится моим без моего согласия.

— А если я скажу, что денег не хватает, они появятся?

Вера не удивилась. Значит, поняла раньше.

— Нет. Но тогда я смогу выбирать: искать другого мастера, уменьшать заказ, переносить открытие, занимать. Сейчас выбирать можете только вы.

Николай захлопнул багажник.

— В пятницу покажу, что есть.

— Всё, что есть?

Он не ответил и сел в машину.

На обратной дороге море исчезло за снежной завесой. Николай ехал медленно, но дважды пропустил поворот к мастерской и оказался у лодочной станции. За забором под синим тентом стоял катер с новой рубкой. Возможно, тот самый, за который отец заплатил сто восемьдесят тысяч. На настиле работал Павел: шлифовал деталь, прижимая её коленом.

Николай не стал сигналить. Он развернулся у ворот и поехал обратно.

В мастерской было холодно. Первая рама лежала на верстаке, стянутая ремнями. Николай нашёл три заготовки с номерами восемь, тринадцать и семнадцать. Поставил их рядом. На каждой Аркадий синим мелком обозначил верх. На тринадцатой карандашом была едва видна запись: «после железа уточнить».

Отец знал. Не только получил сообщение — подошёл к заготовке, сделал пометку и отложил решение. Николай провёл пальцем по буквам. Если бы он увидел их неделю назад, ничего не изменилось бы с деньгами, но он хотя бы не спорил с Верой наверху, будто она сама придумала новые стены.

Он взял мел и крупно написал на каждой заготовке новые размеры. Потом снял со стены график. Напротив первых трёх рам стояли уверенные красные черты. Ни одна не учитывала переделку.

На чистом листе Николай выписал восемнадцать номеров. Возле каждого поставил состояние: материал, заготовка, сборка, замер, стекло. У трёх написал «переделать». У шестнадцатого — «анкеры». Возле всех восемнадцати в графе «стекло» осталось пусто.

Он прикрепил лист на стену поверх отцовского графика. Картина стала хуже, зато перестала врать.

Телефон принял сразу девять сообщений от Веры: акты, фотографии, снимки переписки. Последним пришло: «Жду в пятницу фактический график и сведения по стеклопакетам».

Николай открыл банковское приложение. Остаток не изменился. Потом нашёл сообщение Зои: «Могу вечером пересчитать спецификацию. Это не согласие ждать с долей».

Он набрал: «Пересчитай только окна. Лестницу потом». Подумал и добавил: «Три рамы переделывать. Размеры пришлю».

Ответ пришёл почти сразу: «Пришли все восемнадцать и договор. Иначе получится не расчёт, а ещё одна удобная цифра».

Николай посмотрел на новый лист на стене. Вера требовала график. Зоя требовала все размеры. Обе хотели одного и того же — видеть целое до того, как соглашаться ждать. Только он продолжал делить положение на маленькие куски, которые можно было пережить по одному.

Он сфотографировал восемнадцать строк и отправил Зое вместе с договором. Лист с суммой нехватки остался в кармане. Его Николай пока не приложил.

Глава 5. Список на стене

Первую вещь принесли ещё до того, как Николай растопил печь.

Таисия стояла у ворот с дверцей от буфета, завёрнутой в старое покрывало. Дверца была дубовая, тяжёлая, со стеклом в фигурной рамке. Один угол разошёлся, стекло дребезжало.

— Я бы не спешила, — сказала соседка, — только раз уж ты теперь каждый день здесь.

Николай отпер калитку и взял свёрток. Таисия пошла за ним по двору, хотя он не приглашал.

— Аркадий Петрович ещё перед Новым годом обещал. Я ему рыбу приносила, помнишь? Две камбалы хорошие, не мелочь.

— Помню.

— Ты тогда в цеху был.

Николай не помнил камбалу. Зато помнил, как отец время от времени приходил с рыбой и говорил, что люди умеют благодарить, если не считать каждую минуту. Рыбу жарили у Аркадия на кухне. Николай ел вместе с ним.

В мастерской было минус шесть. Он положил дверцу на козлы, снял покрывало и осмотрел соединение. Старый клей высох и раскрошился. Чтобы сделать как следует, надо было вынуть стекло, разобрать рамку, очистить пазы и снова стянуть углы. Часа три работы, если ничего не треснет.

— Оставляйте, — сказал Николай.

— Я знала, что не откажешь. Ты весь в отца.

Таисия погладила край дверцы варежкой и ушла. Николай смотрел ей вслед, пока калитка не закрылась. Фраза должна была прозвучать похвалой. Внутри она легла как ещё одна вещь, которую принесли без спроса.

Он прислонил дверцу к стене рядом с обрезками фанеры и написал на малярной ленте: «Таисия. Буфет». Срок не поставил.

Печь разгоралась медленно. Николай перенёс на верстак заготовку восьмой рамы и стал отмечать новый рез. Снимать предстояло немного, но старые шипы уже не совпадали. Он выставил упор пилы, проверил угол, ещё раз сверил размеры с блокнотом.

Телефон завибрировал. Зоя прислала таблицу и короткое сообщение: «По окнам уже минус 146 000 без твоей работы. Это если часть заготовок пригодна. Позвоню вечером».

Николай прочёл цифру дважды. Она была меньше общей нехватки, которую они считали раньше, потому что Зоя не включила лестницу, налоги и старые долги. Но для одних окон сумма всё равно выглядела как закрытая дверь.

Он убрал телефон и включил пилу.

Не успел сделать первый рез, как в ворота постучали. У калитки стоял Геннадий с улицы Маячной. Рядом он держал табурет без одной перекладины.

— Коль, на минуту.

Николай выключил станок.

— Что у тебя?

— Да ерунда. Аркадий обещал ногу укрепить. Мать садится — он ходит. Я сам саморезом пробовал, только хуже.

— Сейчас заказ большой.

— А я не сейчас. Как время будет. Он говорил, за те доски сочтёмся.

— За какие доски?

— Я ему осенью горбыль с пилорамы привёз. На растопку. Полкуба точно.

Геннадий поднял табурет, показывая расшатанный угол. Работа была простой: разобрать соединение, вклеить новую перекладину, стянуть. Если материал найдётся, меньше часа.

— Оставляй, — сказал Николай.

— Вот и ладно. Я матери скажу, к воскресенью будет.

— Я срока не называл.

— Ну к следующему тогда. Куда спешить.

Геннадий поставил табурет у двери и ушёл, прежде чем Николай успел повторить.

На малярной ленте Николай написал: «Геннадий. Табурет». Подумал и добавил: «без срока». Лента плохо держалась на пыльной ножке, край сразу отогнулся.

К одиннадцати печь прогрела цех. Николай отпилил повреждённые части восьмой рамы и начал выбирать новые пазы. Работа требовала точности: один неверный проход фрезы — и придётся менять всю длинную деталь. Он закрепил направляющую, включил вытяжку.

Ворота открылись без стука. Вошла Лидия Сергеевна, бывшая библиотекарь, везя за собой на санках две оконные створки.

— Ой, у тебя шумно, я кричала.

Николай выключил фрезер.

— Ворота закрыты должны быть.

— Я прикрыла. Аркадий Петрович велел после морозов принести. Веранду перекосило.

Створки были летние, тонкие, с облупившейся белой краской. Одна действительно провисла, у второй сгнил нижний брусок.

— Это не подкрутить, — сказал Николай. — Нижнюю деталь менять надо.

— Так он и говорил: Николай сделает, у него терпения больше.

— Когда говорил?

— Осенью. Может, в октябре. Я ему книги отдавала, собрание про Север. Он любил листать.

— Книги были подарком?

Лидия Сергеевна удивилась.

— А как ещё? Я же не продавала.

— Тогда почему ремонт бесплатно?

Она поджала губы.

— Я не говорила бесплатно. Аркадий Петрович сам сказал, что сделает. Если надо заплатить, скажи сколько.

Николай посмотрел на створки. Замена нижнего бруска, подгонка, зачистка, краска — почти день. Назвать цену он мог. Для этого надо было посчитать материал и часы. Отец обычно смотрел на вещь, называл сумму или махал рукой. Николай привык выполнять уже принятое решение.

— Сначала разберу, — сказал он. — Потом позвоню.

— Только не тяни до тепла. Нам веранду красить.

— У меня большой заказ до мая.

— Я понимаю. Мы все понимаем, Коля. У тебя горе. Потому и не торопим.

Она оставила створки у ворот. Николай закрыл за ней засов и вернулся к станку.

На стене уже висело два имени. Он оторвал третий кусок ленты: «Лидия Сергеевна. Две створки. Цена после разборки». Приклеил ниже.

Через несколько минут лента с табурета упала. Николай поднял её и прилепил на стену рядом с остальными. Получился короткий список.

Он снова включил фрезер. Сделал один проход, проверил глубину, начал второй. В этот момент зазвонил телефон. Номер был незнакомый, но местный.

— Мастерская Орловых? — спросил мужской голос.

— Да.

— Мне Аркадий Петрович обещал наличники на баню. Я материал привозил ещё летом.

— Как вас зовут?

— Борис Кленов, с Выселок.

— Бумаги есть?

— Какие бумаги? Доска у вас лежит, на торцах «БК».

Николай вспомнил пачку липы на верхнем стеллаже.

— Сколько наличников?

— На три окна и дверь. Он сказал, зимой нарежет, когда тихо будет.

— Сейчас не тихо.

— Я слышал, конечно. Земля пухом. Только доска моя, ты не спили её на другое.

— Не спилю.

— Я на неделе заеду.

— Сначала позвоните.

— Позвоню, позвоню.

Николай записал имя в блокнот. На стену переносить не стал. Потом всё же оторвал четвёртый кусок ленты и написал: «Борис. Наличники. Его липа».

К полудню новая деталь восьмой рамы была готова только наполовину. Обычно за это время Николай успевал обработать пару. Каждый стук в ворота заставлял его снимать защитные наушники и ждать. Даже когда никто не приходил, он прислушивался.

Павел появился в обеденный перерыв. Снял рабочую куртку лодочной станции, остался в сером свитере.

— Я на пять минут. Бумаги принёс.

Он положил на верстак прозрачную папку. В ней были копия договора с лодочной станцией, акт об испорченном материале и расписка Аркадия. Николай отодвинул опилки.

— Здесь написано: Аркадий Петрович обязуется внести остаток до первого марта, — сказал он.

— Знаю.

— Почему вчера сказал, что остаток на тебе?

— Потому что ущерб мой. Расписку он сам написал. Я просил не писать.

— И всё равно отдал ему платить.

Павел сжал губы.

— У меня дочь в больницу тогда попала. Деньги ушли на поездки и жильё в области. Он приехал к хозяину станции без меня. Потом сказал, что вычтет работой.

— Сколько ты отработал?

— Не считал.

— Очень удобно.

— Для кого?

Николай перелистнул акт. Внизу стояла подпись Павла, подтверждавшая сумму ущерба.

— В субботу придёшь, сядем и посчитаем часы.

— Я приду окна делать, как договорились. Если будем до ночи считать, окна сами не соберутся.

Павел заметил список на стене.

— Это что?

— Отцовские обещания.

— Не все.

— Откуда знаешь?

— Потому что у него полпосёлка зимой несло мелочь. Летом он отказывал, зимой брал. Говорил, руки заняты должны быть.

— Он брал оплату?

— Когда как. Деньгами, рыбой, соляркой. Иногда ничем.

— Ты записывал?

— Я здесь не бухгалтером был.

Павел поднял табурет, качнул ножку.

— Геннадьев?

— Да.

— Он этот табурет прошлой зимой приносил. Аркадий починил.

— Значит, снова разошёлся.

— Или другой. У них одинаковых четыре.

Николай посмотрел на отогнувшуюся ленту.

— В субботу не трогай ничего из этого. Только окна.

— Я и не собирался.

Павел ушёл. На пороге остановился.

— Николай Аркадьевич, если кто скажет, что отец обещал бесплатно крышу перекрыть, ты тоже возьмёшь?

— Не умничай.

— Я серьёзно. Он иногда обещал, чтобы человек ушёл довольный. Потом решал, делать или нет.

— Это ты сейчас придумал, чтобы свой долг уменьшить?

Павел покраснел.

— Нет. Долг мой не уменьшится от твоих табуреток.

Он вышел и закрыл ворота плотно.

После обеда Николай запретил себе отвечать на телефон. Поставил его экраном вниз и два часа работал без остановки. Новые соединения восьмой рамы сошлись. Он стянул детали насухо, проверил диагонали. Разница — два миллиметра. После склейки можно вывести в ноль.

Зоя позвонила в четыре. Николай снял перчатки.

— Я пересчитала, — сказала она. — По трём переделкам нужен новый материал на две длинные детали и четыре короткие, если остальное разберётся без трещин. Стеклопакеты по твоим размерам примерно сто двадцать восемь тысяч с доставкой.

— Мне завод называл больше.

— Я считала у двух поставщиков. Один дешевле, но срок три недели после оплаты.

— Три недели долго.

— Второй делает за десять рабочих дней, но дороже на двадцать одну тысячу. Я отправила оба варианта.

— Хорошо.

— Лестницу ты почему убрал?

— Потом.

— Она в том же договоре.

— Сначала окна.

— Пап, если денег не хватает на всё, перестановка строк не создаст деньги.

Николай посмотрел на стену. Четыре полоски ленты висели под новым графиком окон.

— Я знаю.

— Вера в пятницу приедет?

— Да.

— Покажешь расчёт?

— Покажу график.

— Я спросила про расчёт.

— Ты свою часть сделала. Спасибо.

Он отключился раньше, чем Зоя ответила.

В цеху снова стало тихо. Николай нанёс клей на шипы восьмой рамы и начал собирать углы. Нужно было успеть стянуть всё до того, как клей схватится. Первый угол вошёл плотно. Второй пришлось осаживать киянкой. На третьем снаружи постучали.

Николай не ответил.

Стук повторился. Потом кто-то дёрнул калитку.

— Коля! Ты там?

Голос принадлежал Михаилу Дронову, который держал два гостевых домика у реки. Николай продолжал собирать раму. Клей выступал по краям белыми каплями.

— Я вижу дым! Открой на минуту!

Третий угол не садился. Николай перевернул деталь, увидел щепку в пазу, вытащил её стамеской.

Михаил постучал в окно мастерской. Николай вздрогнул, стамеска соскользнула и сняла тонкую полоску с лицевой кромки.

— Чтоб тебя.

Он распахнул дверь.

— Что?

Михаил отступил.

— Да не кипятись. Я дверной блок привёз. Аркадий обещал низ заменить.

За воротами стоял прицеп. На нём лежала массивная дверь с коробкой.

— Увози.

— В смысле?

— У меня работа на клею.

— Так я сам сгружу.

— Не надо сгружать.

Михаил посмотрел мимо него в мастерскую.

— Мы с отцом твоим осенью договорились. Я ему мотор лодочный отдал почти даром.

— Почти — это сколько?

— Двадцать тысяч. Такой мотор сорок стоит.

— Деньги получил?

— Получил. Но скидка была за дверь.

— Где записано?

— Коля, мы что, чужие? Он при Павле говорил.

— Павел ничего про дверь не сказал.

— Так спроси.

Из мастерской тянуло запахом клея. У Николая оставались минуты.

— Сегодня не возьму. Позвони вечером.

— Мне обратно тащить?

— Да.

— Я полчаса грузил.

— А я сказал привозить?

Михаил помолчал, потом с силой захлопнул борт прицепа.

— Аркадий бы так не разговаривал.

— Аркадия нет.

Слова прозвучали громче, чем Николай хотел. Михаил отвернулся.

— Это я знаю. На похоронах был.

Он сел в машину и уехал. Прицеп подпрыгнул на выбоине, дверь ударилась о борт.

Николай вернулся к раме. Клей уже начал густеть. Он посадил третий угол, но четвёртый не сошёлся на три миллиметра. Пришлось разжимать всю конструкцию, очищать паз и наносить клей заново. Повреждённая кромка осталась на видном месте. Её можно было вывести шлифовкой, но профиль станет тоньше. Возможно, деталь снова придётся менять.

К шести вечера восьмая рама стояла в струбцинах. Вместо запланированных двух переделок Николай закончил одну, и ту с сомнением. Он подмёл пол, собрал выдавленный клей и только тогда вспомнил о дверце Таисии. Та должна была лежать у стены, но Николай перенёс её на козлы, когда освобождал проход. Сейчас стекло в ней дребезжало от работы вытяжки.

Он мог оставить всё до завтра. Вместо этого снял штапики и осторожно вынул стекло. Хотел лишь посмотреть, насколько разошлись углы. Через двадцать минут дверца лежала разобранной. Ещё через десять он очистил первый паз.

«Я знала, что не откажешь. Ты весь в отца».

Николай работал быстрее, чем требовала старая мебель. К половине восьмого рамка была снова склеена и стянута. Он поставил её возле печи, чтобы сохла, и почувствовал облегчение. Одна вещь из списка почти закрыта. Таисия получит дверцу, не будет ходить и напоминать. Три часа, которые он отдал ей, казались меньше, чем будущие разговоры.

Телефон показал пропущенный звонок Веры и сообщение: «Прораб выровнял восьмой проём по вашему рисунку. Жду вас утром. Пятничную встречу подтверждаю».

Николай посмотрел на часы. Он собирался вечером подготовить три первые рамы к показу. Одна была готова, восьмая сохла в струбцинах, вторая обычная оставалась набором деталей. До пятницы — два дня.

Он написал Вере: «Утром буду в 9:00». Затем перевернул табурет Геннадия и проверил перекладину. Саморез расколол дерево вдоль волокон. Быстрым ремонтом не обойтись.

На следующий день у ворот лежал пакет. В нём оказались две деревянные ручки от кастрюль, записка «Аркадий обещал выточить новые» и банка домашнего варенья. Имени не было.

Николай занёс пакет внутрь. Банку поставил на подоконник, ручки — на полку. На новой полоске ленты написал: «Чьи ручки?»

После поездки к Вере он вернулся к полудню. Проём выровняли правильно, но штукатурка должна была высохнуть. В мастерской у ворот ждала женщина в красной куртке. Рядом стояла детская кроватка без боковой решётки.

— Вы Николай? — спросила она. — Я Инна, племянница Нины Петровны. Ваш отец обещал сделать рейки. Мы ребёнка из города привозим на март.

— Когда обещал?

— В декабре. Размеры у него были.

— Это детская кровать. Тут нельзя на глаз.

— Конечно. Потому к мастеру и пришли.

Николай осмотрел пазы. Если делать, понадобилась бы сухая берёза или бук, точное расстояние между рейками, безопасное покрытие. Работы немного, но отвечать за неё приходилось полностью.

— Я сейчас не возьму.

Инна растерялась.

— Совсем?

— До марта не обещаю.

— Но ваш отец уже обещал.

— Я — нет.

— Нина Петровна говорила, вы продолжаете мастерскую.

— Мастерскую продолжаю. Все разговоры отца продолжить не могу.

Женщина покраснела, подняла кроватку за спинку.

— Можно было просто сказать, что хотите денег.

— Я не беру заказ. Ни бесплатно, ни за деньги.

— Понятно.

Она поволокла кроватку к машине. Одна ножка цеплялась за снег. Николай вышел помочь, но Инна сказала:

— Не надо. Сами.

Он остановился у ворот. В спину ей хотелось сказать, что у него восемнадцать окон, три неверных проёма и пустая касса. Но эти объяснения не сделали бы её положение легче. Ребёнок приедет в марте, кровать всё равно надо чинить.

Когда машина уехала, Николай вернулся в цех. Список на стене вырос до шести полосок. Он снял ленту «Чьи ручки?» и положил ручки с вареньем обратно в пакет. Потом написал на большом листе три столбца: «Принято», «Не согласовано», «Оплачено».

Дверцу Таисии и табурет Геннадия он вписал в первый. Створки Лидии Сергеевны — во второй. Наличники Бориса — тоже во второй, с пометкой «материал его». В третьем столбце не было ничего.

Николай долго смотрел на пустое место. Потом вписал сверху: «Малышева — аванс». Рядом указал сумму из договора. Ниже добавил: «18 окон, лестница, срок 1 мая».

Строка заняла почти всю ширину листа. Остальные обещания сразу стали меньше, но не исчезли.

Он вернулся к обычной второй раме. Разложил детали, проверил влажность, отметил пазы. В половине третьего Таисия пришла за дверцей.

— Я не тороплю, — сказала она с порога. — Просто мимо шла.

— Клей сохнет. Завтра заберёте.

— Вот спасибо. Аркадий Петрович знал, кому оставить дело.

Николай посмотрел на график окон. Вторая рама должна была быть собрана сегодня к обеду.

— Тёть Тась, рыба была платой за ремонт?

— Что ты всё считаешь? Я принесла по-соседски, он по-соседски обещал.

— Значит, не платой.

— Если тебе деньги нужны, скажи.

— За эту уже не надо. Я взял и сделал. Но дальше приносить можно только после того, как я назову срок и цену.

Таисия улыбнулась неуверенно.

— Какие мы деловые стали.

— Стали.

Она ушла обиженной. Николай услышал, как у калитки соседка встретила кого-то и заговорила вполголоса. К вечеру посёлок будет знать, что Орлов берёт деньги даже с Таисии за старую дверцу. То, что денег он не взял, потеряется первым.

Николай включил станок. До прихода Веры оставался день. На стене рядом висели два списка: восемнадцать оплаченных окон, которые не успевали, и пять чужих вещей, две из которых он уже согласился сделать без срока и цены. Теперь задержка имела не только отцовское происхождение. Три потерянных часа принадлежали ему самому.

Глава 6. Отцовский почерк

Зоя приехала в четверг после работы, последним автобусом из области. Николай встретил её у остановки на старой «Ниве». Автобус ушёл дальше по шоссе, оставив после себя облако снежной пыли и запах солярки. Зоя поставила на заднее сиденье рюкзак, ноутбук и плоскую картонную папку.

— Ты ужинал? — спросила она вместо приветствия.

— Потом.

— Значит, нет.

— В мастерской чай есть.

Зоя захлопнула дверь и пристегнулась. На коленях она держала папку так, будто в ней лежало что-то хрупкое. Николай знал: там распечатки его договора с Верой, смета и список платежей. Дочь прислала всё днём, но он открыл только первую страницу. Строки материалов шли одна под другой, у каждой была цена, а внизу стояла сумма нехватки. После неё Николай перестал читать.

Они проехали мимо тёмной почты, магазина с единственным освещённым окном и поворота к дому. Николай не свернул.

— Куда мы? — спросила Зоя.

— В мастерскую. Ты же ради тетради приехала.

— Я приехала ради тебя. Тетрадь можно было сфотографировать.

— Там не всё понятно по фотографии.

Она посмотрела на него, но спорить не стала.

Во дворе мастерской лежал свежий снег. Николай утром чистил дорожку, а за день её снова занесло. Он включил наружный фонарь, отпер калитку и пропустил Зою вперёд. В цеху печь уже погасла. На стекле изнутри нарос иней, в темноте белели собранные рамы.

— Ты здесь сегодня топил? — спросила Зоя.

— До шести.

— Сейчас восемь.

— Быстро остыла.

Он положил в печь щепу, сверху два полена и стал искать спички. Зоя сняла пальто, но не расстегнула. Увидела лист на стене.

— Это ты сделал?

— Список.

Она подошла ближе и прочитала три столбца. Под «Оплачено» стояла одна Вера. Под «Принято» — дверца Таисии и табурет Геннадия. В строке дверцы Николай уже поставил галочку.

— Сколько заплатила Таисия?

— Нисколько. Я же вписал не туда.

— Сколько часов?

— Три примерно.

— Значит, эти три часа заплатит Вера просрочкой. Или ты сам.

Николай чиркнул спичкой сильнее, чем требовалось. Головка отлетела. Вторую он зажёг спокойно.

— Я позвал тебя не для этого.

— Я знаю. Но это то же самое.

Огонь взял щепу. Николай прикрыл дверцу печи, оставив щель. Потом достал из нижнего ящика стола отцовскую тетрадь. Чёрная клеёнчатая обложка была затёрта по углам, корешок укреплён синей изолентой. Аркадий носил её то во внутреннем кармане телогрейки, то засовывал под телефон на конторке. Никому не разрешал писать в ней, даже Николаю.

Зоя освободила край верстака от струбцин и расстелила большой лист бумаги.

— Я предлагаю четыре группы, — сказала она. — Оплаченная работа. Неоплаченная работа. Долги мастерской. Личные обещания деда. И пятая — непонятно, пока не найдём подтверждение.

— Уже пять.

— Уже пять.

Она написала названия групп печатными буквами. Николай поставил тетрадь рядом, но не открыл.

— А подарки куда? — спросил он.

— Отдельно, если они действительно подарки.

— Тогда шесть.

— Пусть шесть. Нам не надо, чтобы всё поместилось в красивую таблицу. Надо понять, что люди могут от нас требовать.

Слово «требовать» ему не понравилось.

— Люди не все требуют.

— Тогда понять, что мы обязаны сделать, а что можем сделать, если захотим.

— «Мы»?

Зоя сняла перчатки и положила их на папку.

— Я четверть унаследовала. Если долги относятся к имуществу, это касается и меня. Поэтому мы. Работать бесплатно в цеху я не обязана. Поэтому тут — ты.

Николай открыл тетрадь с конца. Там лежала квитанция за электричество и сложенный вчетверо лист с номерами телефонов. Он перелистнул несколько страниц к началу.

Почерк отца менялся в зависимости от инструмента и спешки. Шариковой ручкой Аркадий писал тесно, наклоняя строки вверх. Карандашом — крупно, нажимая так, что след оставался на трёх следующих листах. Имена сокращал до одной буквы, если считал, что и так запомнит. Суммы иногда обводил, иногда перечёркивал, иногда ставил рядом галку. Что означала галка, Николай не знал.