Страх. Его нам стоит бояться

Таким образом, очевидно, что в основе идентичности жертвы лежит потеря «Я», что это мнимое «Я» может выстроиться только в борьбе с врагом. Эта позиция уязвима, потому что она зависима от противника. Мы можем говорить о симбиозе жертвы и преступника: Другой воспринимается не в полноте наших различий, а как враждебный конструкт для создания «Я». Жертву без врага можно было бы описать цитатой времен войны во Вьетнаме: «Что, если начнется война, но никто на нее не пойдет».

Когда люди объединяются против общего врага, возникает чувство принадлежности, сообщество, чувство благодарности за признание. Субъект включен в коллектив и может отплатить за это признание, проявив себя в бою против общего врага. И так постоянно. Стремление заполучить любовь этим методом не стоит недооценивать. Такой человек, заполучив власть, может поделиться ею с другими, чтобы их порадовать, заручиться их верностью и признанием. Получается, признание требует аванса, без которого он, судя по опыту, желаемого не дождется.

Если же член сообщества, направленного против общего врага, отличается от других, то он не будет принят и признан как другое «Я», как в межсубъектном дискурсе, его назовут предателем и исключат из коллектива. Братство и сестринство жертв против общего врага очень неустойчиво, так как строится на конструкте, созданном массой, а потому очень вариативном и нестабильном. Поскольку субъекты выстраивают свою идентичность на этом конструкте вместо признания различий – параметра постоянного, и потому не подверженного колебаниям.

Признание различий – это не валюта, подчиняющаяся махинациям, отношениям власти, а реальная сеть, с которой мы находимся в определенной форме отношений. Она не требует приспособления и подчинения, не играет в бойкот и наказания, в ней нет ни предателей, ни героев.

Вина как связующий элемент

Различия между госпожой Мюллер и ее матерью заставляют ее чувствовать себя виноватой. Поэтому она всеми силами стремится не провиниться сильнее. Ее жизненное пространство сужается до кровати, где, как ей кажется, она никому не причиняет вреда. В ее состоянии виноват теперь экзамен, и без него все было бы в порядке. Ей придется признать правду, когда после экзаменов она выйдет на работу, а симптомы не изменятся.

Госпожа Мюллер не дает волю агрессиям на службе у «Я», чтобы не ранить мать и одновременно оградить себя от вины. Не имея выхода, агрессии оборачиваются против нее: конструктивные силы становятся деструктивными и выражаются как ненависть к себе. Не потому, что запертые внутри агрессии рано или поздно взрываются, но потому, что насильственная смена направления агрессий способствует их ассоциации с их негативным. Они становятся деструктивными, только когда впервые поданы как деструктивные. В противном случае конструктивные силы можно сублимировать, то есть полностью привязать их к другой цели.

Деструктивность, атакующая «Я» госпожи Мюллер, помимо неподвижности, проявляется в том, чего она в своем затворничестве не делает: забота о своем теле, сытное и здоровое питание, – и в том, на что она еще способна: смотреть телевизор и есть орешки. Саморазрушение и ненависть к себе – признаки негативно поданных агрессий. Можно защититься от ненависти к себе, устремив ее с помощью проекции на субъект или объект. Так иногда четырехлетняя девочка в детском саду говорит: «Оно меня ненавидит», рассказывая, что у нее что-то не получилось. Ненавидя себя и проецируя это на кого-то другого, госпожа Мюллер может избежать чувства вины, которые в ней пробуждает общение с матерью: все происходит далеко и не имеет к маме никакого отношения. Как только на конструктивные агрессии возложена вина, они больше не находятся на службе у собственного «Я» и контролируются «Я» другого человека. Это становится предпосылкой для возникновения дискурса власти. Кто бы ни был этим другим «Я» – отец, мать, общество, – для госпожи Мюллер теперь диплом – не вызов ее творческим силам, а обязательство для избавления от вины. Вина укрощает конструктивные силы и направляет их в предусмотренное русло обязательств: «должен» заменяет «хочу».

Исполнение обязанностей вместо удовольствия

Опыт отношений, в которых вина играет роль связующего элемента, переносится на все цели агрессий на службе у «Я». Экзамены и магистерский диплом становятся мукой, потому что их больше не определяет свое собственное «Я». Так и другие задачи становятся тяжестью и грузом. В этой тенденции теряется удовольствие от работы, его сменяет стресс исполнения обязательств. Он возникает, когда необходимо ублажить «Я» другого. При этом может выстроиться и другой тип удовольствия, удовольствие от выполненного обязательства, потому что оно влечет за собой определенный вид признания. Субъект получает удовольствие не от самостоятельно выбранных занятий, не от исследования, а от выполнения обязанностей, иногда доходящих до бессмыслицы. И все это, чтобы быть признанным другими, принадлежать чему-то. Или, если посмотреть с другой стороны – только чтобы не быть исключенным. Исключенным из отношений, из коллектива. Из близости. Тяготы изгнания побуждают субъекта брать на себя любые обязательства, лишь бы снова получить доступ к этой близости и признанию. Мы видим, что, помимо потребности в еде и защите, человеку необходимо быть частью группы, частью отношений.

Исполнение обязанностей может стать единственным смыслом жизни, поскольку способности субъекта и агрессии на службе у «Я» отданы, и он получает признание только этим путем. В «Нетерпении сердца» Стефан Цвейг пишет: «Те, кого воспитывали в атмосфере солдатской муштры, подчиняются психозу приказа беспрекословно. Любой вышестоящий офицер имеет над ними непонятную, безраздельную власть. И я […] только услышав приказ, прекращал думать и действовать самостоятельно. Я больше не сомневался. Только подчинялся». Приспособление – это защитный механизм субъекта, использующийся, чтобы не лишиться признания, отношений, сообщества. Пускай и ценой своих собственных интересов. Страх быть изгнанным из сообщества настолько силен, что субъект готов «пожертвовать» собой, расстаться с жизнью, лишь бы оставаться его частью. Тяготы отсутствия признания – плодородная почва для неосознанного, стремительного исполнения обязанностей, для подчинения и манипуляций и для включения в сообщество, которое считает себя жертвой других.

ДИСКУРС ВЛАСТИ ОСНОВЫВАЕТСЯ НА ИЗГНАНИИ И ПРИНЯТИИ В СООБЩЕСТВО КАК ОСНОВНОМ МЕТОДЕ НАКАЗАНИЯ И ПООЩРЕНИЯ. ДИСКУРС ВИНЫ И ЖЕРТВЫ – ЕГО ЧАСТЬ. ДИСКУРС ВЛАСТИ ОПИСЫВАЕТ И ОТМЕРЯЕТ ВИНУ, ОПРЕДЕЛЯЕТ МЕСТО СУБЪЕКТА В ИЕРАРХИИ И ВМЕСТЕ С ТЕМ ВКЛЮЧАЕТ ЕГО ИЛИ ИСКЛЮЧАЕТ. ВИНА УКАЗЫВАЕТ НА ПРАВОМЕРНОЕ ИЗГНАНИЕ, ИСКЛЮЧЕНИЕ ИЗ ОТНОШЕНИЙ, ИЗ СООБЩЕСТВА.

В межсубъектном дискурсе не нужна вина как инструмент насилия, устанавливающий между субъектами иерархию и отношения, основанные на вине. Связующий элемент в нем – признание различий между субъектами. Как позитивное следствие: нет нужды бороться с другими или выполнять обязанности, демонстрировать достижения, чтобы получить признание. Субъект чувствует себя частью сообщества, не отказываясь от агрессий на службе у «Я». Автономия, лежащая в основе сообщества и обогащающая его, гарантирована каждому члену группы.

Когда за различия и применение агрессий на службе у «Я» принято обвинять субъекта, когда автономия и конструктивная агрессия показаны как причина страданий другого, мы имеем дело с насильственным искажением. Вместе с ним в дело вступает страх: страх вины, страх как вид бессилия. Страх становится надежным методом подавления, важным инструментом для поддержания дискурса жертвы, он выпускает наружу смешанную с виной агрессию и направляет ее против заранее объявленного врага.

В этой связи очевидно, что причина страха не исследуется, он почитается как причина деструктивного поведения или стимул к культурным достижениям и признается необходимым. Страху уделяется всеми признанное место в социуме: человеку необходим страх, чтобы защищаться от опасности, страх служит человеку. Несмотря на то что страх несет оцепенение, потерю сил и рассудка, этот дискурс не сдает позиций.

Стремление угодить становится частью идентичности

Госпоже Шнель чуть-чуть за тридцать. Недавно она снова влюбилась. По ее словам, они чудесная пара, только с сексом не ладится; у ее парня нет эрекции. Из-за этого она теряет уверенность, сомневается в себе и в его любви: «Я ему вообще нравлюсь? Хочет ли он меня, если у него нет эрекции?» Она говорит, что стала агрессивна, давит на своего парня. Ей хочется получить именно это доказательство его любви. Ей хочется успокоить свой страх отказа. Так обоим становится все тяжелее. Госпожа Шнель боится, что новый парень ее бросит. Он боится, что она его бросит. Что он ее не привлекает. Она боится, что она его не удовлетворяет: «Я делаю все, чтобы он почувствовал себя желанным, я исполняю его желания до того, как он о них подумает. A он не вознаграждает меня, не подтверждает мои старания эрекцией». Он боится, что он ее не удовлетворяет, и идет к врачу. Он должен ей эрекцию, понятное дело, иначе их любовь не подтвердить. Она тоже так думает. И вскоре оба, только начав встречаться, уже запутались в долге и вине, высасывающих жизнь из отношений.

Погасив этот долг и искупив вину, молодая пара подтвердит свои чувства, но чем больше они хотят добиться подтверждения, тем вероятнее ничего не получится. Они сражаются за признание, полученное путем удовлетворения другой стороны, и это удовлетворение и будет признанием от другого. Искупление вины станет основополагающим фактором связи, любви и признания. При этом субъект получает признание в роли функции: удовлетворить другого, чтобы стать признанным субъектом. Сексуальность здесь смешивается с проработкой взаимных вины и долга; вдали от желания, она усмиряет страх и стабилизирует отношения.

ЖЕЛАНИЕ – ИМЕЕТСЯ В ВИДУ ВЛЕЧЕНИЕ К ДРУГОМУ. МОЖЕТ ЗАРОЖДАТЬСЯ И РАЗВИВАТЬСЯ ТОЛЬКО В МЕЖСУБЪЕКТНОМ ПРОСТРАНСТВЕ. В ДИСКУРСЕ ВИНЫ СУЖАЕТ ЗНАЧЕНИЕ, ОТХОДИТ НА ВТОРОЙ ПЛАН. ВОЗДЕЙСТВУЕТ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО СУБВЕРСИВНО, ТО ЕСТЬ НЕ ПРИДЕРЖИВАЕТСЯ СУЩЕСТВУЮЩИХ ПОЛИТИЧЕСКИХ, РЕЛИГИОЗНЫХ ИЛИ СОЦИАЛЬНЫХ НОРМ.

Давно известно, что дискурс вины может следовать за нами и в постель. Но стоит обратить внимание на то, что желание становится неотделимо от вины: радость приносит не процесс соединения полов, а факт искупления вины. Как доказательство любви и признания. Очевидно, что этот дискурс успокаивает обоих, потому что они могут удостовериться в партнере и почувствовать признание и чувство важности, может, даже сформировать свое «Я», выполняя задачу.

Как только вина начинает смешиваться с сексуальностью, желание притупляется, так как помещается в определенный нарратив. Связанное рамками, оно контролируется и укрощается, его лишают свободы и вместе с тем – силы. Только признание партнера как отличного от нас «Я» порождает желание. Это в свою очередь порождает межсубъектный дискурс, в котором субъект может узнать отличия между «Я» другого и своим «Я». Таким образом, желание – всегда сплав из стремления узнать другого и узнать себя. Границ этой игры не определить. Но она подразумевает наличие двух равноправных субъектов, желающих раствориться в партнере, не потеряв себя окончательно. Поскольку без другого межсубъектный дискурс невозможен, нет и опасности потери, женщина отдается мужчине – но этот акт не становится самопожертвованием, как требует дискурс вины. К мужчинам это тоже относится.

Желать – не значит стремиться к исполнению инстинктивных желаний, для этого не нужен Другой. Речь не идет о восполнении «нехватки», становлении целым, единым, но о том, что возможно исключительно в межсубъектных взаимоотношениях: слияние и потеря «Я», насколько того позволяют наши различия. При этом необходимо уметь полагаться на межсубъектное пространство, на признание различий между субъектами.

Дискурс вины стремится устранить различия, точнее сказать, стремится не дать им развиться. Различия понимаются как дефицит чего-то у другого человека, тут же возникает иерархическое неравенство. Желание, страсть госпожи Шнель и ее парня сменяются проработкой вины и лишаются своей субверсивной силы и свободы, становясь маской, за которой прячется отчаянная тоска по признанию в качестве женщины, мужчины, желанной женщины и желанного мужчины. Искупая вину, госпожа Шнель и ее парень ждут друг от друга чувства близости и безопасности. Госпожа Шнель предоставляет себя в распоряжение мужчине для удовлетворения его предполагаемых желаний и ожидает, что тогда он точно ее признает. Она считает, что она, исправно выполняя свои функции, его усиливает и успокаивает, так как он уверен в ней и на этих условиях остается с ней. Используя другого для создания своей идентичности, она делает стремление угождать частью своей идентичности.

Реклама как пример самопожертвования женщины

Для госпожи Шнель отдаться мужчине значит пожертвовать собой. Это мнение соответствует царящему в обществе дискурсу и повторяет его, что, помимо прочего, хорошо видно в рекламе. Женщина нужна для увеличения продаж, причем предмет торговли значения не имеет. Преданная своему мужчине, часто сексуализированная женщина в рекламе жертвует собой как субъектом. Она знает желания своего мужчины, он хочет только ее, даже если придется купить для этого машину, на капоте которой она вальяжно уляжется. Такое изображение женщины, стирающее ее самость, апеллирует к мужской потенции, не сомневаясь в ней. Напротив, этот образ заверяет, что у него есть потенция купить тот самый автомобиль, автомобиль мужской силы.

Соблазнительность женщины подразумевает потенцию. Возможность импотенции в этом нарративе не предусмотрена. Мужчина не включен в дискурс, где есть оппонент, но смотрит на свое отражение в кривом зеркале, увеличенное, усиленное – что побуждает его покупать вещи под стать этому образу. Он покупает это отражение, и оно будет служить ему, пока его автомобиль будет привлекателен для женщин, которые, в свою очередь, хотят иллюзию силы. Воспроизводится клише «вечно крутой парень хочет только одного – ее, женщину». Я не знаю, почему мужчины не защищаются от этой редукции. Возможно, потому, что вера в собственную непогрешимую потенцию слишком соблазнительна, а в межсубъектном диалоге, пожалуй, вызвала бы недовольство. Женщинам этот дискурс тоже дает много власти: они могут поддержать мужчину, но точно так же и его низвергнуть.

В то же время для обоих полов речь идет – довольно банально, но тем не менее невероятно важно – о страстном желании быть воспринятым как субъект. О возможности создать свое «Я» в межсубъектном дискурсе, не выслуживаясь перед своим партнером. Эти «заслуги» все больше расстраивают отношения между полами, конструируют и консолидируют силу и насилие. Собственная значимость не зависит от того, что субъект дает значимость другому, что предугадывает и исполняет желания другого, пытаясь найти собственную значимость в отношениях, зависимых от вины. Именно это пытается сделать госпожа Шнель, и у нее не выходит. Заслужить собственную значимость, стремясь предвосхитить и утолить потребности партнера – тоже форма власти: так можно контролировать желания другого человека. В то же время, преувеличивая «Я» другого, нельзя избавиться от собственной не-значимости. Преувеличение только усиливает одиночество, чувство потерянности, и возрастает вероятность разбить любовную лодку об эту высоту.

Недавно я пошла в магазин, купить новую губную помаду. Я каждый раз покупаю одну и ту же, обычно весь процесс занимает две минуты. Продавщица сначала выдвинула один ящик, поискала там мою помаду, не нашла, открыла второй ящик, нашла среди коробочек номер нужного мне оттенка, открыла коробочку, чтобы я подтвердила, что ищу именно эту помаду, закрыла коробочку, закрыла ящик и пошла к кассе, оформить покупку. Все это время она рассказывала мне затянутую историю о марокканских женщинах, которые под палящим солнцем, напевая и смеясь, собирают ловкими пальцами шафран и сортируют дорогую пряность. Потом ее добавляют в крем для кожи, разглаживающий морщины. Рассказ идеально вписался по времени, потому что она закончила как раз на кассе. Продавщица спросила, не хочу ли я взять пробник.

Снова мне указывают на «нехватку»: кожа у меня не молодая, не упругая – и тут же предлагают незамедлительно устранить недостаток. Подтверждение, или, скорее, создание «нехватки» вместо признания различий между молодой кожей и старой стимулирует установленный дискурс власти, побуждает покупать вещи и усиливает одиночество и пустоту субъекта, поскольку у этого дискурса нет альтернатив. Не существует связи, возникающей при признании различий.

Потребление растет, следовательно, человек чувствует себя одиноким. Попытки купить принадлежность через определенный продукт демонстрируют потребность человека в связи. К сожалению, все чаще продукты заменяют объекты связи. Принадлежность к сообществу Продукта/Марки не требует от «Я» жертвовать собой и конструктивными агрессиями, и, как следствие, не угрожает отказом.

За тридцать лет практики я еще никогда не встречала человека, для которого не были бы важны отношения. В них мужчине и женщине отведены соответствующие роли. Пара не может избавиться от них, потому что мужчина считает самопожертвование женщины подтверждением его привлекательности, а женщина таким образом убеждается в своей неотразимости. Мужчина такой же заложник этих предрассудков, как и женщина. Он тоже надеется на признание и близость, боится их потерять. Война полов не может разрешиться в этом измерении. Невозможно стать субъектом за счет другого, необходимо признать другого как «Я», отличное от моего. Если убрать «за счет», то и страх чего-то не так пугает, потому что оба имеют один объект. Как следствие, желание становится сильнее.

Субъект желания – или объект исполнения обязанностей?

Госпожа Шнель воспринимает возбуждение своего парня как свою обязанность и хочет удовлетворить его. Таким образом она забывает про свое влечение. Ее желания не принимаются во внимание, главное, что исполняются его – так она обеспечивает его верность. Другого сценария она не видит, как и ее парень. Он чувствует вину перед госпожой Шнель, думает, что должен доказать ей ее привлекательность своей эрекцией, чтобы она его не покинула. И вот оба становятся не субъектами желания, а объектами исполнения обязанности. Вина для них – связующий элемент отношений. Отказ от желания, от искусства соблазнения, с помощью которого один человек впускает другого в свои желания, ведет к тому, что конструктивная сила извращается, становится деструктивной и теряется в чувстве вины и долга, запечатывая одиночество субъекта. Оба чувствуют ответственность перед партнером и стремятся выполнить свои обязательства и избавиться от вины. Однако вина необходима, поскольку в этом дискурсе на ней строятся отношения.

Госпожа Шнель и ее парень воспроизводят модели, полученные во взаимодействии с отцом и матерью. Из всех них рассмотрим поближе только одну: госпожа Шнель и ее мать. Их связь отражается в отношениях молодой пары: госпожа Шнель считает своей обязанностью удовлетворить возбуждение своего парня, а он – если она преуспеет – в свою очередь подтвердит и признает ее как женщину своей эрекцией. Его эрекция – подтверждение того, что она успешно выполнила свою функцию, а значит, ей положены признание, подтверждение и связь. Точно так же госпожа Шнель поддерживает материнский субъект через самопожертвование (сравните с эрекцией) и обеспечивает себе место в отношениях. Она не обретает подтверждение как субъект, скорее исполняет свою функцию «поддержки», чтобы не сломать отношения. Только пожертвовав своими желаниями, госпожа Шнель может быть допущена близко к матери, отношения возможны только после отказа от конструктивных агрессий собственного влечения.

Если родители не признают своего ребенка как отдельную личность, то во взрослом возрасте он будет отчаянно искать это признание. До этого момента для девушки секс, желание и моногамные отношения означали необходимость ставить во главу угла желания партнера, предугадывать их и заранее ублажать. Ее парень, в свою очередь, не хочет потерпеть фиаско. Он хочет вознаградить ее за старания и ответить на ее любовь.

Перевес в желании

Считается, что мужчины чаще испытывают влечение, чем женщины. Я сомневаюсь в этом утверждении, хотя оно и имеет научные основания. Из-за этого перевеса мужчина контролирует влечение женщины, потому что его влечение уже не подлежит сомнению. В случае госпожи Шнель ситуация некоторым образом перевернута: она берет на себя контроль над его желанием. Он не может больше развить собственное влечение, так как занят тем, чтобы соответствовать ее ожиданиям и исполнять свои обязанности. Сопутствующий стресс лишает его потенции. Если он не справится со своей ролью, то станет неудачником, что даст его девушке право его бросить. Поэтому он стремится всеми силами искупить свою вину, обоюдно, чтобы не разрушить отношения. Желание, скованное в рамках дискурса вины, укрощено, кастрировано. Контролируя желание, госпожа Шнель не позволяет признать другого с его отличиями, с его собственным желанием.

Самое увлекательное в желании – переговоры, соблазнение, познание различий между партнерами, которые не исчезают во время секса, но могут быть исследованы до самых глубин, без потери собственного «Я». Многие пары приходят к другому компромиссу, а именно отказываются от желания, точнее, обоюдно его контролируют, взамен получая баланс в отношениях, и оба за него расплачиваются. На ошибочность этого подхода указывает большое количество измен.

В межсубъектном дискурсе у желания нет жертв и нет виноватых. Влечение представителей обоих полов вариативно, им уделяется разное внимание и приписано разное значение в культуре и обществе. Тем не менее нельзя исключить, что женщины реже испытывают влечение. Как это измерить? Как отделить от традиционных ролей?

Сексуальная революция 1960–1970-х годов и параллельное смягчение гендерных ролей так и не смогли добиться важного права для женщин: равные права мужчин и женщин на влечение. Распространение оральных контрацептивов и доступ к образованию и карьере подарили женщине независимость от мужчины и некоторую свободу в установлении своей роли в обществе. Но именно сексуальность застряла в мужском нарративе, потому что в среднем все приближается к мужскому дискурсу: женщина теперь может всегда. Она обладает всеми преувеличенными качествами, приписываемыми фаллосу: женщина тоже теперь вечно желает. Мужчина и женщина пытаются исполнять свои функции и не уступить в этом соревновании желания. Обоим приходится отказаться от настоящего признания, потому что в этом дискурсе они не могут ощутить себя субъектами. Отказ от агрессий на службе у «Я» вызывает страх – и его испытывают оба пола.

Преувеличенное значение эрекции у мужчин становится очевидно, когда она отсутствует в желаемый момент. Часто мужчина начинает сомневаться в своей потенции и его «Я» угрожает распад. Возбужденный пенис задает направление для «Я»: большой и сильный мужчина, выносливый, за ним как за каменной стеной, он защитит в любой ситуации. Иначе он неудачник. Становится понятно, что люди идут на многое, чтобы не потерять это ощущение, и обращаются не только к виагре, но и к проституции, к порно и многому другому – когда определены неравенство ролей и возможности искупить свою вину перед партнером, так как у желания нет ни жертв, ни преступников, так как агрессии на службе у «Я» становятся предметом сделки и оплачиваются. Такое сильное обесценивание возможно только в контексте такой же сильной «переоценки» чего-то другого. Чтобы не отставать, «эмансипированная» женщина стала хотеть больше. Так она может продолжать участвовать в этом соревновании в роли поверхности для мастурбации и не потеряет доступ к защищенности, близости, признанию. Госпожа Шнель может даже усилить свою страсть и покрыть сразу обе половые роли.

У женской сексуальности нет собственного языка для разговора о потенции, что лучше всего доказывается тем, что для женщин не существует виагры. Женская сексуальность подчинена мужским натянутым определениям и отталкивается от них. Женщина равняется на это новое определение субъектности и пользуется им. Но в этом соревновании цель – не влечение. Искусственно созданная разница в силе влечения, а именно мнимая «нехватка» ее у женщин устанавливает неравенство полов и оправдывает существующие отношения власти. В таких условиях удовлетворенную сексуальность не найдешь.

Абсурдно в принципе приписывать мужчинам более сильное влечение, чем женщинам. Даже если подразумевать под влечением инстинктивную потребность в размножении, на практике перенос фалличности на общественную и эмоциональную жизнь неприменим, а значит, не имеет ничего общего с сексуальностью. Для размножения необходима эрекция и эякуляция, для них же требуется стимуляция, но не у женщин. Мы должны провести границу между влечением к размножению и сексуальным влечением, которое подразумевает автономное согласие и задействует эмоции. То, что в нашем обществе до сих пор распространена идея о более сильном влечении мужчин, а женщины стараются за ним угнаться, основано на устаревших моделях, обещающих, что в отношениях таким образом можно потребовать и получить безопасность, удовлетворение и близость.