Страх. Его нам стоит бояться

Желание не должно основываться на иерархии влечения. Борьба не должна быть поводом, охотничий инстинкт не должен быть стимулом. Достаточно признать различия между субъектами, и сексуальность вырвется на свободу из рамок дискурса вины/жертвы. Исследование неизвестного, непознанного – достаточный повод. Если это не так, то женщина обязана исполнять все желания мужчины, на которые у него только хватает сил. Давление, испытываемое обоими полами, скорее укрощает субверсивную силу желания и направляет конструктивные агрессии, ищущие себе цель сами, в контролируемое русло.

Освободиться от истин

Брак – это попытка установить связь между контролем желания и институционально засвидетельствованной гарантией отношений. Как институция он вполне работает и сохраняется на протяжении многих поколений. Не стоит, однако, забывать, что разделение обязанностей внутри брака институцией исключает межсубъектное регулирование, поскольку в межсубъектном дискурсе связующим звеном в отношениях является признание различий между субъектами. Не вина и не обязанности гарантируют функционирование отношений.

Чувство вины означает, что субъект находится под влиянием другого и ограничивает свою свободу. Дискурс вины – не что иное, как попытка привязать к себе другого человека, чтобы сохранить над ним контроль. Соответственно, это дискурс насилия. Отношения, основывающиеся на вине, основаны и на страхе. Этот страх возникает, когда конструктивные силы больше не служат «Я», когда субъект не может сам определить свое место в мире, а становится зависим от партнера, который, «заботясь» о субъекте, перехватывает контроль.

Мы все зависимы от другой стороны, иногда от нескольких сразу. Наше «Я» может выстраивать других субъектов, только устанавливая и признавая различия между людьми. Оно конструируется и вечно перестраивается в этом межсубъектном пространстве. Цель не в том, чтобы зафиксировать статичное «Я», а в том, чтобы оставаться гибким в разных отношениях, в многообразии и вариации различий. Нет одного Различия, их столько же, сколько у нас отношений с людьми. В связи с этим дискуссия в межсубъектном пространстве всегда плодотворна. Однако оно требует постоянного всматривания внутрь себя, постоянного пересматривания внутренне утвержденных истин. Но освобождаясь от них, субъект начинает больше ценить себя, а это идет рука об руку с пониманием ценности другого.

Секс как конфликт

Госпожа Шнель чувствует себя признанной и стабильной как «Я», когда ее парень из-за нее ощущает свою потенцию. Ее старания разнообразить желание в соответствии с движением эмансипации должны вызвать у ее парня эрекцию, которую госпожа Шнель считает связующим элементом в отношениях. Когда в дело вступает вина, когда женщина ищет стабилизации, когда мужчине необходимо доказать свою потенцию, чтобы опередить страх поражения – словом, когда сексуальность выполняет все эти функции, с желанием очевидно покончено. В книге «Структурированная безответственность» (Клаудиа Онеггер, Зикхард Некель, Шанталь Маньен, издательство «Зуркамп», 2010) приводится интервью с банкиром Уолл-стрит, взятое после финансового кризиса 2008 г., из которого мы узнаем о рекордном количестве женщин, посещенных за ночь. Оба пола ответственны за эти структуры и стремятся устроиться в них поудобнее. Для женщин это значит заметить, что она не должна вручать себя мужчине, чтобы его к себе привязать. Если мужчина идентифицируется с мнимой полученной силой, то и его ждет крах. В самых откровенных человеческих отношениях, в сексе не должен господствовать страх. Также нет места чувству вины или страху перед виной. В конце концов, речь идет о признании другого как другого «Я», о признании в другом Субъекта со своими стремлениями и желаниями. Здесь не место иерархии, ведь она создает неравенство, основанное на зависимости и вине, отнимающей у желания его силу. Иерархия создает и определяет дефицит, нехватку.

Госпожа Шнель и ее парень, исполняя желания друг друга, пытаются выстроить и сохранить свою идентичность. Госпожа Шнель идентифицирует себя с его желаниями и позиционирует себя как их объект. Оба признают друг друга в роли функции, исполняемой для другого, и основывают на этом свою самооценку. Но оба устали от связанных с этим фаллических условий, не только потому, что весь процесс не задействует чувства, но еще и потому, что трудно сравняться с преувеличенными стереотипами. К тому же не в последнюю очередь потому, что они таким образом разрушают собственное желание. Их можно понять: опора на существующий дискурс власти обещает безопасность и стабильность, приписывая обоим полам определенные роли. Более того, другого пути ни один из них не знает. Декольте до лобковых волос свидетельствует о напряженной, возбужденной атмосфере, а уровень алкоголя и наркотиков, измеренный в канализационных системах европейских городов с ночи четверга по вечер воскресенья, свидетельствует о соответствующих страхах. На микроуровне сексуального единения нам открывается безвыходная драма дискурса вины, страха и запертого желания. Секс остается пространством конфликта.

Ошибочно предполагать, что наша сексуальность разворачивается вне имеющихся структур власти. Скорее мы сами, наши желания и потребности пронизаны ими, и попытки обойти или защититься от них с помощью измен, борделей, порнографии или извращений в большинстве случаев оканчиваются неприятностями, поскольку это пустое колесо ведет к ужасному одиночеству, требуя перемен.

Принять ответственность за агрессии на службе у «Я» означает для женщины увести свое желание из тени мужского дискурса и найти свой нарратив. Иначе она так и будет сравниваться с мужской фалличностью и зависеть от его подобий, не соответствующих ни женской анатомии, ни психической структуре. Женщине не стоит раболепно полагать, что она может реализовать свою силу в продолжении мужского фаллического выражения. Не зря в теории психоанализа – и не только – нет женского эквивалента для слова «фаллический». Общая борьба за признание проходит в мужских фаллических понятиях и не в последнюю очередь из-за этого терпит поражение. Для мужчины принять ответственность за агрессии на службе у «Я» означает отказаться от преувеличения фалличности и дать место чувствам.

Если считать, что оба пола испытывают влечение одинаково, необходимо предположить также и одинаковое количество преступлений сексуального характера. Те, где женщина – преступник, а не жертва. Поскольку женское желание не привлекает внимания, то и места преступлений скрыты. Односторонний взгляд на проблему, где женщина – жертва страстного мужчины-насильника, соответствует древнему представлению о том, что желание – прерогатива мужчины. Таким образом, совершаемое женщинами сексуализированное насилие скрыто от глаз и часто не понимается как таковое.

Жертва, или отвечающий за роль?

Госпожа Шварц боится заразиться спермой. Это значит, что когда она касается мужчины – случайно в трамвае, супермаркете, не важно где, – она боится контакта со спермой. После этого она моется и срочно стирает одежду. Страх ограничивает ее жизненное пространство. Она не может ходить на работу, так как боится встретить в транспорте мужчин, а ведь в офисе тоже работают мужчины, трогающие те же шкафы, двери, стаканы, что и она. Интересно, что у госпожи Шварц есть парень и они регулярно встречаются – реальной спермы она не боится.

Отец госпожи Шварц благоволил дочери и заботился о ней, с парнем у них тоже все хорошо. Она доверяет мужчинам, а вот по отношению к женщинам недоверчива, скрытна и скептична. С первого взгляда можно подумать, что страх спермы указывает на плохое обращение со стороны мужчины. Сексуальное и сексуализированное насилие в основном ассоциируется у нас с мужчинами. Поэтому госпожа Шварц четко знает, чего она боится: очевидно, она боится мужчин. Она не может себе представить, что преступником может быть женщина – тем более что объект страха, сперма, не оставляет повода сомневаться. То, что госпожа Шварц считает, что сперматозоиды могут проникнуть в нее по всему телу, с одежды, через клетки кожи, просто от прикосновения, не соответствует анатомии обоих полов. Она боится телесного контакта, не генитального. Забеременеть госпожа Шварц тоже не боится.

Еще в детстве она жаловалась на приставания матери, казавшиеся ей неприятными и назойливыми. Маме очень нравилось, когда дочка сидела у нее на коленях, но сидели они так слишком долго, слишком долго девочке приходилось обнимать мать, целовать ее и позволять себя гладить. И сегодня госпоже Шварц не по себе даже от голоса матери, он, по словам госпожи Шварц, слишком пронизывающий, навязчивый и назойливый. Даже слушать ее дыхание в трубке невозможно. Безвыходная близость, установленная матерью по отношению к пациентке – как психическая, так и физическая, – основывалась на сексуальном возбуждении матери, от которой дочь не могла сбежать. Она проникала во все клетки дочери, дыхание ее было слишком близко, а касания слишком долгими и как будто терли кожу дочери.

Еще ребенком госпожа Шварц воспринимала сексуализированное обращение матери, ее домогательства, но не могла их распознать и обозначить, тем более доказать. Девочка выросла в мире традиционного распределения ролей, где если и встречается мать-преступница, то очень редко, потому что «материнская любовь» способна скрыть очень многое.

Раскрыть преступление матери значит признать наличие у нее, женщины, желания. До сих пор существует представление, что отказ от влечения – это признак материнской любви и добродетели. Но влечение матери не исчезает бесследно. Оно извращается, находит другой объект, а тот в силу зависимости от матери не может избежать перверсивного желания.

Недозволенное желание может найти воплощение только в перверсии – в определенной степени. Дабы остаться признанной, не потерять ценности в обществе, дабы ее не заподозрили в желании обделить вниманием детей, мать должна прикрыть заботливость тонким слоем самопожертвования. Она должна принести жертву, и жертвой должно стать ее желание. Она, безопасно скрытая ролью воспитательницы, направляет его на другую цель. Таким образом, она не жертва приписанной роли, а ответственная за роль, которую выбрала сама.

Иокаста выходит замуж за Эдипа

Миф об Эдипе – это история о мужчине. Младенцем Эдипа изгнали из города, так как дельфийский оракул предсказал его отцу Лаю, королю Фив, что сын убьет его и женится на его жене. Король Коринфа подобрал ребенка и вырастил как своего сына. Не зная, кто его истинные родители, Эдип, получив то же самое предсказание от дельфийского оракула: убийство отца, женитьба на матери, – уходит из дома. На перекрестке он ссорится с возничим проходящей мимо колесницы и в ходе спора убивает его и пассажиров, не зная, что убил своего отца Лая.

В ту пору Фивы осаждал Сфинкс и поедал всех проезжающих, кто не мог разгадать его загадку. Отгадавшему загадку полагалась в жены вдова Лая, Иокаста, а вместе с ней – трон Фив. Эдип сочетается законным – поскольку никто не знает об их родственной связи – браком с Иокастой, от которого рождается четыре ребенка.

Этот миф обрел популярность не в последнюю очередь благодаря интерпретации Зигмунда Фрейда. Фрейд определил стадию развития между тремя и пятью годами как фазу эдипового комплекса: в это время мальчик испытывает влечение к матери, девочка – к отцу, и оба хотят избавиться от соперника, соответственно от отца или от матери. Против этого выступает табуирование инцеста, запрещающее отношения между кровными родственниками.

Развитие в фазе эдипового комплекса проходит успешно, если отец воспринимает детское влечение девочки всерьез, признает его, не используя для своего удовлетворения. Это признание очень важно для самооценки девочки, теперь она воспринимает свое желание и признает его и может самостоятельно выбирать «субъект (или субъекты) желания». Отец таким образом подтверждает, что влечение девочки присутствует и правильно. Тем самым он открывает ей дверь в мир ее собственного желания, мир других мужчин. На матери лежит аналогичная ответственность.

Со времен Фрейда интерпретация мифа не менялась. Однако в нем не только сын женится на матери, но и мать выходит замуж за сына. Отсутствие в интерпретации женской перспективы объясняется тем, что женщине долгое время было отказано в желании, и она скрывала его в тени материнской любви, дабы – преимущество, которое не стоит недооценивать – не брать на себя ответственность за него.

Соответственно, миф об Эдипе можно интерпретировать и так: Иокаста возжелала своего сына и завела с ним четверых детей. Эдип удовлетворяет влечение матери, сделал ее матерью и королевой Фив. Он исполнил ее желания и выполнил свою задачу. Он взял на себя ответственность удовлетворить ее сексуально, подарил ей власть королевы и подтвердил ее плодовитость. Его желание направлено только на нее и не меняет субъекта. Ее желание направлено только на своего сына и не меняет субъекта. Отец мертв, или, как бы мы сегодня сказали, отсутствует. Отсутствует как муж, требующий желания жены для себя. Отсутствует как отец, способный освободить сына из инцестуальной связи и позволить ему искать других субъектов желания. Освобождающий сына от ответственности за влечение матери и за ее становление королевой.

Эдип, по сути дела, маменькин сынок, привязанный к матери сын. В отличие от него, современный маменькин сынок не нарушит табу на инцест. Он может познать мать только в фантазиях, где она будет преследовать его. Внешний вид его зачастую остается по-детски мягким и округлым. «Маменькин сынок» – пренебрежительное описание мужчины, однозначно непривлекательное для женщин. Мать в этом понятии не на первом плане: в инцестуальных отношениях она не считается ни соблазнительницей, ни ответственной. Наоборот: ей позволено наслаждаться близостью сына в полном объеме, он субъект, окруженный любовью матери, желаемый ею субъект, ее объект. При этом мать сыночка не презирается, более того, другие матери завидуют ее отношениям с чадом.

Маменькин сынок может познать мать только как импотент, чтобы не вступить в связь со своей соблазнительницей, как Эдип, и не нарушить табу. Также ему приходится быть импотентом, чтобы не вызывать зависть матери к другим женщинам. Она хочет остаться вне конкуренции. И вот у него нет другого выхода, кроме как удовлетворять свое влечение с помощью порнографии, извращения или избыточной мастурбации.

ОБЪЕКТ САМОСТИ – ОБЪЕКТ ПО ОТНОШЕНИЮ К ДРУГОМУ СУБЪЕКТУ, ЛИШЕННЫЙ ТАКИМ ОБРАЗОМ ПРИЗНАНИЯ КАК САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ СУБЪЕКТ. В КАЧЕСТВЕ ФУНКЦИИ ОН СЛУЖИТ ДРУГОМУ СУБЪЕКТУ И ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ АГРЕССИЙ НА СЛУЖБЕ У «Я», ЧТОБЫ ОСТАВАТЬСЯ ДОСТУПНЫМ ДЛЯ ДРУГОГО СУБЪЕКТА. ТАКИМ ОБРАЗОМ, ОБЪЕКТ САМОСТИ ПО СУЩЕСТВУ ВСЕГДА БОИТСЯ. ОН СТРЕМИТСЯ УСПОКОИТЬ СТРАХ, ОПТИМИЗИРУЯ СВОЕ ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ ДЛЯ ДРУГОГО, И, КАК СЛЕДСТВИЕ, ВОСПРОИЗВОДИТ ЭТУ ДИНАМИКУ.

ДРУГОЙ СУБЪЕКТ ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ МЕЖСУБЪЕКТНОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ, ПОСКОЛЬКУ ЗАВИСИМЫЙ СУБЪЕКТ САМ ВЫБРАЛ БЫТЬ ИСПОЛЬЗУЕМЫМ. ЕСЛИ РЕЧЬ ИДЕТ О ВЗРОСЛЫХ, ОТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА СЕБЯ И ПО ОТНОШЕНИЮ К ДРУГОМУ УКЛОНЯЕТСЯ КАК СУБЪЕКТ, ТАК И ОБЪЕКТ САМОСТИ.

Скрытое сексуальное желание матери

Почти во всех мировых культурах существует табу на инцест. Вполне возможно, что изначальный смысл и первоначальная функция мифа об Эдипе – наказать материнскую связь с сыном. При этом табу на инцест защищало силу и потенцию отца. Нельзя было допустить конкуренции с более молодыми и красивыми сыновьями и оставить его заметно без власти и желания. Материнское влечение к сыновьям следовало перенаправить – может, к ним, к отцам? В таком разрезе Иокаста должна взять на себя ответственность за свое желание. Пока она отказывается от агрессий на службе у «Я» как жена и мать, она может заполучить себе мужчину-защитника и обязать ребенка удовлетворять ее желание.

Мать госпожи Шварц, скрываясь под маской материнской любви, использовала дочь для удовлетворения своих сексуальных потребностей. Ее возбуждала близость к ребенку. Девочка стала для нее фаллосом. Мать нашла адресата для своих желаний в зависимой от нее, невинной и наивной дочери. Это извращенное влечение, так как партнер не мог ни удовлетворить ее желание генитально и как сексуальный субъект, ни уклониться от него. Мать же в свою очередь в этих обстоятельствах может не воспринимать и не осознавать свои желания, не отвечать за них. Она отражается в невинности ребенка и идентифицирует себя с ней. Чтобы не соблазнять мужчину, она использует ребенка. В полном объеме. На это указывает страх госпожи Шварц заразиться спермой через контакт с кожей, через одежду.

Эта сексуализированная форма связи встречается нередко. Госпожа Шварц становится объектом самости для матери, выполняет для нее функцию сексуальной стимуляции и поверхности для мастурбации. Мать сексуализирует отношения с дочерью, она поглощена желанием фаллоса, фаллоса-ребенка. Это желание могло все эти годы оставаться незамеченным, скрываясь под маской материнской любви и под покровительством женской анатомии. Когда дочь покинула дом (по тем меркам в очень раннем возрасте) и разорвала отношения с матерью, она чувствовала себя виноватой: госпожа Шварц не может избавиться от некоего чувства вины перед матерью. Объект самости никогда не отпустят на свободу, не дадут права на самоопределение. И никогда – без сопутствующей вины. Мать слишком завистлива для этого. Она применяет вину как инструмент связи и давления, чтобы ограничить автономию дочери, не позволить той наслаждаться свободой.

Еще один поразительный пример на ту же тему: моя учительница пения в школе, пожилая, грациозная и красивая женщина. Как-то она рассказала нам, что после выпуска из цюрихской консерватории получила ангажемент в США: тур на восемь недель во многих штатах. По прошествии двух недель ей позвонили из госпиталя: у ее матери случился инфаркт. Она оборвала тур, вернулась и следующие тридцать дней не покидала уже тем временем выздоровевшую мать. Сама она с тех пор преподавала пение в школе.

Сексуализированная форма признания

Возвращаясь к госпоже Шварц: ее пребывание объектом самости для матери скажется на последующих отношениях, поскольку она получала признание и близость как объект желания, а не как субъект – и руководствуется этим опытом по жизни. Нет ничего необычного в идентификации с ролью объекта самости. Она проявляется в отношениях, отягощенных виной, в том, что объект самости всегда испытывает чувство вины и никогда не будет от него освобожден. Вина переносится затем на все последующие важные для госпожи Шварц отношения, и не важно, идет речь о сексе или нет. Многие мужчины и женщины считают себя обязанными удовлетворять желания других: вина везде, даже в постели.

Отношения с объектом самости – насильственные. Госпожа Шварц вынуждена была свои агрессии поставить на службу матери, не своего «Я». Любовь к матери, что одновременно и ее идеализация, помещает ее вдалеке от насилия, от преступления. Не в последнюю очередь потому, что никому не придет в голову связывать мать с влечением. Отказываясь от желания, принося себя в жертву, она исполняет обязанность «любить» ребенка. Именно поэтому существует огромная опасность: ребенок может воспринимать влечение как «материнскую любовь». Мать госпожи Шварц – педофил. Преступление скрывается маской любви. Госпожа Шварц не понимает, что пережила насилие. Она не осознает, почему ей неприятна пронизывающая, безвыходная близость матери, невинность «материнской любви» сумела все заглушить.

Госпожа Шварц знает, что такое признание, только как объект материнского желания. Ей знакомо только сексуализированное признание. Она соотносит себя и в то же время сама становится фаллосом: она должна постоянно быть в доступе, честно и прямо, ее «слабость» привела бы к нервному срыву матери. Госпожа Шварц должна поддерживать мать, быть с ней как фаллос. Нам всем знакома идентификация с этой функцией, с атрибутами, приписываемыми фаллосу. Мы также знаем, как отказать кому-то в этой функции: к примеру, принять позицию «жертвы». Тогда дискурс вины/жертвы продолжает существовать, не оставляя места для нового дискурса.

Запрет признания: игнорирование

ИГНОРИРОВАНИЕ В КОНТЕКСТЕ МОИХ РАЗМЫШЛЕНИЙ НЕОБХОДИМО ПОНИМАТЬ КАК АКТИВНОЕ ДЕЙСТВИЕ: НЕ ХОТЕТЬ ЗНАТЬ, ПОНИМАТЬ, ВОСПРИНИМАТЬ. ХОТЯ В ПОВСЕДНЕВНОМ УПОТРЕБЛЕНИИ СЛОВО ОБОЗНАЧАЕТ ПАССИВНОЕ СОСТОЯНИЕ, Я ИСПОЛЬЗУЮ ЕГО В ДАЛЬНЕЙШЕМ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО В АКТИВНОМ ЗНАЧЕНИИ.

Для госпожи Шварц главную опасность представляло не сексуализированное насилие со стороны матери, а скорее насилие, скрывающееся в отказе от признания другого человека как субъекта. Сексуализированная форма признания, признание в качестве объекта самости помогало ей вынести и пережить боль от отсутствия ценности как субъекта: хоть какую-то она имела ценность, уже больше, чем ничего.

Игнорирование – самый действенный и жуткий способ отказать субъекту в признании. Представьте себе, как нам тяжело, когда на улице нас не приветствует, к примеру, сосед. Мы его знаем, а он с нами не желает иметь ничего общего или мы с ним. Относительно безвредное, короткое приветствие становится мукой.

Если субъектность ребенка не осознается и не воспринимается всерьез, он теряется в нарративе другого «Я» так, что может раствориться, а это ведет к сумасшествию. Там, где «Я» больше не существует, где «Я» взрывается, и осколки вот-вот разлетятся в космосе, бред позволяет – хотя и втайне от другой стороны сохранить кое-что: бред – собственный нарратив, защищающий субъекта от полной потерянности, поддерживающий, пусть это и поддержка от «сумасшествия». Таким образом, происходит некоторая «амортизация» действительности, благодаря новому порядку вещей субъект может защититься от потока сенсорных впечатлений.

При этом подчеркивается, что игнорируемый субъект предпримет все возможное, чтобы воспротивиться убийственному игнорированию, перехватить его, реструктурировать и получить признание. Мы знаем целый набор идентичностей, спасающихся от потерянности и исчезновения, находя признание как объект для другого, объект самости. Быть хотя бы чем-то уже лучше, чем ничем.

Игнорируя другого, человек стремится уничтожить его «Я». Оно не признается даже как противник или враг, его не бьют и не преследуют: оно ничто. Субъект паникует, потому что у него нет выхода из ситуации. Из «ничто» нет выхода. Паника – ощущение отсутствия выхода. Это вид временного помешательства, ожидающий худшего исхода – безвыходности. Паника может найти себе объект, локализующий безвыходность и вместе с этим помогающий ее пережить: двери лифта откроются, поезд остановится, самолет приземлится, толпы разойдутся. Конец очевиден – тем более что этих ситуаций можно избежать. Победить панику раз и навсегда можно, только признав уничтожающую силу игнорирования, которая исключает человека из отношений, потерянного. Безвыходность положения усиливает то, что, несмотря на все усилия субъекта, получить признание невозможно.

Такой опыт субъект обычно получает в раннем детстве, зависимый от родителей, когда наша система нуклеарных семей не может дать ребенку выход в виде сообщества, где он мог бы получить признание и чувство принадлежности. Эти отношения воздействуют и на взрослого, проявляясь как страх потери, несмотря на то что у независимых взрослых достаточно альтернатив. Паника их словно хоронит, как и все сопутствующие стратегии защиты.

Вот кто-то, для кого я никто

Игнорирующий субъект исключает игнорируемого из отношений и бросает его одного, без выхода из положения и без связей. Начинается паника. Усилия игнорируемого сравняться с другим, чтобы остаться в отношениях или быть снова принятым, могут выглядеть по-разному. Ощущение недостаточности, хотя и неприятное само по себе, может помочь не потерять голову в отсутствие отношений: «Если бы я отреагировал по-другому, тогда…» Это высказывание можно истолковать только как ощущение недостаточности. Оно поможет найти выход из нужды и отчаяния, выстоять уничтожающее игнорирование, говорящее: «Вот кто-то, для кого я никто». Чувство недостаточности, форма чувства вины, позволяет субъекту придумать значение, которого он мог бы добиться, если бы обстоятельства сложились по-другому или он действовал иначе. В связи с этим стоит понимать чувство недостаточности как реакцию на стремление другой стороны уничтожить «Я» субъекта. Вызванные этим чувством усилия игнорируемого субъекта стоит поставить под сомнение. Ведь в их основе лежит стремление вернуться в отношения, откуда его исключили.

Желание потерявшего ценность субъекта вернуть себе значимость удовлетворяет жажду власти оппонента. Но попытка повысить свою ценность как субъекта в иерархических отношениях, по сути, бессмысленна. Ведь признание в качестве субъекта нельзя получить от оппонента, считающего себя вправе устанавливать ценность и значимость других и давать их на время. Его можно получить только через признание различий: Другой – не я, я не такой, как другой, он – не я, я не он. Необходимым условием для этого является межсубъектный, свободный от иерархии дискурс.