Страх. Его нам стоит бояться

Заставлять другого работать для получения признания – это неуважение и насилие. Многие институциональные заведения работают по этому механизму, не в последнюю очередь те, что занимаются воспитанием и образованием детей. Они утоляют жажду власти и ставят конструктивные агрессии других на службу себе. Приводимые ими аргументы в защиту легитимности их требований абсурдны: это для их же блага, для блага общины, для народа. Кто не желает присоединяться к хору, рискует быть изгнанным из сообщества, к которому он, быть может, никогда не хотел и не хочет иметь никакого отношения. Но если воззвать к страху перед исключением из сообщества, он захочет примкнуть. Этот страх опасен для нас, его нам стоит бояться.

Исключенный из коллектива считается предателем по отношению к тем, кто строит свою идентичность на натягивании своего «Я» поверх своих границ на благо другого, благо общины, благо народа. Термин «народ», как он используется в политическом дискурсе, означает в большинстве случаев расширение притязаний «Я» власть имущего, чтобы добавить им весомости и убедительности. И не в последнюю очередь чтобы разгромить упреки и всяческие дискуссии, в том числе и о том, насколько легитимно служить другому.

Заявление о том, что человек знает чьи-то желания и потребности, защищает их и удовлетворяет, возможно только в дискурсе силы, потому что оно скрывает намерение контролировать, маскирующееся под заботу о благе и благосостоянии другого. Контролировать желания самостоятельного «Я», его конструктивную силу, его собственный, субъективный вид удовлетворения.

«Союз жертв»

При каких обстоятельствах и за какие заслуги будет даровано признание, определяет и регулирует иерархический дискурс силы. Он признает не различия, а то, что отвечает интересам одного или многих других. Представлять интересы множества также построено на исключении, как представление интересов немногих. Большинство оправдывает себя при этом меньшим участием в исключении. Чтобы избежать изгнания, быть принятым в сообщество и добиться признания, «Я» может так успешно приспособиться к интересам многих, что уже и само не удивляется своей новой идентичности и не сомневается в ней.

Повсеместно встречающаяся форма сообщества, куда можно войти и откуда можно исключить кого-то, – это «союзы жертв». Воспринимая себя жертвой другого, субъект может идентифицировать себя с этой позицией, позицией невиновного. Собственная вина при этом вытесняется и откладывается, субъект же обретает уверенность в общественном признании; на этой почве создаются союзы за и союзы против кого-то, на политическом уровне получается поддержка большинства, начинаются и ведутся войны. Я – жертва мигрантов, беженцев, мужчин, евреев, истеблишмента и так далее; жертва проецирует свои агрессии на оппонента или объект, от которого чувствует угрозу. Вина и ответственность за агрессии вытолкнута вовне.

Предположим, что агрессии, направленные на оппонента/объект, ранее были конструктивными. Жертва восприняла их как негативные, и субъект теперь соотносит себя с этим восприятием, поэтому все его агрессии, даже конструктивные агрессии на службе у «Я», теперь деструктивной природы. Идеальный выход, чтобы не стать преступником – проекция агрессий на оппонента или объект. В любом случае, должна существовать некая другая сторона, с которой у субъекта нет отношений, которые можно было бы разрушить. Как следствие, выбирается оппонент, стоящий вне связанного чувством вины множества. Хорошо подходят «чужаки», все, кто существует в другом дискурсе и в то же время отказывается от наших соотношений сил. Они удобны для наших агрессивных проекций еще и потому, что на них нельзя повлиять через дискурс вины/жертвы и таким образом контролировать.

Когда оппонент, на которого проецируются агрессии, идентифицируется с ними – как зачастую и происходит, – он вынужден постоянно бороться с чувством вины, а не рассматривать ситуацию в рамках межсубъектного дискурса. Приведу собственный пример: мой сосед поздно вечером играет на пианино, а я медлю выяснять отношения, пока не взорвусь. Прежде чем я приду к нему жаловаться и требовать тишины, мне приходится преодолеть его возможные упреки в мою сторону: я скучная, нетерпеливая, не интересуюсь музыкой – и когда ему еще репетировать? – чтобы не обрушится на него со всей яростью. Такие повседневные картинки происходят именно что каждый день на более крупных, на политическом и общественном уровне, могут развиться почти до масштабов паранойи и привести к таким же опасным последствиям.

Если мы исходим из этих предпосылок, то дискурс вины/жертвы становится замкнутым кругом вытесненных агрессий, где жертва всегда жертва кого-то другого. Идентичность в позиции жертвы зависит от позиции преступника, поэтому она всегда ищет себе нового врага/преступника для дальнейшего построения и сохранения идентичности. И не в последнюю очередь для того, чтобы иметь право направить агрессии против врага, признанного опасным и предположительно угрожающего Я/Мы. Чтобы действительно стать деструктивным, чтобы действительно уничтожать. Так как многие присоединяются к этому хору, «паранойя» как психологический диагноз утратила силу. Диагноз строится на определении границ нормативных представлений о поведении и самочувствии большей части населения и относится к отдельным людям, которые отличаются от этой «нормы».

У жертвы своей идентичности нет. Не в последнюю очередь потому, что межсубъектный дискурс вытеснен иерархическим, она ищет признание и принятие в «союзе жертв». Я не собираюсь защищать эту позицию, скорее хочу подчеркнуть необходимость смены парадигмы на межсубъектный дискурс, а не поиск вариантов дискурса власти. Опасно добиваться связи и признания, конструируя общего врага. Опасно для всех. Идентичность жертвы – сильная позиция, потому что, с одной стороны, подтверждение власти требует ужасных поступков, а с другой стороны, жертва не обязана брать за них ответственность. Она перепоручает их другому в форме вины, становясь фундаментом для дискурса власти. Безответственность связана напрямую с виной, отданной другой стороне.

В межсубъектном дискурсе субъект отвечает за свои действия и никому не приписывается вина. Наоборот, в дискурсе вины различиям не уделяется внимания, они устраняются во благо иерархии. Иерархию часто путают с различиями и отличиями. Но именно в этом дискурсе не хватает различий, потому что различие означает неравенство.

Упрек всегда справедлив

Наша речь пронизана обвинениями и уклонениями от вины, часто она основа и аргумент для наших решений. Где нет вины, там о ней вспоминают. Повседневный лексикон объясняет нам наше чувство вины, наш страх перед виной и наши попытки обращаться с виной. Упрек для нас в общении с другими людьми – что-то само собой разумеющееся. Никто не ставит его под сомнение. Скорее, вместе с этим развилась отдельная культура формулирования упреков, их парирования, предупреждения и даже составления мнения на основе упреков. Это важная часть повседневного иерархического словаря, потому что затрагивает некоторый конфликт, мобилизует субъекта на борьбу против. Упрек говорит о победе или положении, о превосходстве и неравенстве. Упрек всегда справедлив. Он не допускает различий. Упрекающий прав, а другой – нет. Пустота иерархических отношений заглушается упреками. Они также вносят свой вклад в дискурс вины, признанный связующим звеном.

Упрек никогда не помогает решить проблему, поскольку его цель исключительно усилить соотношение силы в пользу упрекающего. Такая форма коммуникации несправедлива, хотя она и считается справедливой. Упрек – часть дискурса жертвы: позиция жертвы – позиция упрека. Это дискурс силы, где различия другого должны быть устранены, чтобы он не угрожал нашему «Я»: лучше разрушить другого, чем позволить ему разрушить себя – или/или. Показать как деструктивные агрессии проецируются на оппонента, который теперь кажется представляющим угрозу для «Я». Если говорить прямо, это повседневный бред. Бред, ведущий к повседневному сумасшествию: маленькая война – одновременно и большая война.

Если упрекаемому субъекту удалось избежать идентификации с деструктивной агрессией, читай – с дискурсом жертвы, то ему на помощь придут его конструктивные агрессии, способные признать различия, получить их и выдержать. Страх тоже будет повержен. Может, мы не можем сменить парадигму, потому что мы верим, что быть «Я» – значит вытеснять другого? Он/она или я? Другой должен быть уничтожен, унижен, чтобы могло существовать мое «Я»? Может, дискурс жертвы – форма регрессии, уклонение от межсубъектной ответственности? А в случае Эдипа – и вовсе избегание ответственности за убийство отца, совершенное для получения королевства, которое ему и так полагалось по праву рождения? Зачем столько драмы для восстановления нормального порядка престолонаследия? Зачем столько жертв? Оракул, предсказывающий эти жертвы, укрепляет дискурс вины и жертвы и усиливает оппозицию или/или. Соответственно, я считаю дискурс власти регрессивным.

Или это обида от потери власти над другим не дает нам сменить парадигму? Может, нас обижает потеря власти вообще, поскольку в межсубъектном дискурсе нет таких понятий? Мы не хотим зависеть от других субъектов для формирования собственного «Я»? Для понимания разницы между своим и чужим «Я»? Обида, неотделимая от или/или, так как оно исключает «и» как диалогическую форму отношений?

В межсубъектном дискурсе нет никаких имперских амбиций и притязаний на знание. Он связан с тяжелой работой, определенной саморефлексией, постоянным всматриванием в себя и других. В то же время он требует отказа от любой высокомерной мании величия, в том числе от права быть правым только для того, чтобы подчинить другую сторону своим собственным нормативным требованиям.

Упрек социально одобрен. Это важная часть нашего словаря отношений, часть общественного дискурса, и появляется он там, где идет речь об иерархии в отношениях. Без неравенства он бы исчез.

Деньги как мера вины

О какой бы форме отношений ни шла речь, с объектом самости будут обращаться несправедливо. Госпожа Шварц подчиняется другому «Я», «Я» своей матери; она ему прислуживает и функционирует по его представлениям, чтобы получить признание. Объект самости подчинен командующему субъекту, тот задает иерархию и не собирается отпускать объект самости. Ведь в этом случае ему придется брать на себя ответственность за свои желания, не обязывая другого их исполнять. Речь идет об отношениях вины: чтобы начать отношения, где она будет признана, госпоже Шварц необходимо искупить вину перед мамой. Она должна быть объектом самости для матери.

В проституции Субъект предоставляет другому себя для сексуального удовлетворения в обмен на деньги. Здесь сексуальное единение – не выражение желания обоих, а сделка, где что-то одно (секс) обменивается на что-то другое (деньги). Отношения вины не существуют, нет никаких претензий. Можно сказать, что обе стороны в этих отношениях – опытные объекты самости; они идентифицируют себя со своими ролями и нашли нишу в обществе, позволяющую им получить признание и почувствовать свою ценность. Оплачивающий, проживая свою сексуальность, не удовлетворяет ничьих запросов, и никто не остается виноват и не искупает вину.

Частое посещение проституированных и борделей несомненно указывает на желание искупить вину за влечение банальным эквивалентом в виде денег. Другой валюты, вроде обязанностей, чтобы удовлетворить проституированную – в основном это женщины, поэтому мы используем форму женского рода, – не нужно. Клиент должен ей только плату, и долг уплачен. В основном в бордели ходят не так называемые мужчины «с большим аппетитом», которые хотят или которым приходится утолять свои желания вне брака или подобных отношений – это миф. Чаще мужчины хотят искупить вину, возникающую вследствие влечения. В проституции у желания нет жертв. Нет виноватых, нет никого, кто бы сказал, что желание – это форма агрессий на службе у «Я», и потому опасно. Желание признается как желание, и также признаются различные формы его удовлетворения.

В проституции клиент обязан только заплатить деньги. Ничего другого. В то же время желание не становится поводом для вины, не нарушается табу на инцест или узы брака. Клиент ни в чем не виноват и никому ничего не должен.

Проституированные не раз собирались, чтобы создать профсоюз, защитить свою репутацию, введя термин «секс-работница», и сравняться с нормальной работой. Однако вместе с этим возникает опасность размыть границы насилия над женщинами и больше не ставить под сомнение существующее соотношение сил. Здесь происходит идентификация, которую необходимо рассмотреть критически: «Я» проституированной формируется за счет признания мужчины, стремления доставить другому удовольствие, пускай и ценой собственного унижения, хоть на минуту быть для кого-то важным и значимым. Клиент же получает признание своего желания, без вины, без усложнений и обязательств.

Клиент – обычно мужчина, поэтому мы продолжим говорить в мужском роде – получил признание и подтверждение ценности своего желания, избежав вины. Проституированная, не оценивая, – за деньги – признает его желание. Очевидно, в этих отношениях тоже не последнее место отдано презрению, триумфу, мести и зависти. Они – часть любых отношений, касающихся вины, но сейчас не об этом.

В проституции клиент получает признание своего сексуального желания и деньгами искупает вину. Никто никому не должен желание. Уж точно не как с мифом об Эдипе, где он обязан утолить желания Иокасты, сделать ее королевой и матерью. Проституированная хочет платы, установленной ею самой. Таким образом, она берет на себя ответственность за свои действия и не вытесняет ее в виде вины. В этих отношениях проблема вины и виноватых решается в своих терминах.

Тоска по признанию внутри дискурса вины встречается во всех человеческих связях. Поиск признания выглядит по-разному. По-разному выглядит и нужда в признании, и отказ признавать другого. Если ребенок получает признание только как объект самости, он идентифицирует себя с функцией, за которую его признают, и старается с этим свыкнуться. Во взрослом возрасте он уже не сможет соотнести себя со своим «Я», потому что инструментальное «Я» воспринимается как истинное. Как только это «Я» теряет признание в роли функции, оно недоступно для отношений, поскольку не имеет опыта принятия как самостоятельное «Я». Пока функция пользуется спросом, у объекта самости нет повода сомневаться в ней, ведь признание ему обеспечено.

1+1=3

Разные формы сексуальности и связанный с ними дискурс силы обращают наше внимание на разнообразие усилий по достижению ценности в глазах других. Сексуальность пронизана желанием признания и ценности, а эти желания насквозь пронизаны сексуальностью. Для эксгибициониста крик женщины, увидевшей его мужское достоинство, доказывает, что у него оно есть. Он узнает себя в различии и признании его пола, даже если оно выражено ужасом и криком. Скорее всего, он сам был бы в ужасе, если бы женщина в ответ воспылала к нему страстью. Его «сексуальность» основывается на тоске, он хочет быть воспринят как другой, воспринят как половое существо вообще.

Сексуализированное насилие карается законом – реже, если преступление осуществлено женщиной. Но никто не обращает внимания на то, что такое случается только в существующем соотношении сил. Вина переносится на отдельного человека, закрывая большой вопрос об общественных причинах насилия. Ответ бы показал, что насилие, применение силы начинается там, где оппонента не воспринимают как субъекта, а встраивают его в иерархию. Превращение различий в дефицит, нехватку – насильственный процесс. Он начинается еще в школе: девять лет ребенок должен день за днем восполнять определенную взрослыми нехватку. Никто не думает, что любопытство и восприимчивость ребенка не требуют дефицита. Ребенок, не справляющийся с этими требованиями унификации, – неудачник.

В межсубъектном дискурсе отношения обретают третье измерение, общее пространство, созданное и установленное двумя задействованными субъектами. Здесь происходят творческие споры и размышления. Появляется равенство 1+1=3, два субъекта создают третье пространство. Иначе человеческие способности к творчеству по-прежнему привязаны к тоске по признанию; они остаются в двухмерном пространстве и не расширяются в новое измерение. Третье измерение бесконечно, может выглядеть как угодно и включать в себя что угодно. Но если агрессии на службе у «Я» связаны виной, они укрощены и не достигают третьего пространства, становятся односторонними, а не многогранными. Отсюда следует, что важность введенной Фрейдом концепции фаз развития и фазы эдипового комплекса не стоит недооценивать. Ведь для развития ребенка необходимо избавиться от вины перед матерью и творить мир по своему усмотрению. Чтобы в принципе вырваться из дискурса вины, в котором, к сожалению, он родился.

Приспосабливаясь, теряешь себя

Когда получение признания предполагает потерю себя и своей воли, как того требует функция объекта самости, ребенок будет выполнять эту функцию, не распознавая совершающееся насилие, поскольку он никогда и не был признан как субъект. Он будет чувствовать страх и бессилие, отсутствие конструктивных сил, но не сможет понять, что это последствия насилия. Поэтому становится очевидным, что часто не травма от пережитого насилия не поддается проработке, а травма от того, что группа «сообщников» оставила пострадавшего наедине с последовавшими страхом и бессилием, и, не возразив, одобрила насилие.

Потеря себя и своей воли – последствие насилия, ее необходимо отличать от стратегического приспособления к существующим обстоятельствам – процесса активного и обратимого. Роспуск агрессий на службе у «Я», подчинение господству в нашем обществе вознаграждается признанием, допуском в сообщество. В такой иерархии безработный страдает главным образом не оттого, что у него нет работы, а оттого, что он исключен из страты полезных граждан. Вдовы и вдовцы находятся на высшей ступени, чем разведенные. Если отношения прекратила смерть, пострадавшие получают больше признания, чем те, кто просто больше не хочет продолжать отношения. Дискурс власти придерживается строгого порядка и быстро расставляет все отклонения в своей иерархии.

В межсубъектном дискурсе же субъект ориентируется на свои желания, они становятся основополагающими для сотрудничества в сообществе. Когда «Я» утверждается в отношениях, а не теряет себя, приспосабливаясь, возникает новое пространство, в котором можно достичь свободы, влечения, действенности. Если этого не происходит, желание признания довлеет над субъектом, а желание поглощено желанием признания. Сколь насильственно отсутствие признания, мы видим в неутомимом старании субъекта достичь его, пускай даже – парадоксально – ценой самопожертвования.

«Моя проблема в том, что я состою из одних ошибок»

Бразильская писательница Клариси Лиспектор (1920–1977), завершив работу над романом «Люстра», написала: «Моя проблема в том, что я состою из одних ошибок». Она призналась, что «быть чем угодно еще» ей давалось легче, чем собой.

Госпожа Зуттер звонит мне поздно вечером в отчаянии. Ее снова избил муж. Я еду к ней вместе с полицией, он за это время улетучивается. Госпожа Зуттер не хочет писать на него заявление, она боится, что он еще сильнее изобьет ее и ребенка. Из квартиры она его тоже выгонять не собирается, иначе он будет ее терроризировать и угрожать самоубийством. Она считает, что даже если они разведутся, станет только хуже. Пока они вместе, она его успокаивает и сдерживает.

В течение двухчасового разговора с полицией я наблюдаю, как госпожа Зуттер все глубже погружается в чувство вины, до того что под конец уже неясно, кто из них преступник: «Может, я его спровоцировала? Может, он не хотел? Может, если бы я… Может, если бы я не… Я должна была согласиться с ним, тогда…» Мы с полицейскими уходим, а она остается наедине с виной. Заявление бы оправдало ее. Но она еще не поняла, что она не виновата, что отвечает за насилие всегда преступник.

Госпожа Зуттер была взята из приюта маленьким ребенком, но знает своих биологических родителей. Отец живет за границей, стар и богат. Мы выяснили, что она может претендовать на наследство. Однако она ни в какую не хочет нанять адвоката для представления ее интересов.

Идентификация с виной – идентичность виноватого

Госпожа Зуттер не хочет защищать свои права ни в браке, ни при дележке наследства. Если она осознает свои права, ей будет казаться, что она отбирает их у кого-то другого – так она заучила в детстве. И также она медлит заявлять в полицию на мужа, потому что сомневается, не спровоцировала ли она его. Она спрашивает себя, не ее ли вина в том, что родители отдали ее младенцем в детский дом и что приемным родителям пришлось с ней нелегко. Границы между ней и мужем, между «Я» и «Ты» в ходе разговора с полицией стираются все сильнее и сильнее, и в конце концов госпожа Зуттер хочет вернуть мужа; а что он ее бьет – уже не важно. Госпожа Зуттер согласилась бы со словами Клариси Лиспектор: «Моя проблема в том, что я состою из одних ошибок». Снова выиграло сострадание к мужу, которого она так ужасно спровоцировала, что он вынужден был ее ударить, и к тому же натравила на него полицию и почти написала заявление.

Госпожа Зуттер находит идентичность в вине, а она обещает ей место в отношениях с бьющим ее мужем. Она не знает ни идентичности, ни формы отношений вне этой динамики и поэтому всегда готова принять мужа обратно. Сострадание она подтверждает чувством вины перед ним, он же жертва ее несовершенства и обязан ее покинуть. Вина становится связующим элементом в отношениях, а вне вины отношения не существуют. Госпожа Зуттер не имеет никакого понятия о свободе вне этих отношений. Скорее, она преувеличивает свой нынешний страх перед виной и тем самым еще раз значительно усиливает чувство вины, беспокойство и сочувствие к мужу.

Отказ от вины как связующего элемента означает развод. Но если бы госпожа Зуттер осознала, что имеет право быть самостоятельным субъектом, она бы этим лишила прав другого – так ее воспитали. Это равенство базируется на отношениях с «жертвой», которую следовало защитить от своих требований, даже если они правомерны, к примеру, защититься от побоев мужа или потребовать своей доли в наследстве. Агрессии на службе у «Я» госпожи Зуттер были выставлены в негативном ключе, как кража и предательство. Становится понятно, почему она игнорирует наследство, почти отказывается от него. Она не знает, что можно получить права, не становясь виноватой.

Вина как связующий элемент защищает госпожу Зуттер от бездны одиночества. Поскольку у нее не хватает опыта межсубъектных отношений, уйти от невыносимого мужа ей удастся только через два года терапии, где она научилась распознавать механизмы отношений и выработала доверие к новым формам связи. Где она нашла новые слова, новый вокабуляр и новые отношения в новом нарративе.

Высокая чувствительность или самопожертвование?

Когда вина является главным или даже единственным связующим звеном в отношениях, объект самости – в данном случае госпожа Зуттер – развивает способность чувствовать состояние другого. Эта чувствительность появляется в результате многолетних упражнений для того, чтобы брать на себя ответственность за состояние другого человека. Как Клариси Лиспектор «быть чем угодно еще давалось легче, чем собой», так госпоже Зуттер дается легче следить за расположением духа своего мужа, чем за своим. Защищать его от своих притязаний и потребностей, освободить от нее, от самого себя, от жизни и от всего движущегося. Ее главная цель: удержать подальше все, что могло бы его растревожить, обеспокоить, возбудить – ведь расплачиваться придется ей.

В конечном счете это попытка освободить мужа – мнимую жертву – от себя – мнимого преступника, чтобы получить другую сторону, готовую брать ответственность за себя. Высокую чувствительность часто ошибочно считают чертой характера, часто говорят о высокочувствительных людях. При этом, однако, не упоминают, что высокая чувствительность – защитная мера ребенка, который хочет заручиться местом в отношениях, ублажить страдающую жертву, быть принятым хотя бы как объект самости. Высокая чувствительность – часто признак пережитого насилия, состоящего в том, что ребенок вовлечен в ответственность взрослого. Завышенная чувствительность всегда направлена на «Я» другого. При этом восприятие собственного «Я», свои потребности часто забыты. Понятно, что такой ребенок, а позже и взрослый не знают формы отношений вне этого нарратива. Его родители не намеревались отпускать чадо из замкнутого круга вины, иначе оно станет независимым, и они потеряют контроль над своим ребенком, а позже и взрослым.