БЕТЕЛЬГЕЙЗЕ : Чудовища

Лара Вейн, Сфинкс Северный

БЕТЕЛЬГЕЙЗЕ : Чудовища

Часть первая. Материк

Глава 1. Птицы с юга

Двести с лишним лет назад остров Питкэрн значился на картах не там, где был на самом деле, — и именно поэтому на нём жили люди.

Сэмюэл Маккой знал эту историю так, как другие знают молитву. Его прапрапра — он сбивался, сколько раз «пра», — прадед был одним из тех, кто в тысяча семьсот восемьдесят девятом году взбунтовался на корабле его величества «Баунти», высадил капитана Блая с восемнадцатью верными людьми в открытую шлюпку посреди Тихого океана и ушёл искать место, где их не найдут. Флетчер Кристиан, вожак мятежников, перебирал острова, как перебирают карты в колоде. Таити — слишком близко, туда придут за ними первыми. Тубуаи — местные оказались неприветливы. А потом, в капитанской каюте, среди книг Блая, он нашёл описание острова, который двадцать с лишним лет назад мельком видел английский мореплаватель Картерет. Маленький. Скалистый. Необитаемый. И — нанесённый на карту с ошибкой. Картерет промахнулся с долготой почти на три градуса. На двести с лишним морских миль.

Остров, которого нет там, где он есть.

Кристиан нашёл его в январе тысяча семьсот девяностого года. Мятежники и их таитянские жёны сгрузили на берег всё, что могли унести, — свиней, кур, семена, инструменты, книги, — а потом сожгли «Баунти» прямо в бухте. Чтобы никто не мог уйти. Чтобы никто не мог найти.

Их нашли через восемнадцать лет. Американское промысловое судно, случайно. Из пятнадцати мужчин, которые высадились на остров, в живых к тому времени остался один.

Остальное — двести с лишним лет — было историей о том, как люди учились жить на клочке скалы в пять квадратных километров посреди самого пустого океана на Земле. Ближайший обитаемый остров — пятьсот километров. Ближайший материк — больше пяти тысяч. Корабль с продуктами — раз в три месяца. Интернет — через спутник, медленный, дорогой. Сорок жителей. Иногда тридцать пять. Иногда — меньше. Маленькая белая церковь. Маленькая школа, где в иные годы учились двое детей. Мёд, который продавали по всему миру как самый чистый на свете, потому что на Питкэрне никогда не было пчелиных болезней. Длинные лодки, которые спускали на воду всем островом. Своё наречие — смесь старого английского и таитянского, на котором старики ещё говорили между собой.

Сэмюэлу Маккою был шестьдесят один год. Он держал пчёл, водил длинную лодку и знал море вокруг острова лучше, чем собственный дом. Он знал, откуда приходит зыбь в каждом месяце. Какого цвета вода перед штормом. Каких птиц и когда ждать. Какие течения несут к Питкэрну мусор с другого конца океана — пластиковые бутылки с японскими надписями, обрывки сетей, однажды — целый холодильник.

Поэтому он первым понял, что с морем что-то не так.

* * *

Это началось в ночь на шестнадцатое мая. В три часа ночи по местному времени.

Сэмюэл проснулся от того, что мир вздохнул.

Он не мог потом объяснить это иначе. Ни внучке, ни старому Тому Уоррену, ни священнику, ни журналистке из Новой Зеландии, которая позже звонила ему по спутниковому телефону и задавала одни и те же вопросы. Он лежал в темноте, в своём доме над Адамстауном, — и вдруг стало тяжелее. Как будто на грудь положили тёплую ладонь. Уши заложило, как при нырке. А потом — отпустило. Почти. Осталось что-то. Едва заметное.

И стало слышно море.

Обычно ночью море на Питкэрне слышно всегда — остров маленький, крутой, прибой бьёт о скалы со всех сторон. Сэмюэл не замечал его, как не замечают собственного дыхания. А в ту ночь — услышал. Как будто кто-то на секунду выключил все остальные звуки, а потом включил обратно — но море оставил чуть громче. Чуть ближе. Чуть по-другому.

Он встал. Вышел на веранду. Ночь была ясной, безлунной. Звёзды — тысячи, как всегда здесь, где на пятьсот километров вокруг нет ни одного фонаря. Южный Крест — низко над горизонтом, на юге. Млечный Путь — через всё небо.

Он постоял. Послушал. Ничего не понял. Вернулся в постель.

Утром, по спутниковому радио, он узнал, что этот вздох почувствовал весь мир. Восемь миллиардов человек. Одновременно. И что в Москве, в Мадриде, в Бангкоке, в сотнях городов заброшенные стройки за двадцать секунд превратились в белые дома. Такие же, как те, что стояли в парках и на пустырях с февраля.

На Питкэрне заброшенных строек не было. На Питкэрне ничего не строили зря — на это не было ни места, ни денег. Белых домов на Питкэрне не появилось ни в феврале, ни сейчас. Остров был слишком маленьким. Слишком занятым. На нём не было пустых мест.

Сэмюэл выключил радио и пошёл к пчёлам.

* * *

На третий день пришла зыбь.

Сэмюэл увидел её с утра, когда спускался по Трудному Холму — так называли крутую дорогу от Адамстауна к Высадке, к бетонному причалу в бухте Баунти, где стояли длинные лодки. Он спускался каждый день — проверить лодки, посмотреть на воду, поговорить с теми, кто тоже приходил посмотреть на воду. На Питкэрне все приходили посмотреть на воду.

Зыбь шла с юга.

В мае зыбь на Питкэрне шла с юго-запада — от зимних штормов в Южном океане. Длинная, тяжёлая, ровная. Сэмюэл знал её всю жизнь. А эта — шла почти ровно с юга. Короче. Чаще. И — он долго стоял на причале, глядя на неё, и не мог понять, что ещё не так, — и тише. Волны приходили к скалам и разбивались — но без того глухого удара, от которого вздрагивает бетон под ногами. Как будто там, на юге, их кто-то гасил. Пропускал через сито.

— Ты видишь? — спросил Том Уоррен. Он стоял рядом. Восемьдесят два года, сухой, жилистый, коричневый от солнца, — он водил длинную лодку, когда Сэмюэл ещё не родился.

— Вижу.

— С юга.

— С юга.

— С юга ничего нет, Сэм, — сказал Том. — С юга — до самого льда — ничего. Полторы тысячи миль пустой воды. Там, где точка Немо. Где спутники топят.

Сэмюэл кивнул. Он знал. Все на Питкэрне знали. Точка Немо — океанский полюс недоступности, самое удалённое от суши место на Земле — лежала к югу от них. Ближайшей к ней сушей был атолл Дюси, необитаемый, в пятистах километрах к востоку от Питкэрна, — их атолл, они ходили туда на лодках за птичьими яйцами, когда были мальчишками. Две тысячи семьсот километров от Дюси до точки Немо. Ничего между. Пустая вода, ветер, альбатросы.

— Шторм, — предположил Сэмюэл.

— Нет шторма, — сказал Том. — Я слушал прогноз. Чисто до самой Антарктиды.

Они стояли на причале и смотрели, как с юга идут короткие, тихие, неправильные волны.

* * *

На четвёртый день прилетели птицы.

Их увидела Лили — внучка Сэмюэла, девяти лет, самая младшая из двух детей на острове. Она прибежала на пасеку, запыхавшись, красная, с расцарапанной коленкой, и закричала ещё издали:

— Дедушка! Дедушка, там птицы! Новые!

Сэмюэл знал всех птиц Питкэрна. Их было немного. Фрегаты — чёрные, с раздвоенными хвостами, висящие над скалами. Глупыши. Крачки — белые, лёгкие, похожие на бумажных журавликов. Фаэтоны с длинными красными перьями в хвосте. Питкэрнская камышовка — маленькая, серо-зелёная, крикливая, — она жила только здесь и больше нигде в мире.

Новых птиц на Питкэрне не было. Не могло быть. Пятьсот километров открытого океана — это слишком много для любой птицы, которая не создана для моря.

Он пошёл за Лили.

Они сидели на старом хлебном дереве за школой. Штук двадцать. Серые. Пушистые. С длинными хвостами — длиннее тела, прямыми, как у сорок, но мягкими, как будто из пуха. С маленькими круглыми головами. Они сидели на ветках тесно, бок о бок, распушившись, — как сидят птицы после долгого перелёта, когда нет сил даже чистить перья.

Сэмюэл стоял под деревом и смотрел на них.

Он видел таких птиц. По телевизору. По спутниковому каналу, который ловили в общем доме по вечерам. В репортажах из Москвы, из Мадрида, из Бангкока. Над белыми домами. Над их дворами. Над садами с невозможными деревьями.

Серые. Пушистые. Длиннохвостые.

— Откуда они, дедушка? — спросила Лили шёпотом.

Сэмюэл не ответил. Одна из птиц — ближняя, на нижней ветке — повернула голову и посмотрела на него. Глаз был тёмный, круглый, спокойный. Без страха. Она смотрела на человека так, как будто никогда не видела человека — и не знала, что людей надо бояться.

Потом птица запела. Тонко, переливчато, незнакомо.

— С юга, — сказал Сэмюэл. — Они прилетели с юга.

* * *

На пятый день, двадцатого мая, море принесло листья.

Сэмюэл увидел их на рассвете, с Трудного Холма. В бухте Баунти, у самого причала, на тёмной воде лежало что-то светлое. Много. Он сначала решил — мусор. Пена. Пластик. Потом спустился.

Это были листья.

Тысячи. Плавали у причала, в тихой воде под скалами, колыхались на волне. Веерообразные, похожие на раскрытые ладони или на маленькие японские веера, с тонкими расходящимися прожилками. Светло-зелёные, свежие, как будто их только что сорвали с дерева. А между ними — цветы. Крупные, белые, похожие на тюльпаны, с толстыми восковыми лепестками. Цветы плыли, как маленькие лодочки, и пахли — Сэмюэл почувствовал это, когда наклонился к воде, — чем-то сладким, медовым. Как липа. Только тоньше.

Он выловил один лист. Поднёс к глазам.

Гинкго.

Он знал это дерево. Видел его однажды в Окленде, в ботаническом саду, когда в молодости ездил в Новую Зеландию. Табличка рядом с деревом говорила: «Живое ископаемое. Единственный уцелевший вид древнего порядка. Существует двести семьдесят миллионов лет. В дикой природе почти исчез». Он тогда постоял возле него, потрогал кору. Старое дерево. Одинокое. Последнее в своём роде.

А теперь его листья плыли к Питкэрну с юга. Тысячами. Свежие.

Сэмюэл стоял на причале, держа в руке зелёный веер, и смотрел на юг. На пустой горизонт. На короткие, тихие, неправильные волны.

За его спиной собирались люди. Том Уоррен. Священник, отец Дэвид. Мэри Браун из магазина. Двое молодых парней, которые только что вернулись с рыбалки. Лили. Ещё кто-то. Почти весь остров — двадцать человек, может быть, больше, — стояли на бетонном причале в бухте Баунти и смотрели, как вода у их ног покрыта листьями дерева, которое не росло нигде в радиусе пяти тысяч километров.

— Там что-то есть, — сказал Том Уоррен. Тихо. Как говорят в церкви. — На юге. Там что-то появилось.

Никто не ответил.

Сэмюэл смотрел на юг. И вдруг вспомнил. Не историю, которую знал наизусть. Другое. То, что ему рассказывал его дед, — а деду его дед, — а тому кто-то ещё, и так до самого начала.

Как Флетчер Кристиан стоял на палубе «Баунти» и смотрел на горизонт, где должен был быть остров. Где по карте ничего не было. Где ничего не было видно. Две недели. Три. Люди роптали. Говорили — нет никакого острова. Картерет ошибся. Или соврал. Надо поворачивать.

А Кристиан смотрел. И однажды на рассвете увидел над горизонтом облако. Одно-единственное. Неподвижное. Стоящее на месте, когда все остальные облака плыли.

Над островом всегда стоит облако. Над сушей, нагретой солнцем, поднимается тёплый воздух — и собирается облако. Над открытым морем такого не бывает. Старые мореплаватели — полинезийцы, которые заселили весь Тихий океан задолго до европейцев, — находили острова за сотни миль по таким облакам. По птицам, которые вечером летят к берегу. По зелёным отсветам на нижней стороне облаков — от лагун. По плавающим листьям и ветвям.

По листьям.

Сэмюэл посмотрел на горизонт. На юг.

Там, низко над водой, у самой линии, где небо сходилось с морем, стояла гряда облаков. Ровная. Неподвижная. Белая сверху и чуть зеленоватая снизу.

Облака над сушей.

* * *

Вечером в общем доме спорили до полуночи.

Сорок человек — все, кто был на острове, — сидели на деревянных скамьях вокруг длинного стола. Горела одна лампа — генератор берегли. На столе лежали листья гинкго — Лили собрала целый ворох, разложила рядами, как гербарий. И один цветок. Белый, восковой. Он не вял. Прошло двенадцать часов — а он лежал на столе такой же свежий, как утром, и всё так же пах мёдом.

— Надо сообщить в Веллингтон, — сказала Мэри Браун. Она была советником острова — что-то вроде мэра. — Губернатору. Пусть пришлют корабль. Военный. С учёными.

— Через сколько? — спросил Том Уоррен. — Через месяц? Через два?

— Сколько надо.

— А за месяц туда придут другие, — сказал один из молодых, Джош. — Ты видела новости, Мэри? Ты видела, что они сделали в Неваде? На Новой Земле? Американцы, русские, китайцы. Три ядерные бомбы. На три дома. Просто потому что смогли. — Он помолчал. — Если там, на юге, правда что-то есть — первыми туда придут они. С флотом. С бомбами.

— А мы что можем? — спросила Мэри. — Нас сорок человек. У нас три длинные лодки и один катер.

Тишина.

Сэмюэл молчал. Он сидел в конце стола и смотрел на белый цветок.

— «Сильвер Саппортер», — сказал он наконец.

Все повернулись к нему.

«Сильвер Саппортер» — грузовое судно, которое раз в три месяца приходило к Питкэрну с Мангаревы, из Французской Полинезии. Привозило продукты, почту, топливо, иногда — гостей. Увозило мёд, сувениры, тех, кому нужно было к врачу. Пятьдесят метров стали, старый дизель, капитан — Роберт Андерсон, новозеландец, двадцать лет на этой линии. Он должен был прийти через неделю.

Нет. Сэмюэл посмотрел на календарь на стене. Через четыре дня. Двадцать четвёртого.

— Андерсон пойдёт, — сказал Сэмюэл. — Если попросим. Я его знаю. Он пойдёт.

— Куда? — спросила Мэри.

Сэмюэл посмотрел на неё. Потом — на окно. Там, в темноте, за окном, на юге, за двумя с половиной тысячами километров пустой воды, стояла гряда облаков, которую нельзя было увидеть ночью. Но он знал, что она там.

— Посмотреть, — сказал он. — Просто посмотреть. Кто-то должен посмотреть первым. До того, как придут с бомбами. Кто-то, кто не будет стрелять.

Отец Дэвид, священник, поднял голову.

— Сэмюэл, — сказал он мягко. — Мы не знаем, что там.

— Не знаем, — согласился Сэмюэл. — Двести тридцать восемь лет назад наши прадеды тоже не знали, что здесь. Они плыли к острову, которого не было на карте. — Он помолчал. — Они бежали, отец. От закона. От виселицы. От того, что сделали. Они сожгли корабль, чтобы никто не мог уйти. А потом убивали друг друга десять лет — из-за женщин, из-за земли, из-за самогона из корней ти. Из пятнадцати мужчин выжил один. Один. Джон Адамс. И он нашёл в сундуке Библию с «Баунти» и научил детей читать по ней. И остров стал тем, чем стал. — Сэмюэл обвёл взглядом стол. Сорок лиц. Знакомых до последней морщины. — Мы — потомки людей, которые пришли на пустое место и чуть не уничтожили друг друга, потому что не умели жить иначе. Мы знаем, как это бывает. Лучше, чем кто-нибудь в мире.

Он взял со стола белый цветок. Осторожно. Двумя пальцами.

— Если там, на юге, кто-то живёт, — сказал он, — пусть первыми их увидят не солдаты. Пусть первыми их увидят люди, которые знают, чем кончается, когда приходишь с оружием.

Долгая тишина.

Потом Том Уоррен — восемьдесят два года, сухой, жилистый — встал. Опираясь на стол обеими руками.

— Я пойду, — сказал он.

— Том, тебе восемьдесят два, — сказала Мэри.

— Именно, — сказал Том. — Мне уже ничего не страшно.

* * *

«Сильвер Саппортер» пришёл двадцать четвёртого, на рассвете. Капитан Андерсон — грузный, рыжебородый, в выцветшей фуражке — выслушал Сэмюэла на причале, глядя не на него, а на листья гинкго, всё ещё плававшие в бухте. Потом на юг. На гряду облаков.

Он молчал долго.

— Сэм, — сказал он наконец. — У меня судно. Груз. Расписание. Компания. Страховка. Если я уйду на юг, в Южный океан, с грузом на борту, без разрешения, — меня уволят. Если что-нибудь случится — меня посадят.

— Я знаю, Роб.

— Ты понимаешь, что это — две с половиной тысячи километров? Туда — и обратно? Это неделя. Топлива у меня — впритык.

— Не две с половиной, — сказал Сэмюэл. — Меньше.

Андерсон посмотрел на него.

— Облака, — сказал Сэмюэл. — Над сушей стоят облака. Вон. Видишь? Если они видны отсюда — значит, до суши не больше нескольких сотен километров. Иначе их не было бы видно за горизонтом. — Он помолчал. — Роб. Оно растёт. Оно растёт к нам.

Андерсон смотрел на облака. Ровную белую гряду над южным горизонтом, чуть зеленоватую снизу. За ночь она стала выше. Сэмюэл видел это. Андерсон, моряк с тридцатилетним стажем, — тоже.

— Чёрт, — сказал капитан тихо. — Чёрт тебя побери, Маккой.

* * *

Они вышли в полдень. Андерсон. Его команда — шесть человек, все новозеландцы и полинезийцы с Мангаревы. Сэмюэл. Том Уоррен. Джош — молодой, который говорил про бомбы. И отец Дэвид — он сказал, что если там кто-то есть, то кто-то должен сказать им «здравствуйте» так, чтобы они поняли: это не угроза. «Я не знаю как, — сказал он. — Но я двадцать лет говорю „здравствуйте“ людям, которые не знают английского. Как-нибудь получится».

Лили стояла на причале с матерью и махала. Сэмюэл махал ей в ответ, пока остров не стал маленькой тёмной скалой на горизонте, а потом — точкой, а потом — ничем.

Они шли на юг.

Море было странным. Тихим. Зыбь — короткая, приглушённая — шла навстречу, и судно резало её мягко, почти без качки. Вода меняла цвет. Сначала — обычная, тёмно-синяя, океанская. Потом, к вечеру, — чуть зеленее. Как у берега. Как над отмелью.

Андерсон сидел на мостике, глядя на эхолот, и молчал.

— Сэм, — позвал он ближе к ночи. — Иди сюда.

Сэмюэл поднялся на мостик. Андерсон показал на экран эхолота.

— Глубина, — сказал он. — Здесь, по карте, — три тысячи восемьсот метров. Абиссальная равнина. Плоское дно, ил, пустота.

На экране была цифра. Сэмюэл посмотрел на неё. И не понял.

Сто сорок метров.

— Это ошибка, — сказал он.

— Я тоже так думал, — сказал Андерсон. — Два часа назад было шестьсот. Час назад — триста. Сейчас — сто сорок. — Он помолчал. — Это не ошибка, Сэм. Мы идём вверх. По склону. Как по пляжу, только длиной в двести километров.

Они смотрели на экран. Сто тридцать восемь. Сто тридцать пять.

— И ещё, — сказал Андерсон. — Посмотри на сигнал.

Сэмюэл посмотрел. Он не очень понимал в эхолотах. Но даже он видел: отражение от дна было странным. Не чёткой линией — размытым. Двойным. Как будто дно было там — и не совсем там. Как будто звук отражался от чего-то, что было наполовину твёрдым.

— Как от тени, — сказал Андерсон. — Я тридцать лет хожу по морю. Я никогда такого не видел. Дно — как будто ещё не решило, есть оно или нет.

* * *

Они увидели берег на рассвете двадцать шестого мая.

Сэмюэл не спал. Он стоял на носу, держась за леер, и смотрел вперёд. Рядом стоял Том. Чуть дальше — отец Дэвид, кутаясь в куртку: ночью на этих широтах было холодно, почти зима. Джош спал на палубе, завернувшись в одеяло.

Небо на востоке светлело. Медленно. Серым, потом жемчужным, потом розовым. И в этом розовом свете впереди, прямо по курсу, проступила линия.

Тёмная. Ровная. Во весь горизонт.

Суша.

Том Уоррен рядом с Сэмюэлом медленно снял шляпу. Прижал её к груди.

Свет прибывал. Линия становилась чётче. Выше. Сэмюэл видел — это были деревья. Лес. Высокий, густой, тёмный. Стоял над водой стеной, от края до края горизонта. Над ним — облака, белые, неподвижные, те самые, которые он видел с Питкэрна. А под облаками, над лесом, — птицы. Тысячи. Серые. Длиннохвостые. Кружили, поднимались, опускались.

Судно шло медленно. Андерсон сбросил ход до самого малого. Эхолот показывал двадцать метров. Пятнадцать. Десять.

— Стоп машина, — сказал Андерсон по связи. Голос у него был хриплым. — Стоп. Отдать якорь.

Загремела цепь.

Они стояли в полукилометре от берега. Солнце поднялось над горизонтом — и залило лес золотым.

И тогда Сэмюэл увидел то, чего не видел ещё никто на Земле.

Лес стоял в воде.

Не у воды — в воде. Деревья поднимались прямо из моря. Высокие, прямые, с веерообразными листьями — гинкго, огромные, в тридцать метров. Тёмные ярусные конусы хвойных. Рощи беннеттитов с белыми цветами. Папоротники. И волны — короткие, тихие, приглушённые волны — шли сквозь них. Не разбивались о стволы. Не огибали их. Проходили насквозь. Как сквозь дым. Как сквозь отражение.

Лес был прозрачным.

Не совсем. Наполовину. Сэмюэл видел сквозь стволы — смутно, как сквозь мокрое стекло, — дальние деревья, и воду за ними, и утреннее небо. Как будто кто-то нарисовал лес на стекле и поставил это стекло посреди моря. И стекло с каждой минутой становилось чуть менее прозрачным. Чуть плотнее. Чуть — здешнее.

— Сорок процентов, — сказал Андерсон за спиной. Тихо. — По телевизору говорили. Дома в феврале появлялись так же. Сначала — сорок процентов. Потом — больше. Каждый день — больше.

Сэмюэл не ответил.

Он смотрел на берег. На полосу, где прозрачный лес выходил из прозрачной воды. Там, у самой кромки, над водой, поднимался холм. Невысокий, пологий. Тоже полупрозрачный. А на холме, среди деревьев, — белое.

Стены.

Белые, гладкие, светящиеся изнутри мягким светом — даже на рассвете, даже против солнца. Шесть этажей. Арка. Над стенами — пар, лёгкий, тёплый.

И дальше — ещё. На соседнем холме. И ещё — за ним. В правильном, ровном порядке, как соты, уходящие вглубь берега, за лес, за горизонт.

Город.

А над городом, на самом высоком холме, — башня. Белая, круглая, с куполом. Купол был открыт. В щели что-то блестело — длинное, белое, направленное в небо.

Телескоп.

Отец Дэвид рядом с Сэмюэлом перекрестился. Медленно. Губы его шевелились, но слов не было слышно.

Том Уоррен плакал. Молча. Восемьдесят два года — и слёзы текли по коричневым, изрезанным морщинами щекам, а он не вытирал их, только прижимал шляпу к груди.

Джош проснулся. Сел на палубе, в одеяле. Посмотрел на берег. И сказал шёпотом — единственное, что смог:

— Они не знают, что мы здесь. Они ещё не знают.

* * *

Андерсон спустил шлюпку в девять утра.

Пошли четверо. Сэмюэл, отец Дэвид, Джош. И Том — его пытались отговорить, он не стал слушать. Андерсон остался на судне. «Кто-то должен остаться, — сказал он. — Если вы не вернётесь, кто-то должен рассказать».

Шлюпка шла медленно. Джош грёб. Вода становилась светлее, прозрачнее. Под ними, на глубине нескольких метров, — дно. Белый песок. Мелкий. Ровный. Лежащий плавными волнами, как будто его расчесали.

А потом шлюпка вошла в лес.

Сэмюэл ждал удара. Ствол гинкго — огромный, в два обхвата — стоял прямо по курсу, и Джош не успел отвернуть. Шлюпка шла на него. Ближе. Ближе.

И прошла насквозь.

Без удара. Без звука. Только на мгновение — когда ствол проходил сквозь борт, сквозь Джоша, сквозь Сэмюэла — стало тепло. Как будто их коснулось что-то живое. И пахнуло — смолой, мёдом, мокрой корой.

Они плыли через лес. Сквозь стволы. Сквозь папоротники. Сквозь низкие ветви беннеттитов, которые проходили через их плечи, через их лица, — и оставляли на коже лёгкое тепло, как от солнечного луча. Над ними в ветвях пели серые птицы. Внизу, под прозрачным лесом, под прозрачной водой, — белый песок.

Шлюпка ткнулась носом в берег.

В песок. Обычный, твёрдый — или почти твёрдый. Нос шлюпки вошёл в него на полметра, мягко, как в мокрую глину, — и остановился.

Сэмюэл выбрался первым. Нога ушла в песок по щиколотку — и остановилась. Тёплый. Песок был тёплым, хотя вокруг была почти антарктическая осень и вода в море не прогревалась выше десяти градусов.

Он стоял на берегу. На краю нового материка. Посреди прозрачного леса.

Первый человек.

За ним выбрался отец Дэвид. Потом Джош. Потом — с трудом, опираясь на руку священника, — Том Уоррен. Он встал на песок. Постоял. Потом медленно опустился на колени. Положил ладони на тёплый песок. И долго так стоял, опустив голову.

— Отец, — сказал он наконец, не поднимая головы. — Скажи что-нибудь. Ты обещал.

Отец Дэвид стоял, глядя на лес. На белые стены на холме. На пар над ними. На башню с телескопом.

Он не знал, что сказать. Он двадцать лет говорил «здравствуйте» людям, которые не знали английского. Но эти люди — если там были люди — не знали ничего. Ни английского, ни полинезийского, ни жестов, ни улыбок. Они не знали даже, что здесь кто-то есть.

Он долго молчал.

Потом сделал единственное, что пришло в голову.

Поднял руку. Открытой ладонью вперёд. Как поднимают руку, когда здороваются издалека. Как показывают, что в руке ничего нет.

И сказал — негромко, на старом наречии Питкэрна, которое знали только сорок человек на Земле и которое было смесью английского языка мятежников и таитянского языка их жён:

— Здравствуйте. Мы пришли с миром.

Лес молчал.

Птицы пели. Тёплый песок лежал под коленями Тома. Пар поднимался над белыми стенами на холме.