БЕТЕЛЬГЕЙЗЕ : Чудовища

— Оценка, — сказал секретарь.

Женщина помолчала.

— Очень грубая. По тому, что видно с орбиты. — Она назвала число.

Илья не запомнил его. Он не был экономистом. Он запомнил только, что число было больше, чем годовая экономика всей планеты. И что, когда она его назвала, один из генералов медленно снял очки.

* * *

Потом говорил адмирал.

Сухо. Коротко. По карте. Американская авианосная группа — вышла из Сан-Диего двадцать пятого. Авианосец, два крейсера, четыре эсминца, подводная лодка. Ход — восемнадцать узлов. К материку — через десять дней. Китайская эскадра — вышла из Сямэня двадцать четвёртого. Десантный корабль-док, три эсминца, два фрегата, транспорт снабжения. К материку — через двенадцать дней. Британцы — фрегат с Фолклендов. Уже в пути. Ближе всех. Через шесть дней.

— Британцы? — переспросил кто-то.

— Питкэрн, — сказал человек из МИДа. Худой, в очках, с тонким нервным лицом. — Остров Питкэрн — британская заморская территория. Первыми на материк высадились подданные британской короны. Лондон уже заявил, что «рассматривает вопрос о правах, вытекающих из факта первого обнаружения».

— Островитяне не поднимали флага, — сказал Илья.

Все посмотрели на него.

— Я видел запись, — сказал он. — Там нет флага. Там старик на коленях и священник с поднятой рукой. Они ничего не заявляли. Они сказали: «Мы пришли с миром».

— Это неважно, — сказал человек из МИДа мягко, как говорят с ребёнком. — Для Лондона — неважно.

Он открыл папку.

— Позвольте я объясню правовую ситуацию, — сказал он. — Она, мягко говоря, беспрецедентная. По Конвенции ООН по морскому праву у каждого государства есть исключительная экономическая зона — двести морских миль от побережья. Материк лежит далеко за пределами любой такой зоны. Ближайшая — та же Питкэрн, и то её зона кончается в тысяче километров от северного берега материка. Значит, материк возник в открытом море. А открытое море не принадлежит никому.

Он перевернул страницу.

— А суша, которая не принадлежит никому, в международном праве называется «ничьей землёй». Это старая доктрина. Ей пятьсот лет. Ничья земля может быть присвоена государством — но не просто так. Не флагом. Не фактом открытия. Есть знаменитое решение — арбитраж по острову Пальмас, тысяча девятьсот двадцать восьмой год, спор между Голландией и США. Арбитр — швейцарский юрист Макс Хубер — тогда сформулировал: суверенитет над ничьей землёй возникает не из открытия, а из «эффективного и непрерывного осуществления государственной власти». Кто реально контролирует территорию — тот и хозяин.

Он закрыл папку.

— То есть, — сказал он, — материк достанется тому, кто первым поставит на нём людей. И удержит их там.

— Флоты, — сказал секретарь.

— Флоты, — согласился человек из МИДа. — Это гонка. Мы проигрываем её на четыре дня американцам и на два дня китайцам. Британцы — вне конкуренции, у них один фрегат, они не удержат. Но заявят.

— А Договор об Антарктике? — сказала Ветрова.

Человек из МИДа посмотрел на неё.

— Наталья Андреевна, — сказал он. — Договор об Антарктике подписали в пятьдесят девятом году. Двенадцать стран, включая нас и американцев. В разгар холодной войны. Антарктиду объявили зоной науки и мира. Никаких военных баз. Никаких ядерных испытаний. Все территориальные претензии — заморожены. Шестьдесят девять лет работает. Это — лучший договор, который люди когда-либо подписывали.

— Тогда почему…

— Потому что в Антарктиде, — сказал человек из МИДа тихо, — под двумя километрами льда, не видно платины из космоса.

* * *

Потом говорил Илья.

Секретарь кивнул ему — и он встал. Он не готовился. Он не знал, что скажет. Он просто встал, посмотрел на тридцать два лица вокруг длинного стола — тяжёлых, усталых, внимательных, равнодушных, — и начал говорить. Тихо. Сухо. Как на учёном совете.

Про то, что материк не поднимается со дна. Что он проступает — так же, как проступали дома в феврале. Сорок процентов. Пятьдесят. Шестьдесят. Каждый день — плотнее. Что лес на снимках — не мёртвые деревья на поднятом дне, а живой лес. Их лес. Что реки — их реки. Что белые точки — их города. Что в каждом городе — двадцать, тридцать домов. По тысяче комнат в каждом.

Про то, что Земля растёт. Что радиус — плюс двенадцать километров за одиннадцать дней. Что уровень моря не поднимается, потому что океан растекается по выросшей планете. Что сутки удлиняются — уже почти на шесть минут. Что это не катастрофа. Что это — геометрия. Что слияние, по всем данным, которые у них есть, устроено так, чтобы никто не погиб.

Он перевёл дыхание.

— И последнее, — сказал он. — Новая Земля. Невада. Лобнор.

В зале стало тихо.

— До пятнадцатого мая энергия наших ударов по домам уходила туда, — сказал Илья. — На ту сторону. Через прокол. Мы этого не видели. Мы думали — уходит в пустоту. Пятнадцатого прокол закрылся. Листы легли друг на друга. С этого момента всё, что мы бросаем в их дома, остаётся здесь. Вся энергия. — Он помолчал. — Три дома на трёх полигонах стали песком. Вместе со всеми, кто в них был.

— У вас есть данные, что там кто-то был? — спросил один из молодых с планшетом. Вежливо. Как двенадцатого.

Илья повернулся к нему.

— Да, — сказал он. — Есть.

Молодой поднял брови.

— Двадцать четыре наблюдателя в Лосином острове, — сказал Илья. — Пятнадцатого мая, в пятнадцать сорок одну, — момент взрывов. Все двадцать четыре — независимо, в разных комнатах — зарегистрировали одно и то же событие. Генератор случайных чисел в бассейне — отклонение. Энцефалограммы у тех, на ком были шапочки, — синхронный всплеск. А потом — пять дней — все, кто живёт в этом доме с той стороны, стояли лицом на север и не ели. И пели. По ночам. Похоронную песню. — Он помолчал. — Это не сон. Это данные. Протокол — у Ветровой. Анализ — у Остроумовой. Хотите — пришлю.

Молодой ничего не ответил. Что-то записал в планшет.

— Илья Сергеевич, — сказал секретарь. Спокойно. — Что вы предлагаете?

Илья помолчал.

— Не стрелять, — сказал он. — Ни при каких обстоятельствах. Ни по их городам. Ни по чужим кораблям. Пойти туда — первыми или последними, неважно, — но без оружия. С учёными. С врачами. С переводчиками, если найдутся. И предложить американцам, китайцам, британцам — всем — то, что предложила Наталья Андреевна. Договор. Как об Антарктике. Мир. Наука. Никаких претензий.

— А если они откажутся?

— Тогда мы будем единственными, кто предложил, — сказал Илья. — И когда всё это кончится — если кончится, — это будет записано.

Генерал-полковник — тот самый, тяжёлый, с пальцами, постукивающими по столу, — усмехнулся. Негромко.

— Это красиво, Илья Сергеевич, — сказал он. — Правда. Но вы понимаете, что если мы придём туда без оружия, а американцы — с оружием, то американцы будут там хозяевами. А мы — их гостями. Или их пленными.

* * *

И тогда заговорил Горелов.

Он не вставал. Не мог. Он сидел в кресле в конце стола — маленький, седой, в чужом пиджаке, с платком в руке, — и говорил тихо, хрипло, так, что все невольно наклонились вперёд, чтобы услышать.

— Молодой человек из МИДа очень хорошо объяснил про ничью землю, — сказал он. — Спасибо. Пятьсот лет доктрины. Я хочу добавить к ней одну историю. Можно?

Секретарь кивнул.

— Тысяча семьсот семидесятый год, — сказал Горелов. — Капитан Кук подходит к восточному берегу большого южного материка. Высаживается. Видит людей — тёмных, голых, с копьями. Они кричат на него с берега. Он стреляет поверх голов. Они уходят. Он поднимает флаг и объявляет всю эту землю владением британской короны. Потому что, по доктрине, это — ничья земля. Люди на берегу — не в счёт. У них нет государства. Нет флага. Нет «эффективного осуществления государственной власти». Нет даже, как тогда считалось, понятия собственности.

Он закашлялся. Долго. Ольга, сидевшая за его спиной у стены, сделала движение — он отмахнулся.

— Этим людям, — продолжал он, отдышавшись, — было пятьдесят тысяч лет на этой земле. Пятьдесят тысяч. Их песни описывали каждый холм, каждый ручей, каждую звезду. Через сто лет после Кука от них осталась малая часть. Остальных убили болезни, голод и пули. А доктрина ничьей земли продержалась в австралийском праве двести двадцать два года. До тысяча девятьсот девяносто второго. Пока Высокий суд Австралии — по иску одного упрямого островитянина, Эдди Мабо, — не признал наконец, что земля, на которой живут люди, не может быть ничьей. Что это была ложь. С самого начала.

Он помолчал.

— Мабо не дожил до решения. Умер за пять месяцев. — Горелов поднял глаза — светлые, быстрые, насмешливые даже сейчас — и обвёл ими стол. — Я тоже, наверное, не доживу. Поэтому скажу сейчас. Коллеги, там — люди. Я не знаю, какие. Я никогда их не видел. Но Ланской их видел. Его дочь их видела. Сорок человек с Питкэрна их видели. Там города. Там башни, в которых они смотрели на ту же звезду, на которую смотрели мы. Там дети. — Он помолчал. — Если вы назовёте эту землю ничьей — вы повторите самую старую, самую подлую ложь в истории нашего вида. Ту, с которой начинается каждое истребление. «Там никого нет». «Там никто не живёт». «Они не в счёт».

Он положил платок на стол. На белом платке было красное пятно.

— Я двадцать лет считал, как сблизятся два мира, — сказал он тихо. — Я думал, что самое трудное — это физика. Я ошибался. Физика — оказалась самым простым. Самое трудное — это мы.

* * *

Тишина в зале стояла долго.

Потом секретарь — неподвижное лицо, спокойные глаза — сказал:

— Спасибо, Арсений Викторович.

И повернулся к адмиралу.

— Отряд продолжает движение. Задача — прибыть к материку в кратчайший срок. Огня не открывать. Ни при каких обстоятельствах — без прямого приказа отсюда. Ни по объектам, ни по кораблям других государств. — Он помолчал. — В составе отряда — научная группа. Руководитель — Ланской. Задача — изучение, контакт, документирование. МИДу — подготовить проект договора по образцу антарктического. Предложить всем. Публично. Сегодня.

Адмирал кивнул. Генерал-полковник — не кивнул. Но и не возразил.

— Илья Сергеевич, — сказал секретарь. — Вы полетите во Владивосток завтра. Там вас ждёт научное судно. Оно догонит отряд. — Он помолчал. — Вы ведь этого хотели? Быть там, когда начнётся. Чтобы рядом с адмиралом был кто-то, кто может сказать «не стреляйте» — и знает почему.

Илья смотрел на него.

— Да, — сказал он.

— Хорошо. — Секретарь поднялся. Совещание кончилось. Все встали. — И ещё одно, Илья Сергеевич. Я не знаю, что будет там. Никто не знает. Американцы — не дураки. Китайцы — тоже. Мы предложим договор — и, может быть, они его подпишут. А может быть — нет. — Он посмотрел на Илью. Спокойно, внимательно. — Я обещаю вам одно: мы не выстрелим первыми. Больше я обещать не могу.

Он вышел. За ним — генералы, адмирал, люди с планшетами.

Илья остался стоять у стола. Рядом — Ветрова, Остроумова. Ольга — у кресла Горелова.

Горелов сидел, закрыв глаза. Лицо — серое. Губы — синеватые. Дышал часто, мелко.

— Всё, — сказала Ольга. Не Горелову — Илье. — Скорую. Сейчас.

* * *

Его увезли в Боткинскую в два часа дня. Двусторонняя пневмония. Сатурация — восемьдесят шесть. Кислород. Капельницы. Палата на седьмом этаже, окно во двор.

Илья пришёл к нему вечером, накануне вылета. Горелов лежал под кислородной маской, бледный, маленький, с капельницей в руке. Увидев Илью, сдвинул маску на подбородок.

— Не надо, — сказал Илья. — Арсений Викторович, наденьте.

— Пять минут, — сказал Горелов. — Пять минут я проживу и без неё. Ланской, у меня для вас кое-что есть. — Он показал глазами на тумбочку. — Там. В пакете.

Илья открыл пакет. Внутри была тетрадь. Общая, толстая, в клеёнчатой обложке, исписанная с первой до последней страницы. Крупный, угловатый, наклонный почерк. Формулы. Графики. Карты, нарисованные от руки, — мир, с континентами, с океанами, с какими-то пятнами и стрелками.

— Это я считал в марте и апреле, — сказал Горелов. — В Коммунарке. На третьем этаже. При свечке. — Он помолчал, отдышался. — Где ещё. Где следующие. Если их Земля — как наша, только с другой историей, — то по геологии… по тому, где у нас тонкая кора, где у нас старые затонувшие плато… Ланской, вы помните Лемурию?

Илья помнил. Девятнадцатый век. Английский зоолог Склейтер ломал голову: почему лемуры живут на Мадагаскаре и в Индии, но их нет ни в Африке, ни на Ближнем Востоке? И предположил: когда-то между Мадагаскаром и Индией был материк. Затонувший. Он назвал его Лемурией. Потом пришла тектоника плит, и Лемурию списали в мифы: Индия просто отъехала от Мадагаскара, и не нужен никакой затонувший материк.

— Списали, — сказал Горелов. — У нас. А у них? — Он ткнул пальцем в тетрадь. — Там. Страница сорок. Индийский океан. Кергеленское плато, Маскаренский хребет. У нас — подводные. У них — может быть, нет. — Он закашлялся. — И страница пятьдесят два. Арктика. Хребет Ломоносова. Хребет Менделеева. Тоже — подводные. Тоже — затонувшая суша, которую кто-то когда-то называл Арктидой. Гиперборей. Сказки. — Он помолчал. — Ланской, если я прав — через месяц, через два — будет не один материк. Будут три. Четыре. И каждый — с платиной.

Илья держал тетрадь в руках. Тяжёлую. Тёплую.

— И каждый — с городами, — сказал он.

— И каждый — с городами, — согласился Горелов. Глаза у него были закрыты. — Возьмите. Вам там понадобится. Чтобы вы знали, куда смотреть.

Илья не двигался.

— Арсений Викторович. Я вернусь. Вы — дождитесь.

Горелов открыл глаза. Посмотрел на него. С той самой усмешкой — быстрой, насмешливой, молодой, — которую Илья помнил по четвергам, по маленькой аудитории на четвёртом этаже.

— Ланской, — сказал он. — Мне семьдесят девять лет. У меня двусторонняя пневмония. И я только что сказал Совету безопасности, что они — подлые лжецы. — Он помолчал. — Я постараюсь. Но обещать не буду. Я никогда не обещаю того, чего не могу посчитать.

Он надвинул маску обратно на лицо.

И закрыл глаза.

* * *

Вечером Илья сидел у бассейна в Лосином острове. В последний раз — перед долгим отъездом.

Вера сидела рядом. С Аей на коленях. Ая не спала. Смотрела на огонь в ближней нише.

— Ты надолго? — спросила Вера.

— Не знаю, Верунь. Месяц. Может быть, два.

— Там будет война?

Илья помолчал.

— Я еду туда, чтобы её не было.

Вера кивнула. Посмотрела на воду.

— Пап, — сказала она. — Лиэн спрашивал.

Илья повернулся к ней.

— Что?

— Ну, не спрашивал. — Вера пожала плечами. — Я не знаю, как это… Он сегодня утром стоял у бассейна, когда ты уезжал на машине. Смотрел тебе вслед. А потом посмотрел на меня. И я поняла — он хотел знать, куда ты едешь. — Она помолчала. — Я ему сказала. Ну, подумала. Что ты едешь туда, где новая земля. Где их города. Что ты едешь, чтобы там не стреляли.

— И что он?

Вера долго молчала.

— Он ушёл в двести двадцать седьмую, — сказала она. — А потом вернулся. И положил вот это. На край бассейна. Где ты всегда сидишь.

Она разжала ладонь.

На ладони лежала пластина. Маленькая, белая, тонкая, как стекло. С рисунком.

Илья взял её. Поднёс к огню.

Рисунок был простым. Круг — Земля. На нём — пятна. Знакомые очертания: Евразия, Африка, Америки, Австралия. И — новые. Одно — в Тихом океане, похожее на лист гинкго. Второе — в Индийском, длинное, между Африкой и Индией. Третье — на самом верху, в Арктике, круглое, как шапка.

И ещё два. Поменьше. В Атлантике. И у Антарктиды.

Пять.

Под кругом — маленький рисунок. Схематичный, как у детей. Человечек. Палочки, кружок-голова. С поднятой открытой ладонью.

И рядом — второй человечек. Тоже с поднятой ладонью. Навстречу.

Илья смотрел на пластину долго. Потом достал из сумки тетрадь Горелова. Открыл на странице сорок. Потом — на пятьдесят два.

Лемурия. Арктида.

Совпадало.

Он поднял голову. Посмотрел на галерею второго этажа. На дверь двести двадцать седьмой.

Лиэн стоял там. У перил. Смотрел вниз. На него.

Илья поднял руку. Открытой ладонью вперёд.

Лиэн долго не двигался.

Потом — медленно, неуверенно, впервые — поднял свою.

Глава 4. Длинные сутки

Самолёт до Владивостока летел девять часов. Илья не спал ни минуты.

Он сидел у окна, с тетрадью Горелова на коленях, и читал. Страницу за страницей. Формулы. Графики. Карты, нарисованные от руки, — мир, с континентами, океанами, со стрелками и пятнами. Пометки на полях — крупным, угловатым, наклонным почерком, чем дальше, тем неровнее: «Проверить!», «Не сходится — почему?», «Ланской бы сказал — подгонка», «Нина, ты бы смеялась».

Нина. Жена Горелова. Умерла в две тысячи девятом. Илья не знал о ней ничего, кроме того, что Горелов сказал на свадьбе. «Она всегда говорила, что я умею говорить только про то, чего никто не видел».

На странице шестьдесят три, внизу, под длинным расчётом, который обрывался на полуслове, было написано — совсем мелко, совсем неровно, как пишут при свечке, когда устали глаза:

«Если я прав — это будет самое красивое, что случалось с человечеством. Если мы не испортим. Мы испортим. Но вдруг — нет».

Илья долго смотрел на эту строчку. Потом закрыл тетрадь и стал смотреть в окно.

Под крылом плыла Сибирь. Тайга, тайга, тайга — тёмно-зелёная, бесконечная, с серебряными нитями рек. И в тайге — Илья видел это даже с одиннадцати километров — светлые точки. Белые. Правильные. По одной — посреди каждой огромной ячейки, которую никто не видел, но все уже знали. Дома. Там, где на сотни километров вокруг не было ни деревни, ни дороги.

Кто в них живёт? Кто их видит? Охотники? Оленеводы? Медведи?

Он не знал. Никто не знал. Сибирь была слишком большой.

* * *

Владивосток встретил его туманом.

Майский, морской, тёплый, густой — такой, что с трапа самолёта не было видно здания аэропорта. Илья знал, что здесь так бывает: в конце весны с океана приходит туман и стоит неделями. Местные называют это «сезоном морока».

Его встречал молодой офицер. Высокий, худой, в чёрной флотской форме, с погонами капитана второго ранга. Лет тридцать пять. Лицо — серьёзное, сухое, с резкими скулами. Глаза — светлые, внимательные.

— Капитан второго ранга Сазонов, — представился он. — Артём Олегович. Я — представитель командования в научной группе. — Он помолчал. — Связной, если проще. Между вами и адмиралом.

— Ланской.

— Я знаю. — Сазонов кивнул на машину. — Нам надо торопиться, Илья Сергеевич. Судно уходит в шесть.

* * *

Они ехали через город. Туман не рассеивался. Сквозь него проступали очертания — сопки, уходящие вниз к бухте, мосты, многоэтажки на склонах, портовые краны. И — над бухтой Золотой Рог, на склоне одной из сопок, там, где Илья помнил по старым поездкам пустырь с бурьяном и ржавыми гаражами, — белые стены. Мягкий свет сквозь туман. Пар над крышей.

— У нас таких четыре, — сказал Сазонов, проследив его взгляд. — В городе. И на Русском острове — посёлок. Тридцать домов. Встал в марте. — Он помолчал. — А пятнадцатого — ещё семь. На недостроях. Знаете, сколько у нас было недостроев? Полгорода. Город строили-строили, да не достроили.

Илья ничего не ответил. Он смотрел на белые стены, проплывающие в тумане.

— Илья Сергеевич, — сказал Сазонов, глядя на дорогу. — Можно вопрос?

— Конечно.

— Вы там были? Внутри?

— Жил.

Сазонов помолчал.

— Мой брат тоже, — сказал он наконец. — В том, на Русском. С апреля. Бросил работу — он был программистом, хорошим, в банке. Взял жену, двоих детей и ушёл туда. Говорит — никогда так хорошо не жил. Говорит — видит их. — Он перевёл дыхание. — Я ему не верю. Я думаю — это та штука в хлебе. Как наркотик. Мне так объясняли.

— Кто объяснял?

— Командование. — Сазонов покосился на него. — Вы со мной не согласны.

— Нет, — сказал Илья.

— Почему?

Илья помолчал.

— Потому что я тоже видел их, — сказал он. — И до того, как съел хлеб. Не так ясно. Но видел. И потому что двадцать четыре человека, которые не знали друг друга и не разговаривали, видели одно и то же в одну и ту же минуту. И потому что генератор случайных чисел, который ничего не ест, видел то же самое.

Сазонов долго молчал. Машина спускалась к порту.

— Я читал ваш препринт, — сказал он наконец. — Брат прислал. — Он помолчал. — Я ничего не понял в статистике. Но я понял, что вы очень старались не обмануть себя. — Он посмотрел на Илью. — Это я уважаю.

* * *

Судно называлось «Заря».

Научно-исследовательское, Тихоокеанского океанологического института. Сто три метра в длину. Белый корпус, синяя полоса по борту, высокая надстройка, утыканная антеннами, лебёдки на корме, лаборатории на нижних палубах. Построено в восемьдесят девятом году. Пережило девяностые, когда стояло у причала без топлива и без зарплаты. Пережило двухтысячные, когда его чуть не продали на металлолом. Ходило в Антарктиду, на Курилы, в Южно-Китайское море, на Гавайи.

Теперь оно шло к точке Немо.

Капитан — Глеб Савельевич Рыбаков, шестьдесят два года, грузный, седой, с обветренным лицом цвета кирпича и с голосом, который, казалось, был создан, чтобы перекрикивать шторм. Он пожал Илье руку на трапе — коротко, как тисками, — и сказал:

— Ланской. Астроном. Знаю, слышал. — Он помолчал. — У меня на борту сорок два человека экипажа, двенадцать учёных и один военный. Теперь — тринадцать учёных. Вы — главный над учёными. Я — главный над всеми. Военный — главный над тем, куда мы не пойдём. Понятно?

— Понятно.

— Хорошо. — Рыбаков отступил в сторону. — Добро пожаловать на «Зарю». Отходим через сорок минут.

* * *

Учёных Илья увидел в кают-компании, вечером, когда «Заря» уже вышла из Золотого Рога и шла по Японскому морю на юг, в тумане, с включённым ревуном.

Двенадцать человек. Океанологи — трое, из того же института, — молодые, загорелые, в одинаковых флисовых куртках. Биолог — пожилой, бородатый, в очках с толстыми стёклами, с сачком, прислонённым к стене. Геохимик. Сейсмолог. Двое метеорологов. Врач — молодая женщина, сосредоточенная, с короткой стрижкой. Переводчик — с английского, китайского и японского; седой, сухой, бывший дипломат.

И — к удивлению Ильи — та самая женщина-геолог с Совета безопасности. Крепкая, коротко стриженная, в очках на цепочке, с прокуренным голосом.

— Брагина, — сказала она, протягивая руку. — Тамара Ильинична. Вы удивлены?

— Немного.

— Я тоже. — Брагина усмехнулась. — Меня позвали в последний момент. Сказали — надо, чтобы на борту был кто-то, кто сможет на месте сказать, сколько там платины. — Она закурила — прямо в кают-компании, никто ей не возразил. — Я сказала — хорошо. Но с одним условием. Если там правда люди — я ничего считать не буду.

— Почему?

Брагина посмотрела на него поверх очков.

— Потому что я сорок лет ищу руду, Илья Сергеевич. И я видела, что бывает с людьми, которые живут на руде. В Африке. В Чили. В Якутии. На Кольском. — Она затянулась. — Руда — это проклятие. Для тех, кто на ней живёт. Всегда. Без исключений. — Она стряхнула пепел в блюдце. — Я не хочу быть той, кто первым скажет — «там сорок триллионов». Пусть скажет кто-нибудь другой.

И ещё одна — океанолог, старшая из трёх. Ксения Павловна Ли. Тридцать восемь лет, кореянка из Находки, в четвёртом поколении, — невысокая, тонкая, быстрая, с внимательными тёмными глазами и с привычкой рисовать на любой бумаге, которая попадалась под руку. Схемы течений. Профили дна. Изолинии температуры.

— Вы — Ланской, — сказала она. — Который про рост Земли.

— Не я. Горелов.

— Неважно. — Ксения Павловна положила перед ним лист. На нём — карта Тихого океана, нарисованная от руки, — точно, быстро, с изобатами. — Посмотрите. Это — течения. Обычные. Как они были до пятнадцатого мая. Антарктическое циркумполярное — вот здесь, вокруг Антарктиды, самое мощное течение на Земле, в сто раз больше всех рек мира вместе взятых. Перуанское — вот здесь, вдоль Южной Америки, холодное. Южно-тихоокеанское — вот. — Она перевернула лист. На обратной стороне — другая карта. Та же. Но посередине — пятно. Лист гинкго. — А это — как они будут, когда материк выйдет весь. Я считала три ночи.

Илья смотрел.

Стрелки огибали материк. Расщеплялись. Сходились. Циркумполярное течение — гигантская река, опоясывающая Антарктиду, — упиралось в южный край нового материка и… раздваивалось. Часть шла дальше на восток. Часть — поворачивала на север, вдоль западного берега.

— Перестройка, — сказала Ксения Павловна. — Всей циркуляции Южного полушария. Это — тепло. Это — климат. Это — дожди в Австралии и засухи в Чили. Это — всё. — Она помолчала. — Илья Сергеевич, по всем моделям это должно было быть катастрофой. Изменение океанских течений такого масштаба — это ледниковый период. Или наоборот.