Мастерская после отца

Сергей Лисов

Мастерская после отца

От автора

После близкого человека остаются не только вещи. Остаются недоделанные дела, обещания, долги и привычный порядок, в котором один просит, другой соглашается, а третьего заранее считают обязанным помочь. Всё это легко назвать наследством, будто принять нужно целиком — вместе с чужими решениями и чужим правом распоряжаться твоим временем.

Эта история — о мастерской в рыбацком посёлке, последнем заказе умершего отца и взрослом сыне, который умеет выправить перекошенную раму, но не умеет вовремя сказать «нет». Ему предстоит понять: верность ремеслу не требует повторять каждую отцовскую ошибку, а ответственность перед семьёй начинается с признания, что близкие не являются бесплатным запасом сил.

Дерево хранит след инструмента, но новый мастер ведёт рубанок своей рукой. Так и с наследством: прошлое задаёт материал, а не готовую форму будущего.

Глава 1. Рубанок на верстаке

Ключ повернулся не сразу. Николай прижал дверь плечом, будто с той стороны её держал отец, и только тогда замок поддался. Из щели потянуло сухой стружкой, машинным маслом и холодом. Такой запах стоял в мастерской каждое зимнее утро, но прежде за дверью уже гудел тепловентилятор, а на верстаке дымилась кружка в металлическом подстаканнике. Теперь тишина была полной. Даже часы над шкафом остановились.

Николай вошёл, не снимая шапки. Снег с ботинок остался двумя тёмными следами на бетонном полу. После кладбища прошло девять дней. Всё это время ключ лежал у него в прихожей на блюдце среди мелочи, и Николай каждое утро обходил его взглядом. Нужно было прийти раньше: проверить трубы, забрать документы, позвонить заказчикам. Он отвечал себе, что в мастерской холодно, что нотариус велел пока ничего не делить, что люди поймут. На самом деле ему не хотелось увидеть отцовское место без отца.

Рубанок лежал поперёк верстака, подошвой к двери. Старый, буковый, с потемневшими боками и светлой вмятиной там, где большой палец годами тёр дерево. Аркадий всегда ставил его вдоль края, железкой от себя. Если Николай оставлял иначе, отец молча переставлял. Даже когда они купили электрический фуганок и ручной рубанок стал нужен раз в неделю, порядок не изменился.

Николай снял перчатку, коснулся рукояти и тут же отдёрнул руку. Дерево было ледяным.

— Ну что, хозяин, — сказал он и услышал, как нелепо голос разошёлся под крышей.

Он нашёл выключатель. Зажглись две лампы из четырёх. Дальняя мигнула и погасла, над станком свет остался желтоватый, слабый. На гвозде висел отцовский ватник, под ним — клеёнчатый фартук, набитый в карманах карандашами. Николай отвернулся к печи.

В мастерской была маленькая железная печь, хотя четыре года назад провели электрическое отопление. Аркадий говорил, что электричество придумано для тех, у кого нет собственных обрезков. Николай набил топку щепой, положил сверху два сухих бруска и чиркнул спичкой. Огонь взялся быстро. Дым сначала пошёл в помещение, потом труба прогрелась и потянула как следует.

Пока печь разгоралась, Николай прошёл между станками. В открытом стеллаже стояли банки с морилкой, на каждой отцовской рукой была написана дата. Под стеной ждали три двери: одна новая, две на ремонт. На козлах лежали длинные брусья, проструганные с двух сторон. Николай провёл ладонью по верхнему. Сосна была холодной и гладкой, сучки обведены синим карандашом. Так отец отмечал места, которые нельзя пускать на лицевую сторону.

За первой стопкой обнаружилась вторая, потом третья. Заготовки были разложены комплектами и перетянуты бумажной лентой. На верхней отец написал: «Малышева, окно 1, зал, север». Николай снял ленту, пересчитал детали. Две стойки, верхняя и нижняя перекладины, внутренние бруски. Рядом лежал подоконный профиль. Всё подготовлено, но шипы ещё не выбраны.

Он пошёл вдоль стены, читая надписи.

«Окно 2, зал, море».

«Окно 3, кухня».

«Окно 4, кухня».

Дальше — комнаты первого этажа, лестничная площадка, второй этаж. На некоторых комплектах стояли только номера. После двенадцатого заготовки становились грубее: брусья были отпилены в размер с припуском, но не проструганы. Для семнадцатого и восемнадцатого отец лишь отложил доски. У дальней стены под брезентом лежали толстые тетивы для наружной лестницы. Николай поднял край ткани и увидел свежий карандашный крест на древесине.

Восемнадцать окон. Он помнил разговор про гостевой дом, но слышал его кусками. Вера Малышева приезжала осенью, долго сидела с отцом в конторке. Потом они вместе мерили проёмы. Аркадий сказал: большой заказ, зато до весны можно не хвататься за каждую табуретку. Николай тогда менял пол в столовой турбазы за рекой и в мастерской бывал вечерами. Он спросил только, когда начинать. Отец ответил: после Нового года, не суетись.

После Нового года Аркадий дважды пожаловался на тяжесть в груди, но к врачу не пошёл. В третье утро не встал.

Николай нашёл на стене лист картона, где отец обычно писал очередность работ. Верхний край был приколот двумя гвоздями, нижний закрутился от сырости. На листе значилось: «Малышева — рамы январь, стекло февраль, лестница март, установка апрель». Рядом крупно: «До первого мая всё». Под графиком стояли другие фамилии, короткие пометки и стрелки. Из них Николай понял только половину.

Он достал телефон и сфотографировал лист. Экран показал одиннадцать пропущенных звонков за последние три дня. Четыре от Веры Малышевой. Два от Семёна Грачёва, поставщика. Остальные — знакомые номера без подписей. Николай убрал телефон обратно, словно не заметил.

Печь потрескивала. Возле неё уже можно было снять перчатки, но в дальних углах всё ещё стоял сизый холод. Николай поставил чайник на чугунную плиту и вернулся к заготовкам. Если отец успел рассчитать работу, должны быть чертежи. Обычно он держал их в серой папке на нижней полке конторки.

Конторкой называли отгороженный фанерой угол, где едва помещались стол, два стула и шкаф. На столе лежали очки Аркадия, раскрытая тетрадь в клетку и засохший мандарин. Николай сел на отцовский стул. Пружина жалобно щёлкнула. В серой папке оказались счета за электричество, старый договор на ремонт рыбачьего клуба и листы с размерами, написанными на обороте рекламы строительной базы.

«Зал север: 1468 на 1210».

«Зал море: 1472 на 1211».

Цифры шли столбцами. Где-то отец добавлял два миллиметра, где-то вычитал пять, ставил буквы «ч» и «к», понятные только ему. На последнем листе был схематично нарисован лестничный марш и рядом написано: «Вера хочет пошире. Решить на месте».

Николай разложил бумаги по столу. Договора среди них не было. Он выдвинул верхний ящик, второй, третий. В третьем нашёл конверт с надписью «Малышева». Там лежала копия расписки о получении аванса. Сумма заставила его перечитать строку дважды.

Отец получил больше половины цены заказа ещё в октябре.

Под распиской лежала квитанция на первую партию леса и три чека за фурнитуру. Николай сложил суммы в уме. Они не доходили и до трети аванса. Возможно, остальные чеки хранились в другом месте. Возможно, стеклопакеты уже оплачены. Возможно, Аркадий договорился с Семёном на отсрочку. Слишком много «возможно» для одного утра.

Чайник засвистел. Николай не пошевелился. Телефон снова завибрировал в кармане. На экране появилось имя Веры.

Он подождал четыре гудка и ответил.

— Да.

— Николай Аркадьевич? Наконец-то. Простите, что звоню. Я понимаю, у вас такое горе.

— Ничего.

— Я на похоронах не стала подходить с делами. Но мне нужно знать, что с заказом. Я звонила вчера и позавчера.

— Видел.

— И?

Николай посмотрел через фанерную перегородку на ровные стопки у стены. Если смотреть отсюда, работа казалась начатой хорошо. Дерево закуплено, детали размечены. Отец не бросил пустой цех.

— Работа идёт, — сказал он.

На том конце стало тихо. Вера вздохнула, и Николай представил, как она сидит в своём гостевом доме среди зачехлённых кресел и сложенных матрасов.

— То есть вы берётесь закончить?

— А куда она денется.

— Я не об этом спрашиваю. Аркадий Петрович обещал, что к первому мая всё будет стоять. Окна, подоконники, наружная лестница. У меня с пятнадцатого апреля люди выходят готовить дом. Я уже дала объявления на майские.

Николай потёр переносицу. Срок на картоне он видел. Только срок ещё не был графиком. Он не знал, заказаны ли стеклопакеты, где фурнитура и кто должен помогать с установкой. Восемнадцать окон одному сделать можно, если не отвлекаться и если дерево годное. Но лестница, выезды, подгонка — это ещё недели.

— Сделаем, — сказал он.

— По прежней цене?

Вопрос прозвучал сразу, будто Вера держала его наготове.

— Если отец договорился по цене, значит, по цене.

— У меня договор есть. И расписка на аванс. Я могу сегодня привезти копии.

— Не надо сегодня.

— Тогда когда?

Николай посмотрел на календарь. Он всё ещё был открыт на декабре. Над числом двадцать семь отец поставил крест, а тридцать первое обвёл кружком. Новый календарь лежал свёрнутый на шкафу.

— В понедельник, — ответил Николай. — Утром приезжайте.

— Хорошо. Только скажите прямо: срок остаётся?

Ему следовало попросить неделю. Хотя бы два дня. Следовало найти договор, сверить деньги, промерить заготовки, позвонить стекольщикам. Любой мастер сначала смотрит материал, потом называет день сдачи. Отец сам этому учил, когда Николай был мальчишкой и торопился похвастаться готовой табуреткой до того, как вклеил царги.

Но Вера ждала ответа, а Николай с детства не переносил эту паузу — короткое молчание другого человека, в котором уже копилось недовольство.

— Остаётся, — сказал он. — Первого мая.

— Спасибо. Я именно это хотела услышать.

После разговора в мастерской стало словно холоднее. Чайник выкипел наполовину. Николай снял его с плиты и налил воду в отцовскую кружку, не заметив, что взял именно её. На эмали был синий якорь и скол у ручки. Он нашёл пакетик чая в ящике, залил, но пить не стал.

Вера именно это хотела услышать. Не расчёт, не перечень готового, не предупреждение о похоронах и передаче дел. Одно слово: остаётся. Николай сказал его так легко, будто срок хранился вместе с ключом и после смерти отца перешёл к нему целиком.

Он вынес первый комплект к станку. Чтобы согреться и перестать думать, можно было начать с простого: проверить размеры, отметить шипы, выбрать пазы. Работа всегда возвращала вещам ясность. Брус либо прямой, либо поведённый. Угол либо девяносто градусов, либо нет. Дерево не обижалось на линейку.

Николай приложил угольник к торцу. Рез был чистый. Он проверил длину стойки по отцовскому листу, затем вторую. Разница — один миллиметр, в пределах припуска. На верхней перекладине карандашом стояла тонкая линия и буква «Л». Николай понял: левая сторона. Отец подготовил всё аккуратно.

Он включил вытяжку. Мотор загудел, внутри трубы что-то задребезжало. Звук заполнил помещение привычным рабочим шумом, и на мгновение Николай почти поверил, что сейчас дверь откроется, Аркадий войдёт с улицы, стряхивая снег с кепки, и спросит, зачем он полез к первой раме, когда надо было начинать с лестничной.

Николай выключил вытяжку.

В тишине за стеной скрипнул снег. Кто-то подошёл к двери. Не постучав, вошёл Павел Круглов — в зелёной куртке, с шерстяной шапкой в руке. Он остановился на пороге, увидел Николая у станка и опустил глаза.

— Я свет заметил, — сказал Павел. — Думал, проверить надо. Мало ли труба замёрзла.

— Не замёрзла.

Павел потёр ладонью коротко стриженный затылок. После похорон он дважды писал, что зайдёт, но не пришёл. Последние полгода у Аркадия он почти не работал, брал заказы на лодочной станции. Отец называл это беготнёй за быстрыми деньгами.

— Как ты? — спросил Павел.

— Как видишь.

— Заказ Малышевой нашёл?

Николай насторожился.

— Ты про него знал?

— Я помогал лес разгружать. В октябре ещё. Потом Аркадий Петрович сам взялся размечать. Говорил, после праздников меня позовёт.

— Позвал?

— Не успел.

Павел прошёл к заготовкам, присел возле пятнадцатого комплекта и сдвинул верхний брус. Под ним обнаружились две коробки с петлями. На одной маркером стояло «М». Павел открыл крышку.

— На половину окон фурнитура есть. Остальное он у Грачёва хотел взять.

— Хотел или взял?

— Не знаю.

— Стеклопакеты?

— Разговаривал с заводом в городе. При мне размеры диктовал, но денег тогда не переводил.

Каждый ответ добавлял не ясность, а ещё одно место, куда следовало позвонить. Николай взял со стола отцовский список.

— Тут январь — рамы, февраль — стекло.

— Он быстро считал.

— Он знал, что пишет.

Павел не ответил. Поднял одну из заготовок, посмотрел вдоль волокон и положил обратно.

— Ты будешь заканчивать?

— Уже заканчиваю.

— Один?

— А ты предлагаешь?

Вопрос получился резче, чем Николай хотел. Павел снова снял шапку, хотя так и не надел её.

— Я могу пару вечеров. Только на станции сейчас рубку собираем, днём никак.

— Пару вечеров мне погоды не сделают.

— Другого пока не обещаю.

Николай услышал отцовскую фразу раньше, чем произнёс её: «Когда тебя из ямы вытащили, часы не считали». Аркадий повторял это при каждом споре с Павлом. Николай не знал толком, что за яма была и сколько отец заплатил, но знал, что после этих слов Павел всегда оставался работать.

Он промолчал. Павел подождал и надел шапку.

— В субботу приду после четырёх, — сказал он. — Если надо.

— Надо.

— Тогда до субботы.

У двери Павел обернулся.

— Николай Аркадьевич, ты договор сначала посмотри. Там лестница не такая простая. Вера ширину меняла, а доплату они, кажется, только на словах обсудили.

— Разберусь.

Когда дверь закрылась, Николай подошёл к окну. Павел пересёк двор, вышел к дороге и быстро зашагал к посёлку. С моря несло мелкий снег. За рыбным цехом белела полоса залива, дальше всё сливалось с небом. В январе Бережки казались наполовину оставленными: закрытые ларьки, перевёрнутые лодки, тёмные гостевые дома. Весной сюда возвращались рабочие, в мае — первые приезжие. Все зимние обещания нужно было успеть выполнить до их приезда.

Телефон снова завибрировал. На этот раз звонила Зоя.

Николай посмотрел на имя и не ответил. Дочь наверняка спросит, был ли он у нотариуса и нашёл ли документы на оборудование. Вчера она прислала список: свидетельство на землю, техпаспорт здания, накладные на станки. Слова стояли ровными строками, как в рабочей смете. В конце Зоя написала: «Пап, ничего пока не обещай от нас обоих».

Он прочитал тогда и решил, что речь о продаже. Теперь фраза всплыла снова, уже после разговора с Верой.

Николай перевернул телефон экраном вниз.

Первый брус ждал на станке. Он проверил упор, выставил глубину и только потом снова включил вытяжку. На этот раз гул показался нужным. Фреза вошла в дерево ровно, без рывка. Из-под кожуха полетела светлая стружка, запахло нагретой сосной. Николай вёл заготовку обеими руками, чувствуя сопротивление волокон. В конце замедлил подачу, чтобы не вырвать край, и выключил станок.

Паз получился чистым. Он провёл по нему пальцем и впервые за утро почувствовал облегчение. Одну деталь можно было считать начатой. За ней пойдёт вторая, потом рама. Восемнадцать — это не бесконечность. Отец справился бы. Значит, справится и он.

Николай взял рубанок с верстака и поставил вдоль края, железкой от себя. Рука сама нашла правильное место. Потом он заметил это и усмехнулся без радости.

На картонном листе у стены январь занимал одно слово: «рамы». Ни болезни, ни похорон, ни пустых дней между ними там не было. Николай взял красный карандаш и поставил возле первого окна короткую черту. Хотел написать дату начала, но не стал. Под отцовским графиком не нашлось свободного места.

Он перенёс лист чуть выше и увидел на стене бледный прямоугольник, годами закрытый картоном. На чистой штукатурке можно было повесить новый график, но для него пришлось бы снять старый.

Николай оставил всё как было.

Глава 2. Четверть мастерской

К нотариусу Николай опоздал на семь минут. Он успел бы вовремя, если бы не вернулся от автобусной остановки проверить, выключил ли в мастерской печь. Печь была выключена, заслонка прикрыта, на станке лежала первая рама, стянутая ремнями. Пока Николай ходил от ворот к двери и обратно, автобус ушёл. Пришлось звонить Вадиму на старой серой «Ниве» и ехать в районный центр за восемьсот рублей.

Зоя ждала у крыльца. На ней было длинное тёмное пальто, которое Николай помнил ещё с прошлой зимы, и новые ботинки на толстой подошве. В руке она держала прозрачную папку с документами. Увидев отца, не помахала, только посмотрела на часы.

— Автобус пропустил, — сказал Николай.

— Я поняла.

— В мастерскую пришлось вернуться.

— Печь?

Он кивнул.

— Ты всегда к ней возвращаешься, — сказала Зоя. — Даже летом.

Это прозвучало не как упрёк, но Николай всё равно хотел ответить, что однажды старая проводка уже грелась за стеной и что мастерская деревянная. Не ответил. Они поднялись по ступеням. В тесной прихожей пахло мокрой одеждой и бумагой. Над вешалкой висело объявление с просьбой выключать звук телефона. Николай снял шапку, Зоя провела ладонью по волосам, примятым капюшоном.

— Я вчера звонила, — сказала она.

— Видел поздно.

— Ты прочитал сообщение?

— Прочитал.

— И всё равно уже что-то пообещал?

Николай посмотрел на закрытую дверь кабинета. За ней говорили приглушёнными голосами. В коридоре сидела женщина с мальчиком лет десяти. Мальчик крутил в пальцах номерок от гардероба и слушал их без всякого стеснения.

— Потом, — сказал Николай.

Зоя отвернулась к окну. На подоконнике стоял пластиковый горшок с сухими стеблями. За стеклом с крыши районной администрации сбрасывали снег: двое мужчин в оранжевых жилетах двигали широкими лопатами тяжёлые пласты к краю. Внизу прохожих направляли на другую сторону улицы.

Николай сел на стул. В папке, которую он привёз, лежали свидетельство на землю, техпаспорт мастерской и накладная на ленточную пилу. Остальных бумаг он не нашёл. Аркадий хранил документы в трёх местах: дома в серванте, в конторке и в металлическом шкафу возле сушилки. Ключ от шкафа обнаружился вчера в кармане старой рабочей куртки. Внутри были свёрла, две бутылки машинного масла и жестяная коробка с советскими монетами.

— Оборудование записывают отдельно? — спросил он.

— Я же присылала список.

— Я не про список. В наследство его отдельно записывают или вместе со зданием?

— Отдельно. Если есть документы. Если нет, всё равно нужно заявить и оценить.

— Кто тебе сказал?

— Нотариус по телефону. И я прочитала.

Николай поморщился. Зоя со школы имела привычку сначала читать, а потом спрашивать. Аркадий этим гордился, пока речь шла об учебниках. Когда она начала читать договоры, дед называл это городской мнительностью.

Дверь открылась. Из кабинета вышли пожилая женщина и мужчина с перевязанной рукой. Секретарь пригласила Орловых.

Нотариуса звали Лариса Михайловна. Она сидела за широким столом, на котором не было ничего лишнего, кроме компьютера, двух стопок бумаг и синей чашки. Николай видел её на похоронах издалека, но не помнил, подходила ли она к нему. Сейчас она поздоровалась с каждым отдельно, проверила паспорта и предложила сесть.

— Сегодня мы принимаем заявления и уточняем состав наследства, — сказала она. — Свидетельства будут позже, после истечения установленного срока. Сейчас важно ничего не пропустить и не создавать у себя ожидания, будто любая вещь уже принадлежит тому, кто первым взял ключ.

Последняя фраза показалась Николаю обращённой прямо к нему. Он положил ключи от мастерской глубже в карман.

Лариса Михайловна перечисляла имущество ровным голосом: половина дома в Бережках, хозяйственные постройки, автомобиль Аркадия, деньги на двух счетах, доля в праве на здание мастерской, оборудование, если подтвердится его принадлежность умершему. Земельный участок под мастерской в наследство не входил. Он принадлежал Николаю с тех пор, как предприятие разделяли после смерти матери.

— По завещанию, — продолжила нотариус, — Зое Николаевне переходит одна четверть доли Аркадия Петровича в здании мастерской и одна четверть принадлежавшего ему производственного оборудования. Остальное имущество, указанное в завещании, переходит Николаю Аркадьевичу. Там есть отдельное распоряжение насчёт автомобиля, но к мастерской оно не относится.

Николай повернулся к дочери.

— Четверть от его половины?

— Нет, — сказала Лариса Михайловна. — Одна четверть всего здания. Формулировка проверена. Доля Аркадия Петровича позволяла ему распорядиться таким объёмом. После оформления у вас, Николай Аркадьевич, будет три четверти, у Зои Николаевны — одна четверть.

Зоя не удивилась. Значит, она уже знала. Наверное, нотариус объяснила ей по телефону. Николай посмотрел на прозрачную папку. Между листами виднелись цветные закладки и распечатанная схема здания.

— А земля моя, — сказал он.

— Земля ваша, — подтвердила Лариса Михайловна. — Это не отменяет право второго собственника на пользование зданием. Порядок пользования вы можете определить соглашением. Если решите продавать долю, действуют правила преимущественного права покупки. Сейчас я прошу вас не обсуждать сделку так, словно наследство уже оформлено и оценено. Но заранее договориться о намерениях разумно.

— Мы как раз хотели, — сказала Зоя.

Николай сжал шапку на коленях. Шерсть была ещё влажной от снега.

— Там дело работает, — сказал он. — Это не дача на четверых. Нельзя угол отпилить и унести.

— Поэтому доли и оценивают, — ответила Зоя.

Лариса Михайловна подняла руку, не давая им продолжить.

— Сначала ещё один вопрос. Вместе с имуществом рассматриваются обязательства. Вы приносили расписку по заказу гостевого дома?

— Копию, — сказал Николай. — Договор сегодня привезут.

— Кто привезёт?

— Заказчица. Вера Малышева.

— Передайте копию договора мне или помощнику. Наличие незавершённой работы важно. Но не всякое обещание умершего автоматически становится вашим личным долгом. Нужно смотреть, кто сторона договора, как оформлена мастерская, какие деньги получены и что сделано.

— Работа начата, — сказал Николай. — Я закончу.

— Это ваше решение как мастера или обязанность, которую вы уже проверили?

Он не сразу понял вопрос.

— Отец взял аванс.

— Я вижу расписку. Не вижу договора и движения денег. Пока не вижу. Поэтому не могу сказать больше.

Зоя повернула к отцу лицо. В её взгляде не было торжества, только настороженность.

— Сколько аванс? — спросила она.

Николай назвал сумму. Зоя перестала держать ручку над блокнотом и положила её на стол.

— И сколько осталось?

— Это не к нотариусу.

— Но долг входит в наследство.

— Сначала документы соберём.

Лариса Михайловна сделала отметку на листе.

— Правильно: сначала документы. Но Зоя Николаевна как наследник вправе знать о требованиях, которые могут уменьшить стоимость наследства. Если обнаружатся кредиторы, уведомляйте меня. Не отдавайте деньги только потому, что человек сказал: «Аркадий обещал». Просите подтверждение.

Николай почувствовал раздражение, хотя нотариус говорила спокойно. В Бережках подтверждением часто была память троих людей. Отец чинил калитку Фёдору, Фёдор давал прицеп, когда нужно было вывезти опилки, а через год его сын привозил бесплатно камни на дорогу. Если каждую такую вещь записывать, работать будет некогда.

— У нас не все с расписками ходят, — сказал он.

— Тогда особенно важно не смешать просьбу, благодарность и долг, — ответила Лариса Михайловна. — Иначе вы примете на себя больше, чем оставил вам наследодатель.

Она произнесла последнее слово по-деловому, и Аркадий на мгновение превратился в строку заявления. Николай посмотрел на дату смерти рядом с фамилией отца и отвернулся.

Они подписали бумаги. Лариса Михайловна дала каждому перечень того, что нужно принести: документы на станки, сведения о счетах, договор с Верой, оценку имущества. Зоя спросила, можно ли пригласить независимого оценщика в мастерскую до выдачи свидетельства.

— С согласия Николая Аркадьевича как нынешнего собственника части здания и лица, у которого ключи, — сказала нотариус. — Для предварительного понимания можно. Официальному отчёту потребуется точный состав имущества.

— Я согласен, — сказал Николай раньше, чем подумал.

— Тогда я найду специалиста и предложу даты, — сказала Зоя.

Её быстрота его задела.