Мастерская после отца

— Начнём с декабря, — сказала Зоя. — Всё свежее.

— С Веры надо начинать.

— Вера уже в договоре и банке. Её мы понимаем лучше всего.

— Поэтому с неё проще.

Зоя пододвинула лист.

— Хорошо. Читай.

Николай нашёл страницу с пометкой «Мал.». Ниже стояли размеры восемнадцати проёмов, отдельно — ширина лестницы и суммы: аванс, закупка, остаток. Возле аванса была жирная галка. Возле закупки — буква «С» и число, не совпадавшее ни с одним переводом Семёну.

— «Сорок восемь — С, остальное после рам», — прочитал Николай.

— Семён?

— Наверное.

— Перевод на сорок восемь есть?

— Есть шестьдесят пять. И ещё тридцать наличными по его словам.

— Тогда не наверное.

— Кто ещё это может быть?

— Не знаю. Поэтому «непонятно».

Она записала: «Малышева: договор, аванс подтверждён; 48 000 — С, назначение не подтверждено». Николай нахмурился.

— Если Семён подтвердит, перепишем.

— Если подтвердит, — согласилась Зоя.

На следующей странице была запись: «Тая — стекло, угол. Рыба». Зоя подняла глаза.

— Дверца?

— Скорее всего.

— Она принесла рыбу за ремонт?

— Говорит, по-соседски.

— Дед написал рядом с работой.

— Он всё рядом писал.

— Значит, пока непонятно.

— Дверцу я уже сделал.

— Это не делает рыбу оплатой.

Николай провёл пальцем по слову. Отец написал «рыба» особенно жирно, карандаш в конце прорвал бумагу. В памяти возник эмалированный таз на кухне, четыре плоские камбалы, соль на столе. Аркадий тогда сказал: «Таисия помнит добро». Про дверцу не упомянул.

— Подарок, — сказал Николай.

— Почему?

— Потому что рыбу он домой принёс. В кассу не положил.

— Деньги он тоже иногда домой приносил.

— Рыбу в кассу не положишь.

Зоя не улыбнулась.

— Если подарок, то ремонта за него не должны. Если плата, то ты выполнил оплаченный заказ. Выбери не по тому, что приятнее помнить, а по тому, что они договорились.

— Их обоих надо спрашивать. Одного уже не спросишь.

— Поэтому вторую можно спросить.

Николай отодвинул тетрадь.

— Я не буду ходить по посёлку и выяснять, кто отцу дал две рыбины пять лет назад.

— Эта запись декабрьская.

— Тем более. Дверь готова, вопрос закрыт.

— Для дверцы — закрыт. Для способа считать — нет.

Печь загудела. Николай снял телогрейку, повесил на гвоздь. Зоя наконец расстегнула пальто, но осталась в нём.

Они пошли дальше. «Гена — горбыль, таб. опять» Николай отнёс к обмену: Геннадий привёз дровяной горбыль, отец починит табурет. Зоя спросила, сколько стоил горбыль и кому он принадлежал после доставки. Николай не знал. Они поставили запись между подарком и оплатой.

«Лид. книги. створки весной» Зоя сразу поместила в личное обещание.

— Почему? — спросил Николай.

— Лидия Сергеевна сказала, что книги подарила. Дед обещал потом. Никакой цены.

— Он мог считать книги ценой.

— Мог. А она — нет. Обмен существует, когда обе стороны понимают, что меняют.

Николай вспомнил тонкие тома в отцовском доме. Часть стояла на подоконнике, два лежали в туалете на бачке. Аркадий любил листать альбомы про старые шхуны, но редко дочитывал текст.

— Створки я не принимал, — сказал Николай.

— Принял. Они у стены.

— Цену не назвал.

— Ты сказал оставить.

Он посмотрел туда, где две белые створки заслоняли пачку фанеры.

— Я сначала разберу.

— Вот. Ты опять начал работу до согласования. Если нижний брус сгнил, после разборки она не сможет забрать створку такой, какой принесла. Ты уже принял ответственность.

Николай хотел возразить, но знал, что дочь права. В старой створке краска удерживала древесину лучше клея. Стоило вынуть стекло и снять нижний брус, обратного пути не будет.

Зоя написала: «Лидия Сергеевна — две створки. Не разбирать до цены и срока». Подчеркнула дважды.

— Не командуй в моей мастерской.

Ручка остановилась.

— В нашей на четверть.

Слова прозвучали без нажима, и оттого ударили точнее. Николай закрыл тетрадь.

— Тогда, может, сама и сделаешь четверть окон?

— Я сделала расчёт. Бесплатно. Хотя ты вчера сказал, что свою часть я уже сделала и могу не лезть.

— Смета — не окно.

— А окно без сметы — это твои минус сто сорок шесть тысяч.

Они замолчали. В печи осыпалась кора. За стеной ветер потёр ветку о крышу, будто кто-то провёл ногтем по доске.

Николай открыл тетрадь на той же странице.

— Дальше.

Зоя не сразу взяла ручку. Потом записала число страницы и продолжила.

После мелких заказов пошли суммы. «П. закрыл. До весны не трогать» стояло посреди листа, отдельно от всех имён. Ниже отец приписал: «180 лод. 60 отр. 120 мой». Последнее слово было подчёркнуто.

— Вот, — сказал Николай. — Сто двадцать его.

— Что значит «его»?

— Павла.

— Написано «мой».

Николай наклонился ближе. Последняя буква действительно походила на короткое «й», но у отца «й» и «и» часто были одинаковыми.

— Может, «мои».

— Сто двадцать мои?

— Может, он имел в виду свои деньги.

— Тогда почему ты говоришь, что долг Павла?

— Потому что Павел испортил материал.

— А дед написал расписку от своего имени.

Николай перелистнул страницу, словно продолжение могло лежать на обороте. Там был рисунок лестничной ступени.

— Он собирался вычесть работой.

— Павел сказал то же самое. Сколько вычел?

— Не считали ещё.

— За два месяца?

— Павел работал не каждый день.

— Поэтому нужны часы, ставка и остаток. Не слово «закрыл».

— Он человеку помог. У Павла дочь в больнице была.

— Я не спорю, что помог. Я хочу понять, кому и сколько мы теперь должны.

— Всё у тебя «мы должны».

— Потому что тетрадь лежит в мастерской, деньги ушли со счёта мастерской, расписку могут предъявить наследникам, а ты зовёшь Павла работать бесплатно. Это не одна добрая история. Это четыре разных дела, которые дед связал узлом.

Николай поднялся и налил воду в чайник. Движение помогло не ответить сразу. Он поставил чайник на печь, достал две кружки. В сахарнице лежала одна отсыревшая ложка сахара. Зоя принесла из рюкзака два бутерброда, завёрнутых в бумагу.

— Мама сделала? — спросил Николай.

— Я. У мамы завтра смена.

— Могла бы не ездить в такую погоду.

— Могла бы. Но тогда ты сам решишь, что все записи означают то, что удобнее мастерской.

— Удобнее мне было бы закрыть дверь и продать станки.

— Если это окажется единственным честным вариантом, его тоже надо видеть.

Он резко поставил кружку на верстак. Чай выплеснулся на край листа. Зоя отдёрнула бумагу, промокнула угол салфеткой.

— Ты только этого и ждёшь, — сказал Николай. — Чтобы оценщик пришёл, всё разложил по цене, и можно было кусок отрезать.

— Я жду, когда моя доля перестанет быть для тебя предательством.

— Дед строил эту мастерскую сорок лет.

— А я её не строила. Ты тоже строил, но дед оформил так, как оформил. Теперь четверть моя. Я не просила её и не обязана делать вид, что это просто красивое свидетельство без цены.

— Здесь не квартира. Четверть стены не вынесешь.

— Я знаю. Поэтому заказала оценку, а не пилу.

Николай взял бутерброд, но не ел. Хлеб пах чесноком и колбасой. Он смотрел на список, где дочь написала имя Павла сразу в трёх местах: долг, работа, личная помощь. Одного человека она разрезала на части, как смету.

— Отец так не жил, — сказал он.

— Я знаю.

— Для него если человек свой, то свой целиком.

— А если чужой?

— Чужих здесь мало.

— Вера своя?

Николай не ответил.

— Она заплатила больше всех, — продолжила Зоя. — Но в его тетради Таисия с рыбой и Павел с больницей понятнее, чем её аванс. Потому что с ними у деда была история. А Вера принесла деньги и договор. Теперь её заказом ты хочешь расплатиться за все истории сразу.

— Я хочу закончить то, что он начал.

— Тогда закончи её заказ. Не изображай всего деда целиком.

Николай откусил бутерброд. Жевал долго, хотя хлеб был мягкий.

Они вернулись к тетради. Зоя больше не произносила «наша мастерская». Николай больше не спорил с каждым заголовком. Они проверяли запись за записью.

Борисова липа нашлась на августовской странице: «БК липа 0,18. Нал. 3+дв. Работа за лодку?» Последний знак вопроса был отцовским. Николай даже усмехнулся.

— Видишь, он сам не решил.

— А Борис уже решил.

— Материал его. Это точно.

— Тогда пометим пачку и не используем. Работу отдельно согласуем.

Николай принёс стремянку, поднялся к верхнему стеллажу. На торцах липовых досок действительно стояли буквы «БК», выведенные синим маркером. Он пересчитал доски и измерил толщину.

— Хватит с запасом, — сказал он.

— Не режи до разговора.

— Я понял.

Он прикрепил к пачке картонку: «Материал Бориса Кленова. Не использовать». Раньше ему показалось бы стыдным так подписывать древесину в отцовском цеху. Сейчас картонка дала странное облегчение: по крайней мере, эти доски не были ни подарком, ни долгом, ни частью окон.

Запись Михаила Дронова нашлась ближе к осени: «Миша мотор 20. Дверь низ. Скидку не забыть». Николай прочитал дважды.

— Значит, он не врал, — сказал он.

— Про что именно?

— Про скидку за дверь.

— Написано, что мотор двадцать, дверь и скидка. Не написано, что ремонт двери бесплатный.

— Он продал мотор дешевле.

— Дед собирался учесть скидку. Размер скидки есть?

— Нет.

— Цена ремонта есть?

— Нет.

— Тогда позвони и согласуй.

Николай достал телефон. Было почти десять. Михаил обычно ложился поздно, зимой ремонтировал сети в сарае.

— Сейчас?

— Пока запись перед глазами.

Михаил ответил после третьего гудка.

— Передумал, что ли?

— Нашёл запись отца. Про мотор, дверь и скидку.

— Я же говорил.

— Сколько была скидка?

— Двадцать тысяч.

— Отец записал, что мотор двадцать. Не что скидка двадцать.

На том конце стало тихо.

— А сколько он хотел? — спросил Михаил.

— Не записал.

— Значит, весь ремонт. Мы так говорили.

— Ты сказал, при Павле.

— При нём.

— Завтра спрошу. Дверь пока не вези. Я посмотрю её у тебя, посчитаю работу и вычту подтверждённую скидку. Если она была меньше работы, остальное оплатишь. Если больше — решим отдельно.

— Коля, ты за одну ночь бухгалтером стал?

— Нет. Поэтому и считаю.

— Аркадий обещал без этих танцев.

Николай посмотрел на тетрадь.

— Аркадий написал «скидку не забыть». Я не забуду. Но сколько и за что — уточню.

Михаил шумно выдохнул.

— Ладно. Приезжай. Только не через месяц.

— После пятницы позвоню.

Он отключился. Зоя не похвалила и не улыбнулась, просто поставила возле строки маленькую точку.

— Что это? — спросил Николай.

— Разговор начат, решения нет.

— Галку поставь.

— Галку дед ставил. Мы не знаем, что она значит.

Николай посмотрел на отцовские страницы, испещрённые галками. Раньше каждая казалась знаком порядка. Теперь они были следами решений, которые существовали только в голове одного человека.

В одиннадцать они дошли до записи «Грач. 92 + 64. До пут.». Николай принёс накладные Семёна. Первая сумма совпала с долгом за сосну. Вторая оказалась на четыре тысячи больше одной из накладных.

— «До пут» — до путины? — спросила Зоя.

— Наверное. Летом у него деньги были бы.

— У кого?

— У отца. На лодочных заказах.

— Значит, он обещал Семёну рассчитаться летом?

— Похоже.

— А Семён требует до конца месяца.

— Потому что отец умер.

— Или потому что у них был другой разговор.

Николай потёр переносицу. Семён знал Аркадия тридцать лет. Они вместе ходили на рыбалку, ссорились из-за сучков в досках и снова торговали. Спросить его прямо означало признать, что Николай не понимает их договорённостей. Но тетрадь уже доказала: он действительно не понимает.

— Завтра позвоню ему при тебе, — сказал Николай.

— Завтра у тебя Вера.

— До Веры.

— И ей покажешь настоящий график?

— Покажу рамы.

— Пап.

— Она приезжает смотреть работу.

— Она приезжает за графиком и сведениями о стеклопакетах.

Николай закрыл страницу ладонью.

— Стеклопакеты можно заказать после её следующего платежа.

— Следующий платёж по договору после готовности половины рам. Половины нет.

— Будет.

— Когда?

— Если не сидеть ночами над почерком, быстрее.

Зоя отложила ручку.

— Вот поэтому я хотела сделать опись. Чтобы ты перестал отвечать на каждый вопрос будущей работой.

— Окна я умею делать.

— А денег на стекло от этого сегодня не стало.

Николай поднялся. В дальнем конце цеха стояли три рамы: первая собранная, восьмая переделанная и вторая, которую он закончил после ухода Таисии. У второй ещё не были выбраны пазы под фурнитуру. Для Веры он собирался поставить их рядом, чтобы издалека казалось, что работа идёт сразу над несколькими.

— Я закончу девять рам, получу платёж и закажу стекло, — сказал он.

— Из чего закончишь девять? По твоим же измерениям влажность части леса выше нормы.

— Не всей партии.

— А сухого хватает?

Он не ответил. Эту проверку он откладывал. Доски с маркировкой для заказа лежали двумя штабелями. Верхние были сухими, нижние Аркадий привёз поздней осенью и сложил без прокладок.

Зоя проследила его взгляд.

— Завтра проверим каждую доску и впишем, сколько реально можно сделать.

— Мы?

— Я могу записывать показания. Это не значит, что я остаюсь работать бесплатно до мая.

— Я не просил.

— Ещё нет.

Она начала складывать листы. Николай придержал большой лист с шестью группами.

— Оставь здесь.

— Дедову тетрадь тоже?

— Она всегда здесь лежала.

— Лучше убрать в несгораемый шкаф или хотя бы сфотографировать. Это единственная запись части обязательств.

— Она сорок лет не горела.

— Печь тоже сорок лет стояла?

Николай посмотрел на красную дверцу и на опилки под верстаком. Аркадий курить в цеху запрещал, но документы держал в деревянном ящике рядом с проводкой. Николай взял тетрадь, перелистнул к первой заполненной странице и начал фотографировать развороты.

Зоя молча помогала прижимать корешок линейкой. На двадцать третьем снимке телефон сообщил, что память почти заполнена. Она достала свой, и дальше снимала сама. Каждый щелчок сохранял страницу, но Николай ощущал, будто тетрадь у него понемногу забирают.

На предпоследнем развороте за обрывком календаря обнаружилась запись, которую они раньше пропустили: «Коля — земля отдельно. Цех потом пополам? Зойке не отдавать деньгами — уйдут. Пусть дело держит».

Зоя перестала фотографировать.

Николай прочёл ещё раз. Вопросительный знак после слова «пополам» был едва заметным. Фраза про Зойку шла ниже, тем же карандашом.

— Это когда? — спросила она.

— Даты нет.

— Он хотел, чтобы я держала дело?

— Может, думал со временем оформить иначе.

— И решил, что деньги мне нельзя отдавать.

— Это заметка. Не завещание.

— Я понимаю.

— Он мог иметь в виду, что мастерская надёжнее денег.

— Для кого надёжнее?

Николай провёл большим пальцем по краю страницы.

— Ты тогда училась. Тратила всё.

— Я работала по вечерам и сама платила за комнату.

— Я не говорю, что он прав.

— Ты объясняешь, почему он имел право так думать.

— Каждый думает что хочет.

— А потом оформляет четверть мастерской и оставляет тебе разбираться, можно ли мне доверять свою жизнь.

Она сфотографировала страницу. На этот раз звук камеры показался особенно громким.

— Не надо было тебе это показывать, — сказал Николай.

Зоя медленно подняла голову.

— Вот именно поэтому надо было.

— Что изменилось? Доля всё равно твоя.

— Изменилось то, что ты прочитал и первым делом решил спрятать.

— Чтобы тебя не обижать.

— Нет. Чтобы дед остался человеком, который просто хотел лучшего. А я — неблагодарной внучкой, если продам.

Николай закрыл тетрадь.

— Он тебя любил.

— Верю. Но любовь не делает каждое его решение моим долгом.

Она надела пальто. Николай хотел напомнить, что они собирались ночевать в его доме, утром вместе ехать к Вере. Но Зоя не уходила. Она стояла у стены и читала лист с тремя столбцами.

— Добавь ещё один, — сказала она.

— Какой?

— «Чужое решение за другого». Запись про мои деньги — туда.

— Это не заказ.

— Поэтому не на этот лист. Но держи её рядом, когда будешь просить меня ждать с долей.

Николай взял чистую полоску малярной ленты. Написал: «Зоя — четверть. Решает Зоя». Рука остановилась после второго слова. Он хотел снять ленту и выбросить: выходило глупо, будто он разрешал собственнику распоряжаться своим. Но именно этого он до сих пор не разрешал, хотя говорил иначе.

Он приклеил полоску у верхнего края стены, отдельно от заказов.

— Это не договор, — сказала Зоя.

— Знаю.

— И не срок выкупа.

— Знаю.

— Но пусть висит.

Они собрали тетрадь, расписки и копии накладных в картонную папку. Зоя забрала фотографии на ноутбук и сделала вторую копию на маленький накопитель. Оригинал Николай положил в металлический шкаф, где отец хранил дорогие фрезы. Ключ висел на том же гвозде над дверью. Зоя указала на него.

— До утра сойдёт, — сказал Николай.

Было почти двенадцать. Печь снова догорала. Перед уходом Николай подошёл к доске заказов. Под «Не согласовано» добавил Михаила и рядом написал: «осмотр, цена, скидка после подтверждения». Возле створок Лидии Сергеевны — «не разбирать». У Павла поставил не галку, а точку.

— Почему точка? — спросила Зоя.

— Разговор начат, решения нет.

Она кивнула.

На улице снег прекратился. Они шли к машине по расчищенной дорожке, и Зоя несла ноутбук, прижимая его к груди. Николай запер ворота, дважды дёрнул замок.

— Завтра Вере всё покажешь? — спросила дочь.

— Всё, что касается её заказа.

— Нехватку тоже?

Николай посмотрел на тёмное окно мастерской. За ним оставались три рамы, сырой лес, отцовская тетрадь в железном шкафу и список, который впервые не пытался превратить все обещания в одну обязанность.

— Сначала проверим материал, — сказал он.

Зоя открыла дверцу машины.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Он завёл двигатель. Фары осветили ворота и табличку «Столярная мастерская Орловых». Буквы вырезал Аркадий, Николай только покрывал их лаком. Снег забился в углубления, и фамилия читалась отчётливее остального.

По дороге домой Зоя не говорила. Николай тоже молчал, но теперь молчание не скрывало старые цифры. Оно оставляло место одной новой: утром им предстояло узнать, на сколько честных рам действительно хватит сухого леса.

Глава 7. Первая рама

В половине восьмого утра Зоя записывала на доске числа, а Николай вытаскивал сосновые заготовки из нижнего штабеля.

Ночью мороз усилился. Печь топили с шести, но железные станки ещё обжигали холодом. Николай работал в перчатках: снимал доску, ставил её на козлы, прижимал щуп влагомера к свежему срезу и называл показание.

— Восемнадцать и семь, — сказал он.

— Это куда?

— В сторону.

Зоя написала «18,7» и поставила крестик. За первый час таких крестиков набралось девять. Галок — семь.

— В магазине на этом приборе мерили? — спросила она.

— Летом сверял с Семёновым. Расхождение было меньше единицы.

— Может, батарейка садится.

— На сухих показывает двенадцать.

Николай перевернул доску и измерил с другого конца. Семнадцать и девять. Середина наверняка была ещё сырее. Для уличной лестницы материал мог бы досохнуть после правильной укладки, но оконную раму из него собирать сейчас нельзя. В тёплом доме древесина начнёт отдавать влагу, уменьшится поперёк волокон, и створку поведёт. К осени окно станет заедать или между деталями появятся щели.

— Следующая, — сказала Зоя.

— Я сам вижу.

— Тогда называй.

Он снял верхнюю доску. На торце стояло «М-12», отцовская пометка для заказа Малышевой. Внешне сосна была чистой: прямое волокно, два небольших сучка вне будущих соединений. Николай подрезал край, прижал прибор.

— Двадцать одна и три.

Зоя перестала писать.

— Это сильно плохо?

— Сильно.

— Может досохнуть до мая?

— В штабеле с прокладками — может. В раме — куда захочет, туда и пойдёт.

Николай отнёс доску к дальней стене. Сначала он складывал забракованные заготовки прямо на пол, потом заметил, что Зоя каждый раз смотрит на мокрый след от снега у ворот. Он положил поперёк два сухих бруска и устроил отдельный штабель.

— Почему дед их не просушил? — спросила она.

— Привезли поздно. Камера у Семёна была занята.

— Он знал влажность?

— Должен был.

— Дед или Семён?

— Оба.

В тетради возле этой партии стояло только: «Сосна 2,4. Забрать до снега». Ни процента, ни отметки о сушке. Николай помнил день доставки. Шёл мокрый снег, Аркадий торопил разгрузку и ругал водителя за то, что тот заехал колесом на кучу щепы. Николай спросил, откуда лес. Отец ответил: «Нормальный, к весне встанет». Тогда они сложили доски плотно, потому что в цеху не было места для широкого штабеля с прокладками.

«К весне» означало, что материал должен лежать до весны. Но окна требовалось делать зимой.

— Он собирался пустить это на лестницу, — сказал Николай.

— На досках написано «М-12».

— Малышева. Не окно.

— В накладной эта партия посчитана как оконный брус.

Николай снял следующую заготовку. На ней отец карандашом вывел «13 низ». Для тринадцатого окна, размеры которого потом изменились.

— Значит, собирался сушить, — сказал он.

— Как?

— Переложить, поставить вентилятор. Здесь зимой воздух сухой.

— Когда?

— Зоя, я не могу ответить за каждое его «когда».

— Я не про него. Когда ты собирался это сделать?

Николай прижал щуп. Девятнадцать и четыре.

— Сегодня переложу.

— А до сегодняшнего ты думал, лес готов.

— Я думал, часть готова.

— Часть — это сколько рам?

Он посмотрел на доску с числами. Проверили меньше половины нижнего штабеля. Если соотношение сохранится, сухого материала хватит на пять обычных рам, может быть на шесть при бережном раскрое. Три рамы уже стояли собранными, но одна из них была сделана Аркадием из той же партии. Её Николай не проверял изнутри.

— Сначала закончим, — сказал он.

Зоя поправила шапку. В цеху уже стало тепло, но она не снимала её: волосы собирали древесную пыль.

Они проверили ещё двадцать две заготовки. Николай откладывал сухие к верстаку, пограничные — в середину, сырые — к дальней стене. Чем ниже разбирали штабель, тем выше становились показания. Две доски покрылись с нижней стороны тёмными точками. Плесень вошла неглубоко, её можно было снять при обработке, но для лицевых деталей Николай их уже не использовал бы.

На самом дне лежала пачка без прокладок, стянутая пластиковой лентой. Николай разрезал ленту ножом. Доски распрямились не все: две остались выгнутыми, как слабый лук.

— Двадцать четыре, — сказал он после замера первой.

— Крестик?

— Пиши отдельно. Это не заготовки.

— А что?

— Пока доски.

— За них заплатили как за заготовки.

Он ничего не ответил.

К девяти на полу стояли три штабеля. Сухой был самым маленьким. Пограничный — примерно таким же. Сырой занимал почти всё место возле перегородки.

Зоя посчитала отметки.

— Двадцать восемь сухих, семнадцать между шестнадцатью и восемнадцатью, тридцать девять выше восемнадцати. Из них девять выше двадцати двух.

— Пограничные можно досушить.

— За сколько?

— Зависит от сечения, температуры, движения воздуха.

— До первой половины рам?

— Некоторые.

— Сколько окон из двадцати восьми сухих?

Николай взял лист раскроя. Заготовки отличались по длине и сечению. Простое деление здесь не работало: на широкую нижнюю деталь нельзя поставить узкую, а из короткой не вырастет длинная стойка. Он разложил отметки по размерам, вычеркнул сучки возле будущих шипов, прикинул остатки.

— Четыре полных, — сказал он. — И почти пятое.

— Вместе с тремя собранными?

— Нет. Ещё четыре.

— Тогда семь из девяти для следующего платежа.

— Восьмую можно собрать из пограничных, если досушить.

— А девятую?

— Разберусь.

— То есть материала нет.

— То есть его надо купить.

Зоя посмотрела на часы.

— Вера будет через сорок минут.

Николай почувствовал, как всё утро сжимается до этих слов. До проверки лес был плохой запас, который можно перебрать позже. Теперь на доске стояли тридцать девять крестиков.