БЕТЕЛЬГЕЙЗЕ : Чудовища

Он долго стоял молча. Смотрел на свет над холмами.

— Мэм, — сказал он наконец. — Кто здесь чудовище?

Ребекка не ответила.

Она смотрела на юг. На тёплый свет над городом, в котором девочка болтала ногами в воде и боялась человека с винтовкой.

И думала о том, что на двух материках — нет, на двух берегах одного материка — сейчас стоят два флага. На двух платформах. И вокруг каждой — тёплый песок медленно белеет, складываясь в шестиугольники. И под каждой — едва слышно, так, что не ловит ни один прибор, кроме самого чуткого, — бьётся пульс.

Три. Четыре. Один.

Как будто материк спрашивает. Терпеливо. Снова и снова. На единственном языке, который у них общий.

«Кто вы? Зачем вы пришли?»

Глава 6. Сто процентов

«Заря» пересекла экватор восьмого июня, в четыре часа дня по корабельному времени. Которое уже давно не совпадало ни с московским, ни с солнечным, ни с каким другим.

По старой морской традиции это полагалось праздновать. Капитан Рыбаков, оказалось, относился к традициям серьёзно. В три часа на палубу вышел Нептун — боцман Филиппыч, огромный, пузатый, в бороде из распущенной пеньковой верёвки, в короне из консервной банки, с трезубцем из багра. С ним — свита: русалка (самый худой матрос, в парике из мочалки) и черти (двое мотористов, вымазанные машинным маслом). Нептун требовал, чтобы все, кто пересекает экватор впервые, предстали перед его судом.

Впервые пересекали шестеро. В том числе — Илья.

Его облили забортной водой из пожарного шланга. Заставили выпить «морской воды» — солёного чая с лимоном. Вручили диплом, напечатанный на принтере в штурманской: «Ланской Илья Сергеевич, астроном, принят в подданные Нептуна и получает морское имя — Звездочёт».

Он стоял на мокрой палубе, в мокрой рубашке, с дипломом в руке, и смеялся. Впервые — с пятнадцатого мая.

— Двести лет так делают, — сказал Рыбаков, подходя к нему. — Может, больше. Каждое судно. Каждый экватор. — Он посмотрел на море. На юг. — Знаете зачем?

— Зачем?

— Чтобы помнить, что море больше нас, — сказал Рыбаков. — Что мы — гости. Что тут — свой хозяин. И к нему надо приходить с уважением, а не со штыком. — Он помолчал. — Жаль, на авианосцах этой традиции не придают значения.

* * *

Двенадцатого июня, в полдень по Гринвичу, материк стал целым.

Ребекка Холт увидела это первой. Она стояла на берегу, у американской базы, с секундомером, как стояла каждый день последнюю неделю, — и смотрела на волны у ближнего ствола гинкго. Каждое утро она записывала, как вода ведёт себя у дерева. Пятого июня — проходит насквозь, едва задерживаясь. Седьмого — задерживается, закручивается. Девятого — почти обтекает. Одиннадцатого — обтекает, с маленьким следом проникновения, как будто ствол ещё чуть-чуть пропускает воду внутрь.

Двенадцатого, в полдень, волна ударила в ствол и разбилась.

Брызгами. Пеной. Как о скалу.

Ребекка записала время. Двенадцать ноль-ноль ноль-три по Гринвичу. Потом подошла к дереву и положила на кору ладонь.

Кора была шершавой, тёплой от солнца, чуть липкой от смолы. Обычной. Совершенно обычной корой обычного дерева. Без дрожания. Без колебаний между «здесь» и «там».

Здесь.

Она подняла голову. Над ней шумела крона — огромная, в тридцать метров, с веерами листьев, сквозь которые пробивалось солнце. Серые птицы перелетали с ветки на ветку.

И Ребекка вдруг заплакала. Сама не зная почему. Стояла, прижав ладонь к коре дерева, которое ещё утром было наполовину призраком, и плакала, как не плакала со смерти матери.

* * *

Илья узнал об этом по радио. Ребекка вышла на связь с «Зарёй» в тот же вечер — по научной частоте, открыто, как Лю Вэй несколько дней назад. Голос был усталым, хриплым, но очень спокойным.

— Илья. Это Ребекка Холт.

Он не слышал её голоса пятнадцать лет. С той недели в Атакаме, когда они сидели под облаками и ждали, когда разойдутся.

— Ребекка.

— Он здесь, — сказала она. — Весь. Сто процентов. Сегодня в полдень по Гринвичу. — Пауза. — Илья, волна разбилась о дерево. Как о скалу.

— Я знаю. Ксения Ли — наш океанолог — увидела по альтиметрам. Дно перестало подниматься в двенадцать ноль-ноль. Сразу. Как отрезало.

— Да. — Ребекка помолчала. — И ещё. Я должна сказать тебе одну вещь. Меня просили. Лю Вэй.

Она рассказала. Про платформы с флагами. Про песок, который белеет вокруг них и складывается в шестиугольники. Про сейсмодатчик и пульс.

Три. Четыре. Один.

Илья слушал. Молча.

— Он сказал — ты поймёшь, — закончила Ребекка. — Сказал — ты всегда понимал раньше нас.

— Я не понимаю, — сказал Илья.

— Нет?

— Нет. — Он помолчал. — Но я знаю одного человека, который поймёт. Если доживёт.

* * *

Вечером, через спутниковый телефон, который Сазонов с неохотой дал ему на десять минут, он дозвонился до Веры.

Связь была плохой, с задержкой в полсекунды, с эхом. Вера говорила быстро — она знала, что время ограничено.

— Пап! Как ты? Ты где?

— На экваторе. Уже чуть южнее. Меня окрестили Звездочётом.

— Что?

— Потом расскажу. Верунь, как Горелов?

Пауза. Дольше, чем полсекунды.

— Лучше, — сказала Вера. — Мама говорит — лучше. Неделю назад было совсем плохо, его хотели перевести в реанимацию. А потом — лучше. Температура упала. Кислород сняли позавчера. Он сидит. Пишет. Мама говорит — он требует, чтобы ему приносили газеты и распечатки. Медсёстры его боятся. — Она помолчала. — Пап, мама говорит — это странно. Она говорит — в его возрасте, с его лёгкими, так быстро не выздоравливают. Она говорит… — Вера понизила голос. — Она говорит, что Лиэн приходил к нему.

Илья замер.

— Что?

— Ну, не Лиэн. Кто-то из них. Мама не знает кто. Она дежурила у него ночью, неделю назад, когда было совсем плохо. И видела — в палате кто-то был. У кровати. Высокий. В светлом. Стоял и держал руку над его грудью. Не касался — держал. Минут десять. А утром температура упала. — Вера помолчала. — Мама не верит. Говорит — антибиотики подействовали. Но она говорит — она видела. И Горелов говорит, что ему снился сад. С водой.

Илья держал трубку. Молчал.

Боткинская больница. Седьмой этаж. Окно во двор. А во дворе Боткинской — Илья вспомнил это вдруг, отчётливо, — во дворе Боткинской в феврале, на старом пустыре за моргом, встал белый дом. Он видел его в новостях.

— Верунь, — сказал он. — Передай Горелову. Скажи — на материке пульс. Под нашими флагами. Три, четыре, один. Скажи — я не понимаю, что это. Пусть он подумает.

— Передам.

— И ещё. — Он помолчал. — Скажи Лиэну спасибо.

Вера долго молчала. Полсекунды задержки — и ещё секунда тишины.

— Скажу, пап, — сказала она тихо.

* * *

«Заря» подошла к материку шестнадцатого июня, на рассвете.

Российский отряд — большой противолодочный корабль, эсминец и танкер — стоял здесь уже шесть дней. У юго-восточного побережья, напротив гор. Тех самых, о которых говорила Брагина на Совбезе. Серых, острых, со снежными вершинами. С малиновой каймой на гиперспектральных снимках.

Платина.

Илья стоял на мостике, рядом с Рыбаковым и Сазоновым, и смотрел на берег.

Горы поднимались прямо из моря. Крутые, скалистые, с ледниками в верхних долинах. Ниже — лес, тёмный, густой. Ещё ниже, у самой воды, — широкая бухта, полукругом. И в бухте — город.

Он был не таким, как те, что Илья видел на снимках. Не просто соты белых домов. Город спускался к воде уступами — террасами, лестницами, мостами, перекинутыми над ущельями. Белые стены, тёплые янтарные полосы света по кромкам — даже на рассвете, даже против встающего солнца. Башня на самом высоком уступе — белая, круглая, с открытым куполом. И у воды — причалы. Длинные, плавно изогнутые, как пальцы руки, опущенной в воду.

А у причалов — лодки.

Илья поднял бинокль.

Лодки были белыми. Узкими, длинными, с высоко поднятыми носами. С парусами — не треугольными, не прямоугольными, а… он не знал, как сказать. Как листья. Как огромные листья гинкго, веерообразные, с тонкими прожилками, натянутые на изогнутые мачты. Паруса были свёрнуты. Лодки стояли неподвижно. Десятки.

— Рыболовы, — сказал Рыбаков рядом. Тихо. — Это рыбацкий посёлок, Ланской. Портовый город. Смотрите — сети на причале. Сушатся.

Илья видел. Сети. Белые, тонкие, развешанные на шестах вдоль причалов. Как в любом рыбацком посёлке на Земле. В Нагаеве. В Находке. В Мурманске. В Норвегии. В Японии.

Рыболовы.

— Они ловят рыбу, — сказал Сазонов. Голос у него был странным. — Они… тоже ловят рыбу.

Никто ему не ответил.

* * *

Наш флаг уже стоял.

Илья увидел его в бинокль — на широкой стальной платформе, у самой кромки леса, в километре от города. Триколор. Рядом — два модуля, на опорах. Антенна. Несколько десятков человек в камуфляже.

И вокруг платформы — Илья увидел это не сразу — кольцо.

Зелёное. Широкое — метров двадцать в поперечнике. Ровное.

Он перевёл бинокль. Пригляделся.

Это были ростки. Маленькие, светло-зелёные, в ладонь высотой. Сотни. Они росли из белого песка — ровным кольцом вокруг стальной платформы с флагом, — тесно, рядами, как будто кто-то посадил их по линейке. Нет — по шестиугольникам. Каждый росток стоял в своей ячейке. В центре своего маленького сота.

Беннеттиты. Илья узнал их по листьям — перистым, жёстким, свёрнутым в улитку у молодых.

— Что это? — спросил Сазонов.

Илья опустил бинокль.

— Они сажают сад, — сказал он медленно. — Вокруг нашего флага.

— Кто — они?

— Не знаю, — сказал Илья. — Может быть, они. Может быть — сам материк. Может быть, это одно и то же.

Рыбаков долго молчал.

— У американцев — то же самое? — спросил он.

— Ребекка говорит — то же самое. — Илья помолчал. — И у китайцев. Лю Вэй говорит.

— Значит, — сказал Рыбаков, — они сажают сады вокруг всех трёх флагов. Американского, китайского, нашего. Одинаковые.

— Да.

Рыбаков засмеялся. Тихо, невесело.

— Мы им — флаги, — сказал он. — А они нам — сады.

* * *

Илья сошёл на берег в полдень. С Брагиной, с Ксенией Ли, с биологом, с врачом. И с Сазоновым — «потому что я за вас отвечаю». Их встретил командир десантной группы — майор морской пехоты, широкий, рыжий, весёлый, по фамилии Гришин.

— Ланской? — Гришин пожал ему руку. — Слышал, слышал. Тот самый. Который звезду. — Он кивнул на кольцо ростков вокруг флага. — Видали? Каждое утро — новые. Мы их не трогаем. Приказ. Да и… — он помялся, — да и жалко как-то. Растут же.

— Вы были в городе? — спросил Илья.

Гришин посерьёзнел.

— Был. Один раз. В первый день. С разведкой. — Он помолчал. — Больше не хожу. И ребят не пускаю.

— Почему?

Гришин посмотрел в сторону города. На белые террасы, спускающиеся к бухте.

— Потому что мы вошли, — сказал он. — С оружием. Как положено. Двадцать человек, цепью. А там — люди. Ну, не люди. Не знаю, кто. Тени. Мы их видели — кто-то лучше, кто-то хуже. И они от нас… — Он запнулся. — Они от нас прятались, Ланской. Матери хватали детей и убегали в дома. Старики вставали и уходили. Мы шли по улице — а перед нами всё пустело. Как перед… — Он не договорил. — Я двадцать лет служу. Я был в Сирии. Я видел, как от нас прячутся. Но там было понятно — мы солдаты, они боятся солдат. А здесь… — Он помолчал. — Здесь от нас прятались так, как прячутся от чего-то, чего никогда не видели. От чего-то, что страшнее солдат.

Он посмотрел на Илью.

— Как от чудовищ, — сказал он тихо. — Вот так от нас прятались.

* * *

В город Илья пошёл без оружия.

Сазонов хотел с ним — с пистолетом. Илья сказал — нет. Сазонов сказал — приказ. Илья сказал — тогда я не пойду, а вы доложите в Москву, что научная группа отказалась от работы из-за вашего пистолета. Сазонов долго смотрел на него. Потом отстегнул кобуру и отдал её Гришину.

Пошли вчетвером. Илья, Сазонов, Ксения Ли и Брагина. Брагина шла первой — она сказала, что сорок лет ходила по чужим землям и знает, как надо входить в чужую деревню. «Медленно. С пустыми руками. Глядя под ноги, а не по сторонам. И не улыбаться, — сказала она. — Улыбка у разных народов значит разное. А опущенные глаза — почти везде одно».

Они шли по тропе от берега. Потом — по белой дорожке, мягкой, чуть пружинящей под ногами. Через лес. Мимо огромных гинкго, мимо рощ беннеттитов. Пахло мёдом и смолой.

Потом лес кончился. И начался город.

Белые стены. Террасы. Лестницы, плавно изгибающиеся вверх и вниз, без единого угла. Арки с резными сводами, светящимися по кромке тёплым янтарём. Сады во дворах — Илья видел их сквозь арки, — с полными бассейнами, с горящими в нишах чашами. Мосты над ущельями, по которым бежали ручьи. Ни одной машины. Ни одного провода. Ни одной вывески.

И — никого.

Улицы были пусты. Дворы — пусты. Мосты — пусты.

Илья остановился посреди широкой террасы, над бухтой, и огляделся.

Он не ел их хлеба с пятнадцатого мая. Месяц. Он видел их сейчас хуже, чем в Лосином острове. Но всё равно — видел.

Они были здесь.

В арках — силуэты. В окнах — силуэты. На галереях, за резными перилами, — силуэты. Сотни. Неподвижные. Прижавшиеся к стенам. Смотрящие.

На них.

Илья почувствовал это всем телом — как чувствовал в Лосином острове двадцать первого марта. Не страх. Хуже. Ожидание. Такое, с каким ждут, когда пройдёт гроза. Когда уйдёт зверь, забредший в деревню. Когда можно будет выйти.

— Они здесь, — сказала Ксения Ли шёпотом. Она стояла рядом, бледная. — Я их… я их чувствую. Я не ела хлеба. Никогда. Но я их чувствую.

— Все чувствуют, — сказал Илья. — С шестого февраля. Мы все — приёмники.

Брагина стояла впереди, опустив глаза, как и обещала. Сазонов — чуть позади, с пустыми руками, напряжённый, как струна.

Илья медленно опустился на колени. На белые плиты террасы. Тёплые.

Он не знал, зачем это делает. Просто — сделал. Как сделал старик с Питкэрна на песке три недели назад. Сел на пятки, положил ладони на колени. Опустил голову.

Рядом, после паузы, опустилась на колени Брагина. Потом — Ксения Ли.

Сазонов стоял. Долго. Илья слышал его дыхание.

Потом — опустился тоже.

Они сидели так на белой террасе над бухтой — четверо, на коленях, с опущенными головами. Пять минут. Десять.

Ничего не происходило.

А потом Илья услышал шаги.

Лёгкие. Мягкие. Босые. Маленькие.

Он поднял голову — медленно, очень медленно.

Перед ним, в трёх шагах, стоял ребёнок.

Мальчик. Лет пяти. Тёмноволосый, кудрявый, в светлой рубашке до колен. Босой. Илья видел его плохо — сквозь дымку, как сквозь запотевшее стекло, — но видел. Мальчик стоял и смотрел на него. На четырёх странных существ, стоящих на коленях посреди террасы.

В руке у мальчика что-то было. Маленькое. Белое.

За его спиной, в арке, — высокая тень. Женщина. Протянувшая руку, как будто хотела схватить его и не успела. Застывшая.

Мальчик сделал шаг вперёд. Ещё один.

Протянул руку.

На ладони лежала пластина. Маленькая, белая, тонкая, как стекло.

Илья не двигался. Не дышал.

Мальчик подождал. Потом — с той серьёзной, сосредоточенной осторожностью, с какой дети кормят незнакомую собаку, — положил пластину на белую плиту перед Ильёй. В полуметре от его колен.

И убежал.

Назад. В арку. К женщине. Она схватила его, прижала к себе, — и Илья слышал, как она что-то говорит ему, быстро, тихо, сердито и испуганно одновременно, как говорят все матери на свете, когда ребёнок сделал что-то опасное.

А потом они исчезли в глубине двора.

* * *

Илья поднял пластину.

Тёплую. Гладкую.

На ней был рисунок. Детский — неровный, старательный, с толстыми линиями.

Корабль. Большой, серый, угловатый. Над ним — дым. На нём — фигурки. Тёмные, без лиц. С палками в руках.

А рядом, на берегу, — дерево. Большое. С веерами листьев. И под деревом — маленькая фигурка. Светлая. С поднятой рукой.

И между кораблём и деревом — стрелка. От дерева — к кораблю.

А на конце стрелки, у самого борта серого корабля, — кружок. Маленький, с лучами.

Солнце.

Или цветок.

Илья смотрел на пластину долго. Потом передал её Брагиной. Та — Ксении. Та — Сазонову.

Сазонов смотрел дольше всех. Его резкое, сухое лицо было неподвижным. Только желваки ходили на скулах.

— Что это значит? — спросил он наконец. Хрипло.

Илья покачал головой.

— Не знаю, — сказал он. — Я думаю — он нам что-то дарит. Цветок. Или солнце. Чудовищам, которые пришли на серых кораблях с палками в руках.

Сазонов долго молчал. Потом осторожно, двумя пальцами, как держат что-то хрупкое, отдал пластину Илье.

— Моя племянница, — сказал он, — рисует так же. Точно так же. Солнце с лучами. В углу каждого рисунка.

Он встал с колен. Отряхнул брюки. Посмотрел на пустую арку, где исчезли мальчик и женщина.

— Я доложу, — сказал он. — В Москву. Всё. Как было. — Он помолчал. — И про пластину. И про то, что они прячутся от нас, как от чудовищ.

Он повернулся и пошёл обратно. Вниз. К берегу. К флагу, вокруг которого росли беннеттиты.

Илья смотрел ему вслед.

Потом посмотрел на пластину в своей руке. Серый корабль. Дерево. Стрелка. Солнце.

Подарок. От ребёнка, которому велели прятаться. Который всё-таки вышел.

Он спрятал пластину во внутренний карман. Туда, где лежала тетрадь Горелова.

И пошёл за Сазоновым.

Глава 7. Кают-компания

Встречу назначили на британском фрегате. Это предложил сам британец — командир фрегата, коммандер Эдвард Пирс, сорок шесть лет, сухой, рыжеватый, с безупречными манерами и с усталыми глазами человека, который третью неделю стоит со своим маленьким кораблём между тремя большими флотами.

— Мой корабль — самый маленький, — сказал он по радио всем троим. — Самый слабый. Никому не угрожает. И у меня лучший чай в Южном полушарии. Предлагаю нейтральную территорию.

Американцы согласились первыми. Китайцы — через сутки. Наши — через двое, после согласования с Москвой.

Двадцатого июня, в десять утра по местному времени — которое, впрочем, давно уже ничего не значило, — к фрегату подошли три катера.

* * *

Кают-компания была маленькой. Длинный стол, покрытый зелёным сукном. Портрет короля на стене. Медная доска с названиями сражений, в которых участвовали корабли с тем же именем за последние триста лет. Иллюминаторы — круглые, с латунными рамами. За ними — серое море и тёмная стена леса на берегу.

Илья сел туда, куда ему показали. Справа от него — наш контр-адмирал, Северов, невысокий, плотный, молчаливый, с тяжёлыми веками. Слева — Сазонов. Напротив — американцы: контр-адмирал Хейл, худой, седой, с лицом человека, который спит по четыре часа, и рядом с ним — женщина.

Ребекка.

Илья не видел её пятнадцать лет. Она постарела — конечно. Морщины у глаз. Седина в рыжих волосах — она их больше не красила. Похудела. Но глаза были те же. Зелёные, быстрые, насмешливые. Глаза человека, который неделю сидел в облаках в Атакаме и сказал потом: «Ради этого стоило».

Она посмотрела на него через стол. Чуть улыбнулась.

Он кивнул.

В торце стола — китайцы. Контр-адмирал Чэнь, немолодой, полный, с круглым неподвижным лицом и внимательными узкими глазами. Рядом с ним — человек в штатском, худой, молодой, с планшетом. И чуть позади — ещё один.

Лю Вэй.

Илья видел его лицо только на видеосвязи, на маленьком экране, весной, когда они вместе следили за дрожью линий в спектре. Сейчас он сидел в трёх метрах. Невысокий, худой, в очках в тонкой оправе, с коротко стриженными седеющими волосами. Он поднял глаза, увидел Илью — и тоже чуть заметно кивнул. Человек с планшетом рядом с ним сразу повернул голову.

А в другом торце, рядом с коммандером Пирсом, сидел ещё один человек. Которого Илья никак не ожидал здесь увидеть.

Пожилой. Загорелый до черноты. С обветренным лицом, с выцветшими голубыми глазами, с седой щетиной. В старом свитере, в выцветших брюках, в резиновых сапогах. С руками, на которых были видны следы пчелиных укусов.

— Мистер Сэмюэл Маккой, — сказал Пирс, когда все сели. — С острова Питкэрн. Правительство его величества сочло правильным пригласить его как представителя людей, которые первыми ступили на эту землю. — Он помолчал. — Мистер Маккой согласился прийти при одном условии. Что ему дадут сказать несколько слов. В начале. Прежде всех. Я ему обещал.

Хейл чуть поднял брови. Чэнь не шевельнулся. Северов — тоже.

Сэмюэл Маккой встал.

* * *

Он не готовился. Это было видно. Он стоял у стола в своём старом свитере, держа в руках потёртую кепку, и долго смотрел на неё, как будто там было что-то написано.

Потом поднял голову.

— Меня зовут Сэм, — сказал он. На английском — медленном, тяжёлом, с непривычным выговором, который Илья с трудом понимал. Переводчик «Зари», седой бывший дипломат, переводил ему тихо, на ухо. — Я пасечник. И я вожу длинную лодку. Я не умею говорить с адмиралами. — Он помолчал. — Но я был там. Первым. С Томом, с отцом Дэвидом и с Джошем. Мы ступили на эту землю двадцать шестого мая, в девять утра.

Он посмотрел в иллюминатор. На лес.

— Я хочу сказать вам одну вещь, — сказал он. — Всего одну. Потом сяду и буду молчать.

Тишина.

— Двести тридцать восемь лет назад мои прадеды пришли на пустой остров, — сказал Сэмюэл. — Мятежники с «Баунти». Девять англичан. И двенадцать женщин с Таити — их взяли с собой, не спрашивая. И шесть мужчин-таитян — их взяли как работников. Как слуг. Пятнадцать мужчин на всех. Остров был маленький. Земли — мало. Англичане поделили её между собой. Таитянам не дали ничего. — Он помолчал. — Через три года таитяне взбунтовались. Убили пятерых англичан. Потом англичане и женщины убили всех таитян. Потом англичане стали убивать друг друга. Один напился и упал со скалы. Другого зарубили топором. Через десять лет из пятнадцати мужчин остался один. Джон Адамс. И десять женщин. И двадцать три ребёнка.

Он покрутил в руках кепку.

— Остров был пустой, — сказал он. — Вода, рыба, земля, солнце. Всего хватало. На всех. Но они пришли туда с одной мыслью — это наше. Моё. Не твоё. И из-за этой мысли — убили друг друга. На пустом острове. Где всего хватало.

Он поднял глаза. Обвёл взглядом стол. Хейла. Чэня. Северова. Пирса.

— Эта земля, — сказал он, — не пустая. Я видел. Там люди. Там дети. Там сады и лодки. Они живут там дольше, чем мы живём на Питкэрне. Дольше, чем кто-нибудь из ваших стран существует. — Он помолчал. — Я не знаю, как вы будете её делить. Я пасечник. Но я знаю, чем это кончается. Мои предки знали. Мы на Питкэрне двести лет учим это детям. В школе. Чтобы не забывали. — Он положил кепку на стол. — Это не ваша земля. И не наша. Это их земля. А мы — гости. Вот и всё.

Он сел.

Долго никто не говорил.

Потом коммандер Пирс — тихо, без выражения — сказал:

— Спасибо, мистер Маккой. Чаю?

* * *

Потом говорили адмиралы.

Хейл — первым. Ровно, сухо, по бумаге. Соединённые Штаты осуществляют эффективное присутствие на северном побережье с пятого июня. Соединённые Штаты признают, что ситуация беспрецедентна. Соединённые Штаты готовы обсуждать «механизмы координации» с другими государствами, присутствующими на территории. Соединённые Штаты не признают территориальных претензий других государств, основанных на присутствии, начавшемся позднее.

Чэнь — вторым. Через переводчика, медленно, вежливо. Китайская Народная Республика осуществляет научную деятельность на западном побережье. Китайская Народная Республика выступает за «совместное освоение на основе взаимной выгоды». Китайская Народная Республика не признаёт права какого-либо одного государства на территорию, которая является «общим достоянием человечества».

Северов — третьим. Коротко. Без бумаги. Российская Федерация предлагает всем сторонам подписать договор. По образцу Договора об Антарктике пятьдесят девятого года. Территория — зона мира и науки. Никаких военных баз. Никакой добычи. Никаких территориальных претензий. Все флаги — снять. — Он помолчал. — Текст проекта — у вас. Наш МИД разослал его вчера в ваши столицы.

Хейл и Чэнь переглянулись.

— Адмирал Северов, — сказал Хейл. — Я читал проект. Он прекрасен. Но вы ведь понимаете, что ваш отряд пришёл сюда последним? Что у вас здесь меньше всех кораблей, меньше всех людей? Что предложить всем уйти — это самое выгодное, что может сделать тот, кто пришёл последним?

Северов посмотрел на него из-под тяжёлых век.

— Понимаю, — сказал он. — А вы понимаете, что если бы мы пришли первыми, мы бы, может быть, не предложили?

Хейл долго смотрел на него. Потом — неожиданно — засмеялся. Коротко, сухо.

— Честно, — сказал он. — Спасибо за честность, адмирал.

* * *

Потом — по просьбе Пирса — говорили учёные.