БЕТЕЛЬГЕЙЗЕ : Чудовища

— Должно было, — повторил Илья.

— Должно было. — Ксения Павловна перевернула лист снова. Внизу, мелко, — третья карта. — А получается вот что. Я не понимаю почему. Новое течение вдоль западного берега материка — оно тёплое. Не холодное — тёплое. Оно несёт тропическую воду на юг. Оно смягчает. Выравнивает. Как будто… — Она запнулась.

— Как будто кто-то выровнял кривую, — сказал Илья.

Ксения Павловна посмотрела на него.

— Да, — сказала она. — Именно так. Откуда вы знаете?

* * *

Ночью Илья стоял на верхней палубе.

Туман остался позади, у берегов Японии. Небо очистилось. Звёзды — яркие, крупные, морские, такие, каких не бывает над городом. Юг — тёмный. Где-то там, через двенадцать тысяч километров, — лес, стоящий в воде.

Рядом встал Сазонов. В бушлате, с термосом.

— Не спится? — спросил он.

— Нет.

Сазонов налил чай в крышку термоса. Протянул.

— Илья Сергеевич. Можно ещё вопрос?

— Конечно.

— Что вы будете делать, если они начнут стрелять? Американцы. Китайцы. Если начнут бить по тем городам на берегу. Как на Новой Земле.

Илья долго молчал. Держал горячую крышку в ладонях.

— Не знаю, — сказал он честно. — А вы?

Сазонов посмотрел на море.

— У меня приказ, — сказал он. — Огня не открывать. Без прямого приказа из Москвы — ни при каких обстоятельствах. Ни по ним. Ни по их городам. — Он помолчал. — Я должен следить, чтобы вы не полезли туда, куда не надо. И чтобы никто из наших не полез. — Он отпил чай. — А если американцы начнут — у меня приказа нет. Никакого. Ни стрелять, ни не стрелять. Просто — смотреть.

— И что вы будете делать?

Сазонов долго молчал.

— Мой брат, — сказал он наконец. — Тот, что на Русском. У него младшей дочке четыре года. Она мне по видео показывала свою подружку. Там, в доме. Говорит — «дядя Тёма, вот она, смотри, её зовут Ии». А я смотрю — и там пусто. Кресло пустое. — Он помолчал. — А она с этим пустым креслом разговаривает. Смеётся. Делит с ним яблоко. Половину кладёт на кресло. А через час яблоко… — Он запнулся. — Брат говорит — съедено. Я не верю. Я думаю — он сам съел, чтобы ребёнок не расстраивался.

Он поставил крышку термоса на леер.

— Я не знаю, что я буду делать, Илья Сергеевич, — сказал он. — Если они начнут бить по тем городам. Я не знаю. Я офицер. Я давал присягу. Но если там — такая же Ии. Которая делит яблоко с моей племянницей…

Он не договорил.

Они стояли рядом и смотрели на юг.

* * *

На третий день пути, тридцать первого мая, в полдень, штурман «Зари» — молодой, лопоухий, рыжий, по фамилии Кононов — поднялся на мостик с секстаном в руках и с лицом человека, который увидел привидение.

Илья был на мостике — он проводил там почти всё время, смотрел на карты, на экраны, на море. Рыбаков сидел в капитанском кресле с кружкой чая.

— Глеб Савельевич, — сказал штурман. — Полдень.

— Ну?

— Не тот.

Рыбаков медленно повернулся к нему.

— Кононов, ты пил?

— Нет. — Штурман положил секстан на стол. — Я с курсантских лет ловлю полдень. Каждый день. Для тренировки. Солнце в зените — замер высоты — широта. Это проще всего на свете. — Он помолчал. — Глеб Савельевич, сегодня Солнце пришло в верхнюю точку на пятьдесят две минуты позже, чем должно было по хронометру. Вчера — на сорок пять. Позавчера — на тридцать восемь. Я думал — ошибка. Я три раза пересчитал. Это не ошибка.

Рыбаков молчал.

— Сутки удлиняются, — сказал Илья.

Оба повернулись к нему.

— Земля растёт, — сказал Илья. — Растёт её радиус, растёт масса. Растёт момент инерции. Вращение замедляется. Как у фигуристки, которая разводит руки. — Он помолчал. — До пятнадцатого мая — на доли миллисекунды. После — быстрее. Сейчас сутки длиннее примерно на семь минут, чем в январе, — и с каждым днём ещё длиннее. А дни складываются. Полдень приходит всё позже и позже. Через месяц он будет приходить на несколько часов позже, чем показывают часы.

Кононов смотрел на него, открыв рот.

— А спутники? — спросил Рыбаков. — Спутниковая навигация?

— Тоже, — сказал Илья. — Спутники летают вокруг Земли, а Земля стала тяжелее. Их орбиты чуть-чуть меняются. Чуть-чуть — но для навигации это много. Наземные станции пересчитывают их каждый день, но не успевают. Ошибка растёт.

Рыбаков посмотрел на экран навигатора. На точку, показывавшую положение «Зари». Потом — на штурмана.

— Кононов. Какая ошибка у нашего спутникового?

Кононов сглотнул.

— По секстану — четыре мили. К западу.

— Четыре мили, — повторил Рыбаков. — За три дня. — Он поставил кружку. — Значит, так. С сегодняшнего дня — двойная навигация. Спутник — и секстан. Каждый полдень. Каждую звёздную ночь. Как в старые времена. Кононов, ты у нас главный по звёздам.

— Есть.

— А часы? — Рыбаков посмотрел на Илью. — Что делать с часами, астроном? Если полдень уезжает — как жить по часам?

Илья подумал.

— Никак, — сказал он. — Через месяц — через два — часы и Солнце разойдутся. Утро будет наступать в полдень по часам. Вечер — в полночь. Людям придётся выбирать: либо жить по часам, либо по Солнцу. — Он помолчал. — Либо — переделать часы. Сделать сутки длиннее. Двадцать четыре часа и тридцать минут. Или двадцать пять часов. Как на Марсе.

— На Марсе? — переспросил Кононов.

— Марсианские сутки — двадцать четыре часа тридцать девять минут, — сказал Илья. — Те, кто управлял марсоходами на Земле, жили по марсианскому времени. Месяцами. Каждый день — на сорок минут позже. Говорят, это было очень тяжело. Через несколько недель у всех путались мысли.

Рыбаков долго молчал. Потом засмеялся. Тяжело, хрипло, в голос.

— Двадцать пять часов, — сказал он. — Господи. Я сорок лет мечтал, чтобы в сутках было на час больше. — Он покачал головой. — Вот и домечтался.

* * *

Вечером первого июня по радио пришла новость.

Илья узнал её от Сазонова. Тот спустился в лабораторию, где Илья сидел над тетрадью Горелова, и положил перед ним распечатку. Лицо у него было странным.

— Британцы, — сказал он. — Дошли. Сегодня утром по местному.

Илья взял распечатку. Сводка, сухая, военная, с британского новостного канала, переведённая на русский кем-то из связистов.

«Фрегат Королевского военно-морского флота сегодня подошёл к северному побережью нового материка. С борта высажена группа морской пехоты численностью двадцать человек. Группа высадилась на берег в месте первой высадки жителей острова Питкэрн. Командир группы провёл церемонию поднятия флага».

Ниже — от руки, почерком связиста:

«По неофициальным данным (британские соцсети, утечка от моряков фрегата): флагшток вошёл в землю, флаг был поднят, сделаны фотографии. Через сорок минут флагшток начал медленно погружаться в грунт. К вечеру над поверхностью оставалось полметра. Флаг лежал на земле. Морпехи вытащили флагшток — он был тёплым и покрыт слоем белого песка. Повторная попытка — то же самое. Командир группы доложил: „Грунт не держит“. Фотографий второй попытки в официальных источниках нет».

Илья читал. Перечитал.

Грунт не держит.

Шестьдесят процентов. Может быть, шестьдесят пять. Материк ещё не совсем здесь. Он принимает шлюпки, позволяет стоять на себе, позволяет идти по песку, — но не принимает флагштоки. Не держит то, что в него втыкают.

Он вспомнил стальную коронку бура, стёртую в стене дома. Таран на Капустином Яре. Отвал бульдозера, покрытый инеем.

Не принимает того, что вонзают силой.

— Знаете, что смешно? — сказал Сазонов. Он сидел напротив, на лабораторном табурете, и смотрел в стол. — Американцы будут через четыре дня. Китайцы — через шесть. Мы — через двенадцать. Все спешат воткнуть флаг. — Он помолчал. — А земля их не держит.

Илья посмотрел на него.

Сазонов поднял глаза. И впервые за пять дней — Илья видел это — в его сухом, серьёзном, резком лице что-то дрогнуло. Что-то похожее на улыбку. Кривую, горькую, неуверенную.

— Как будто она знает, — сказал он. — Земля. Как будто она знает, зачем мы идём.

* * *

Ночью «Заря» пересекла тропик Рака. Илья стоял на палубе и смотрел, как поднимается над горизонтом созвездие Скорпиона — красный Антарес, изогнутый хвост. Он впервые за много лет смотрел на звёзды не через прибор.

Через несколько дней он увидит Южный Крест. А через две с половиной недели — лес, стоящий в воде.

И три флота вокруг него.

Он посмотрел на часы. Полночь. По часам.

Но Солнце — он знал — село сегодня почти на час позже, чем должно было по часам. И взойдёт завтра — ещё позже.

Сутки становились длиннее.

Мир — больше.

А люди — оставались такими же.

Глава 5. Земля, которая не держит

Ребекку Холт вызвали из отстранения так же внезапно, как туда отправили.

Это было в марте. Её отстранили за то, что она слишком много говорила. В интервью, в соцсетях, на конференции по видеосвязи — о шестиугольных ячейках на поверхности Бетельгейзе, которые она с коллегами снимала пять лет на интерферометре в горах над Пасаденой. О том, что эти ячейки совпадают по размеру с картой, которую составила какая-то русская женщина-метролог по расхождению атомных часов. О том, что звезда и Земля, кажется, связаны одной геометрией. Начальство сказало — «нарушение протокола коммуникации в условиях национального кризиса». Ребекка сказала — «это наука, а не секретные данные». Ей дали оплачиваемый отпуск «на неопределённый срок» и вежливо попросили не появляться в институте.

Она просидела дома два месяца. Варила суп. Смотрела новости. Тайком, без разрешения, через знакомых в Стэнфорде, участвовала в повторении опыта русских — двадцать наблюдателей в белом доме на краю кампуса, конверты, генератор случайных чисел. Результаты выложила анонимно. Написала одну строчку Ланскому: «Я знала. Спасибо». И больше ничего не писала, потому что ей позвонили и очень вежливо объяснили, что не надо.

А двадцать седьмого мая ей позвонили снова. Другие люди. Ещё вежливее.

— Доктор Холт, — сказал мужской голос, спокойный, с южным акцентом. — Нам нужен специалист, который понимает в геометрии этих… явлений. Который видел шестиугольники раньше всех. Вы — лучшая. Вы полетите?

— Куда?

Пауза.

— Туда, где они появились, — сказал голос. — Все.

* * *

Её посадили на военный самолёт в Сан-Диего, потом — на вертолёт, потом — на палубу океанографического судна флота, которое шло в составе авианосной группы, чуть позади, как ребёнок за взрослыми. Судно было серым, угловатым, утыканным антеннами и лебёдками. Экипаж — гражданские моряки и десяток военных океанографов. Ей дали каюту на двоих — вторая койка была пустой — и пропуск на мостик.

Авианосец Ребекка видела каждый день. Он шёл в двух милях впереди — огромный, серый, плоский, как кусок суши, вырезанный из континента и пущенный в море. Над ним с утра до вечера взлетали и садились самолёты. Вокруг — крейсеры, эсминцы, серые и острые, как ножи. Где-то под водой, невидимая, шла подводная лодка.

Четыре тысячи человек на одном авианосце. Шесть тысяч — во всей группе. Девяносто самолётов. Сотни ракет.

Ребекка смотрела на эту стальную армаду и думала о том, что всё это идёт к лесу. К лесу, который стоит в воде и сквозь который проходят волны.

* * *

Пятого июня, в шесть утра по местному времени, она увидела берег.

Вернее, сначала — облака. Гряду облаков над южным горизонтом, белую сверху, зеленоватую снизу. Ровную, неподвижную, от края до края. Потом — птиц. Серых, длиннохвостых, тысячами — они поднимались над горизонтом, кружили, опускались. Потом — линию. Тёмную. Во весь горизонт.

Капитан судна — пожилой, тихий, из гражданских, по фамилии Мерфи — стоял рядом с ней на мостике и смотрел в бинокль. Долго. Потом протянул бинокль ей.

— Доктор Холт, — сказал он. — Посмотрите. Я не могу объяснить, что я вижу.

Ребекка подняла бинокль.

Лес.

Высокий, густой, тёмный. Деревья — она не знала их названий, но видела фотографии с Питкэрна, видела снимки из белых дворов в Москве и в Мадриде, — гинкго, огромные, с веерами листьев. Тёмные ярусные хвойные. Белые цветы на толстых чешуйчатых стволах. Лес стоял над водой — и волны шли сквозь стволы.

Но не так, как на питкэрнских кадрах десятидневной давности.

Тогда волны проходили насквозь, как сквозь дым. Сейчас — Ребекка видела это, — они проходили, но не целиком. У каждого ствола вода чуть вскипала, чуть задерживалась, чуть закручивалась. Как вокруг сваи. Как вокруг чего-то, что уже почти здесь.

— Восемьдесят процентов, — сказала Ребекка. — Может быть, восемьдесят пять. Ещё неделя — и он будет здесь целиком.

Мерфи посмотрел на неё.

— Откуда вы знаете?

— Я пять лет смотрела на поверхность звезды, капитан, — сказала Ребекка. — Я научилась видеть, насколько что-то здесь.

Она опустила бинокль. И увидела — левее, на холмах за лесом, — белое.

Город.

* * *

Морская пехота высадилась в девять.

Ребекка смотрела с палубы. Вертолёты — шесть, тяжёлые, двухвинтовые, — поднялись с авианосца, прошли над лесом и сели на широкой песчаной полосе у берега. Там, где десять дней назад стояли на коленях старик с Питкэрна и священник. Там, где неделю назад британцы поднимали флаг, который уходил в землю.

Британский фрегат стоял тут же, в миле от берега. Маленький, серый, одинокий рядом с американской армадой. Его командир вышел на связь в восемь утра и очень вежливо, с безупречным оксфордским акцентом, сообщил, что территория «находится под рассмотрением правительства Её — простите, Его — Величества». Командир американской группы, контр-адмирал Хейл, так же вежливо ответил, что принял к сведению.

Морпехи развернулись цепью. Сто двадцать человек. Каски. Бронежилеты. Винтовки. Они шли по песку медленно, осторожно, оглядываясь по сторонам, как идут по минному полю.

А потом — Ребекка видела в бинокль — один из них остановился. Посмотрел себе под ноги. Наклонился.

Песок был тёплым. Она знала это — из питкэрнских записей. Тёплым, мягким, принимающим ногу по щиколотку — и останавливающим.

Морпех выпрямился. Посмотрел на лес. На белые стены на холме.

И опустил винтовку.

Не бросил. Не положил на землю. Просто — опустил ствол. Вниз. Как опускают, когда понимают, что целиться не в кого.

Через минуту командир группы — Ребекка видела, как он машет рукой, — заставил его поднять её снова.

* * *

К полудню она сошла на берег сама.

Её привезли на катере — вместе с океанографами, с ящиками приборов, с двумя морпехами охраны. Катер ткнулся носом в песок. Ребекка спрыгнула.

Песок принял её ногу. Мягко. По щиколотку. И остановил.

Тёплый.

Она стояла на берегу нового материка и не могла двинуться. Вокруг — лес. Вблизи он был не прозрачным — почти. Стволы — твёрдыми на вид, покрытыми корой, с каплями смолы. Только если долго смотреть в одну точку, боковым зрением замечаешь — дрожание. Как над асфальтом в жару. Как будто лес ещё чуть-чуть колеблется между «здесь» и «там».

Пахло мёдом. Смолой. Мокрой корой. Цветущей липой — только тоньше.

Над головой пели серые птицы.

— Доктор Холт, — сказал рядом голос.

Она обернулась. Контр-адмирал Хейл. Он сошёл на берег вместе с ней — высокий, сухой, с короткими седыми волосами и с лицом человека, который спит по четыре часа в сутки. Пятьдесят восемь лет. Тридцать пять лет во флоте. Ирак, Афганистан, Красное море.

— Адмирал.

— Мне нужен ваш совет, — сказал он. — Мне приказано установить на этой территории «эффективное присутствие». Базу. Постоянную. С флагом. С людьми. С инфраструктурой. Чтобы ни у кого в мире не было сомнений, кто здесь хозяин. — Он помолчал. — Британцы пытались поставить флаг. Флагшток ушёл в землю. Мои инженеры говорят — грунт слабый, нужно бить сваи, на десять, на двадцать метров. Я хочу знать — сваи тоже уйдут?

Ребекка смотрела на него.

— Адмирал, — сказала она медленно. — Вы читали про бур на Капустином Яре? Русские пытались пробурить стену дома. Алмазная коронка стёрлась за минуту. Про таран? Стальной таран — ни царапины. Про бульдозер? Отвал покрылся инеем. Про бомбы в Неваде — до пятнадцатого мая?

— Читал.

— Тогда вы знаете, — сказала Ребекка. — Всё, что вонзают в их вещи силой, — не входит. Или уходит. Флаг британцев воткнули. Он ушёл. — Она помолчала. — А мои ноги — стоят. Ваши — стоят. Шлюпка, вытащенная на берег, — стоит. То, что лежит, — держится. То, что вбивают, — тонет.

Хейл молчал.

— Это не грунт слабый, адмирал, — сказала Ребекка. — Это… — Она запнулась. Она была астрофизиком. Она не знала, как сказать это научно. — Это как вода. В воду можно войти. Можно поплыть. Можно положить на неё доску — и доска поплывёт. Но нельзя вбить в воду гвоздь.

— А когда он будет здесь весь? — спросил Хейл. — На сто процентов?

Ребекка помолчала.

— Не знаю, — сказала она честно. — Никто не знает. Может быть, тогда он станет как обычная земля. Как дома после пятнадцатого мая — их можно разрушить бомбой. — Она посмотрела на него. — А может быть — нет.

Хейл смотрел на лес. Долго.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Значит, без свай. Модули на опорах. Как в Антарктиде. Поставим — и посмотрим.

Он повернулся и пошёл к своим инженерам.

Ребекка смотрела ему вслед. И не знала, что она сейчас сделала. Помогла ему. Или помешала.

* * *

К вечеру на берегу стояли три белых модуля на широких металлических опорах. Жилой, штабной, медицинский. Генератор. Антенна. И флагшток — на отдельной платформе, на широком стальном основании, которое просто лежало на песке, а не было в него вбито.

Флаг подняли в семь вечера. Под гимн, который транслировали с авианосца через громкоговоритель. Морпехи стояли строем. Хейл — впереди, с рукой у козырька.

Ребекка стояла поодаль. Смотрела.

Флаг поднялся. Развернулся на ветру — тёплом, мягком, пахнущем мёдом.

Платформа под флагштоком стояла.

Пять минут. Десять. Двадцать.

Стояла.

По строю морпехов прошёл шорох — облегчения, торжества, усталости. Хейл опустил руку. Повернулся к своим офицерам. Сказал что-то — Ребекка не слышала что, — и они засмеялись.

А Ребекка смотрела не на флаг. На песок.

Вокруг стального основания платформы песок медленно, очень медленно — так, что заметить можно было, только если смотреть долго, — менялся. Белел. Светлел. Как будто под ним загорался мягкий свет. И от основания платформы, во все стороны, расходился тонкий, едва видимый узор. Линии. Пересекающиеся.

Шестиугольники.

Маленькие, с ладонь. Как соты.

Ребекка присела на корточки. Положила ладонь на песок рядом с платформой.

Тёплый. Теплее, чем раньше. И — она чувствовала это ладонью — чуть-чуть вибрирующий. Как кожа над бьющейся жилкой.

Она не знала, что это значит. Она пять лет смотрела на шестиугольники на поверхности звезды — и ни разу не знала, что они значат.

Она записала время. Сфотографировала. Отправила снимок в лабораторию на судне.

Подписала: «Он что-то делает со всем, что мы на него ставим. Не знаю что. Наблюдаю».

* * *

Китайцы пришли седьмого июня.

Ребекка услышала об этом за завтраком в кают-компании судна. Эскадра — десантный корабль-док, три эсминца, два фрегата, транспорт — подошла к западному берегу материка, в трёхстах километрах от американской базы. Высадила войска. Подняла флаг. На платформе. На широком стальном основании.

Они тоже знали про британский флагшток.

К полудню на связь вышел их командующий. Вежливо, по-английски, через переводчика, сообщил контр-адмиралу Хейлу, что Китайская Народная Республика «осуществляет научную деятельность на вновь образовавшейся территории в соответствии с нормами международного права» и «призывает все стороны к сдержанности». Хейл ответил, что Соединённые Штаты «осуществляют эффективное присутствие» и «также призывают к сдержанности».

Ребекка слушала эту перекличку по громкой связи на мостике и думала, что это похоже на разговор двух людей, которые одновременно садятся на один стул и вежливо просят друг друга подвинуться.

А вечером, в половине одиннадцатого, когда она сидела в своей каюте над снимками шестиугольников на песке, в дверь постучали.

Радист. Молодой, взъерошенный, с распечаткой в руке.

— Доктор Холт? Вас вызывают. На научной частоте. С китайского судна. — Он помолчал. — Он говорит — вы его знаете.

* * *

Голос был слабым, с треском, с помехами. Но Ребекка узнала его сразу. По тому, как он делал паузы перед каждым словом. По тому, как старательно выговаривал «р».

— Ребекка. Это Лю Вэй.

Она сжала микрофон.

— Лю. Господи. Лю, ты где?

— На научном судне. В составе эскадры. Как ты. — Пауза. Треск. — Меня вернули на работу. Двадцать пятого мая. После того как я… — Он запнулся. — Не важно. Меня вернули, потому что я понимаю в геометрии. Как тебя.

— Я знаю.

— Ребекка, — сказал Лю Вэй. Голос был тихим, быстрым. — У меня немного времени. Этот разговор слушают. Твои. Мои. Все. Это не важно. Я хочу сказать одну вещь. Чтобы ты знала. И чтобы знали все, кто слушает.

— Говори.

— Мы поставили платформу с флагом, — сказал Лю Вэй. — Сегодня днём. На широком основании. Как вы.

— Я знаю.

— Песок вокруг неё стал белеть. Через двадцать минут. И пошёл узор. Шестиугольный.

Ребекка замерла.

— У нас тоже, — сказала она.

— Я так и думал. — Пауза. Треск. — Ребекка. Я сделал замер. Магнитометром. Тепловизором. Сейсмодатчиком. Ничего не видно. Кроме одного. Сейсмодатчик на песке, в метре от основания, ловит… — Он замолчал. — Ловит ритм. Слабый. Очень. Как пульс.

— Какой?

— Три. Четыре. Один.

Ребекка закрыла глаза.

Три. Четыре. Один. Пульс звезды. Тот, который записывали все — Ланской на Кавказе, Лю Вэй на своей горе, она сама над Пасаденой, — последние месяцы перед вспышкой. Тот, что русский старик в Сибири увидел на их пластине.

— Лю, — сказала она. — Что это значит?

— Не знаю, — сказал Лю Вэй. — Я думаю… — Пауза. Долгая. Треск. — Я думаю, Ребекка, что материк нас слышит. Что он чувствует, что мы на него поставили. И отвечает. Тем, что знает. Единственным языком, который у нас с ним общий.

Ребекка молчала.

— Я не знаю, как это проверить, — сказал Лю Вэй. — Мне не дадут проверить. Меня вернули, чтобы я считал, сколько там лития. Не чтобы я слушал пульс. — Он помолчал. — Но ты можешь. Тебе тоже не дадут. Но, может быть, ты сможешь лучше, чем я.

— Лю…

— И ещё одно. Ланской. Русский. Он идёт сюда. С их отрядом. На научном судне. Через неделю. — Пауза. — Скажи ему. Если сможешь. Про пульс. Он поймёт. Он всегда понимал раньше нас.

Треск. Шум. Голос пропал.

— Лю? Лю!

Тишина.

Радист рядом с ней снял наушники. Посмотрел на неё.

— Связь прервана, мэм. С их стороны.

Ребекка сидела у пульта, держа микрофон в руке. Долго.

Потом встала. Вышла на палубу.

* * *

Была ночь. Тёплая, звёздная, тихая. Южная.

Над головой — Южный Крест, высоко, ярко. Млечный Путь — через всё небо, густой, как молоко. Магеллановы Облака — два туманных пятна над горизонтом.

А на юге, над тёмной стеной леса, — свет.

Мягкий. Белый. Янтарный по краям. Он поднимался над холмами, где стоял город, — как свечение большого посёлка ночью, только без электричества, без фонарей, без реклам. Ровное, тёплое, живое.

Ребекка стояла у леера и смотрела на этот свет.

И вдруг поняла, что не одна.

Рядом стоял морпех. Молодой, лет двадцати двух, в форме, без каски, с винтовкой за спиной. Он сменился с вахты на берегу — его привезли на судно последним катером. Ребекка видела его днём. Это был тот самый. Который опустил винтовку, когда почувствовал тёплый песок.

— Мэм, — сказал он, не глядя на неё. — Можно спросить?

— Конечно.

— Вы учёный. — Он помолчал. — Скажите мне. Там кто-нибудь есть? В городе?

Ребекка смотрела на свет над холмами.

— Да, — сказала она. — Есть.

Морпех долго молчал.

— Я был сегодня у стены, — сказал он наконец. — Днём. Нас послали проверить периметр. Я подошёл к арке. Там внутри — двор. Сад. Деревья. Вода в бассейне — полная. Огонь в чашах — горит. — Он сглотнул. — И там сидела девочка. На краю бассейна. Маленькая. Лет шести. Я видел её. Почти ясно. Она болтала ногами в воде. А потом увидела меня. — Он замолчал.

— И?

— И испугалась, — сказал морпех. — Мэм, она так испугалась. Я в жизни не видел, чтобы ребёнок так пугался. Она вскочила и убежала. Внутрь. И я слышал, как кто-то там внутри — взрослый, женщина — что-то сказал ей. Быстро. Тихо. Как говорят «тише, тише, всё хорошо». — Он посмотрел на свою винтовку. — Она испугалась меня, мэм. Вот этого.

Ребекка не знала, что ответить.

— У меня дома сестра, — сказал морпех. — Ей шесть. В Огайо. Она тоже болтает ногами в бассейне у бабушки. — Он помолчал. — Я сюда шёл защищать её. От них. Нам так сказали. Что они — угроза. Что это вторжение. Что мы должны быть первыми, иначе первыми будут китайцы или русские, и тогда… — Он замолчал. — А там — девочка. Которая болтает ногами в воде. И которая боится меня.