БЕТЕЛЬГЕЙЗЕ : Чудовища

* * *

Двадцать восьмого июня Ая проснулась ночью с криком.

Вера спала рядом — на той же кровати, в Сониной комнате, — и проснулась от того, что маленькое тело рядом с ней дёрнулось. Как от удара.

— Ая. Ая, что ты?

Ая сидела на кровати. Глаза — широко открыты. Смотрела в стену. Не в стену — сквозь. Куда-то далеко.

И Вера почувствовала.

Холодная вода по спине. Много. Как ледяной душ.

И — что-то новое. Чего не было в словаре. Чего Вера никогда не чувствовала. Тяжёлое. Тупое. Ритмичное. Как удары. Как будто кто-то бьёт в огромный барабан. Далеко. Под землёй. Под водой.

Раз-два-три.

Пауза.

Раз-два-три-четыре.

Пауза.

Раз.

Вера вскочила. Посмотрела на часы на телефоне. Два сорок одна ночи. Она не знала, что это значит. Но знала, что это важно.

Ая плакала. Беззвучно. Прижимая ладони к ушам.

— Мам! — Вера бросилась к соседней кровати. — Мама, проснись!

Ольга проснулась сразу. Как просыпаются врачи. Села. Посмотрела на Аю — она не видела её, но видела, куда смотрит Вера.

— Что случилось?

— Им больно, — сказала Вера. — Мам, им больно. Там. На том материке. Где папа. — Голос у неё дрожал. — Они слышат… Я не знаю, что это. Удары. Как барабан. Три, четыре, один. Каждые… — Она запнулась. — Ая говорит — каждые три часа. С тех пор, как пришли корабли. С тех пор, как поставили флаги. Все слышат. Все, кто там живёт. Дети не могут спать. Старики не могут спать. Они слышат это всё время. Внутри. — Вера сглотнула. — А сегодня стало громче. Намного громче. Потому что… потому что…

Она закрыла глаза. Ая у неё за спиной всхлипывала.

— Потому что кто-то начал копать, — сказала Вера. — Глубоко. Очень глубоко. Под горой. Под тем городом, где лодки.

Ольга смотрела на неё.

— Где спутниковый телефон? — спросила Вера. — Мам. Где телефон? Мне надо позвонить папе. Прямо сейчас.

* * *

Илья ответил через четыре гудка. Голос — хриплый, сонный, с эхом в полсекунды.

— Верунь? Что случилось? Сколько у вас?

— Пап. — Вера говорила быстро, сбиваясь. — Пап, слушай. Колокол. Ты говорил Горелову — колокол. Три, четыре, один. Под флагами. — Она перевела дыхание. — Они его слышат, пап. Все. Все, кто живёт на том материке. Каждый раз. Каждые три часа сорок одну минуту. Как удар в голову. Они не могут спать. Дети плачут. С пятого июня. С тех пор, как вы пришли.

Тишина в трубке.

— А сегодня — громче. Намного. Ая проснулась с криком. Ей отсюда слышно — понимаешь? Из Москвы. Через полмира. — Вера сжала телефон. — Пап, кто-то копает. Под горой. Под городом с лодками. Глубоко. Это ваши?

Тишина. Долгая. Полсекунды эха — и ещё пять секунд тишины.

— Верунь, — сказал Илья наконец. Голос был другим. Не сонным. — Под городом с лодками стоит наша база. Наш флаг. Вчера к ней подвезли буровую установку. С эсминца. — Пауза. — Мне сказали — геологическая разведка. Мне сказали — для науки.

Вера молчала.

— Я разберусь, — сказал Илья. — Сейчас. Прямо сейчас.

— Пап…

— Что?

Вера посмотрела на Аю. Та сидела на кровати, прижав ладони к ушам, и смотрела в стену. Сквозь стену. Туда, на юг, за восемнадцать тысяч километров.

— Пап, там мальчик, — сказала Вера тихо. — В том городе. Маленький. Кудрявый. Ая его знает. Ну, не знает — чувствует. Он тебе что-то дал. Пластинку. С солнцем.

— Да.

— Он не спит, пап. Третьи сутки. Он сидит на террасе над бухтой и смотрит на ваш корабль. И ждёт.

— Чего?

Вера закрыла глаза.

— Он думает — ты придёшь, — сказала она. — Он думает — тот, кто сидел на коленях, — придёт и остановит. — Она помолчала. — Он думает, что ты не такой, как они.

Глава 9. Буровая

Илья положил спутниковый телефон на стол и долго сидел, не двигаясь.

В каюте было темно. Иллюминатор — чёрный. Часы на переборке показывали без двадцати четыре утра по корабельному времени, которое уже ничего не значило. На берегу — он знал, не глядя, — горели огни базы. Белые, резкие, электрические. И среди них — новый. Самый яркий. Над буровой вышкой.

Он встал. Оделся. Вышел.

* * *

Брагина не спала. Она сидела в кают-компании, одна, при свете настольной лампы, с сигаретой и с толстой папкой. Перед ней на столе лежал керн. Цилиндр породы длиной в полметра, диаметром с кулак. Тёмно-зелёный, почти чёрный, с мелкими блестящими вкраплениями.

Она подняла глаза, когда Илья вошёл.

— Знала, что придёте, — сказала она. — Садитесь.

Он сел. Посмотрел на керн.

— Это оттуда?

— Оттуда. С трёхсот сорока метров. Вчера вечером принесли. Попросили посмотреть. — Брагина затянулась. — Я посмотрела.

— И?

Брагина долго молчала.

— Дунит, — сказала она наконец. — Почти чистый оливин. Хромит — вот эти чёрные зёрна. А вот эти блёстки… — Она взяла лупу, протянула ему. — Посмотрите.

Илья посмотрел. Под лупой блёстки стали зёрнами. Серебристо-серыми, с металлическим блеском, неправильной формы. Мелкими — с маковое зерно. Много.

— Самородная платина, — сказала Брагина. — Не в соединениях. Не в сульфидах. Самородная. Металлическая. Видимая глазом. — Она забрала лупу. — Я сорок лет в геологии, Илья Сергеевич. Я видела самородную платину три раза в жизни. На Урале, в старых россыпях, — крупинки. В Колумбии — в музее. На Кондёре, в Хабаровском крае, — там есть кольцевой массив, почти такой же, как этот, круглый, как блюдце. Оттуда самые красивые кристаллы платины в мире. В музеях стоят. — Она положила лупу. — А здесь — в каждом сантиметре керна.

Она помолчала.

— Я им сказала, что считать не буду. Ещё во Владивостоке. — Она смотрела на керн. — Они не спрашивали меня. Они привезли своего геолога. С эсминца. Молодого. Тот посчитал за двадцать минут. У него глаза горели, как у ребёнка, которому подарили велосипед.

— Сколько?

— Не важно сколько. — Брагина затушила сигарету. — Важно, что они уже позвонили в Москву. В два часа ночи. И в Москве уже не спят.

Илья молчал.

— Вам дочь звонила, да? — спросила Брагина. — Я слышала. У вас переборка тонкая.

— Да.

— Колокол? — Брагина посмотрела на него. — Они слышат колокол?

— Все. Каждые три часа сорок одну минуту. С пятого июня. — Илья помолчал. — А когда начали бурить — громче.

Брагина долго смотрела на керн. Потом встала. Взяла с вешалки куртку.

— Пойдёмте, — сказала она.

— Куда?

— На буровую. — Она застегнула куртку. — Я хочу посмотреть сама.

* * *

Катер довёз их до берега за десять минут. Сазонов поехал с ними. Без вопросов — он просто ждал у трапа, одетый, с фонарём, когда они вышли на палубу. Как будто знал.

База спала. Только часовые у модулей — двое морпехов в бронежилетах — проводили их взглядами. Узнали Сазонова, кивнули, пропустили.

Буровая стояла в полукилометре от модулей. Ближе к лесу. Ближе к городу. Илья видел её издалека — стальная вышка в двадцать метров, обвешанная прожекторами, с гудящим дизель-генератором, с трубами, сложенными штабелем, с вагончиком для бурильщиков. Вокруг — песок. Белый, светящийся в свете прожекторов. И в песке — узор. Шестиугольники. Не маленькие, с ладонь, как вокруг флага, — большие. С метр каждый. И уходящие от вышки во все стороны. К лесу. К городу. К горам.

Кольца ростков вокруг вышки не было.

Вместо него — Илья увидел это, когда подошёл ближе, — была пустая полоса. Метров десять шириной. Ровная, белая, гладкая. Как выжженная.

Нет. Не выжженная. Как будто ростки посадили — и они не взошли. Отказались.

Бурильщиков было трое. Пожилой мастер — кряжистый, лысый, с седыми усами, в промасленной спецовке — и двое молодых. Они стояли у вагончика, курили, смотрели, как вращается колонна. Мастер увидел Сазонова — подобрался. Увидел Брагину — удивился.

— Тамара Ильинична? Вы ж не…

— Не, — согласилась Брагина. — Не буду. Я посмотреть. — Она подошла к нему. Протянула руку. — Здравствуй, Семёныч.

Мастер пожал руку. Осторожно, как берут что-то хрупкое.

— Знакомы? — спросил Илья.

— Кольская, — сказала Брагина. — Восемьдесят девятый год. Сверхглубокая. Он был младшим бурильщиком, я — практиканткой. — Она посмотрела на мастера. — Двенадцать километров двести шестьдесят два метра, Семёныч. Помнишь?

— Помню, — сказал мастер. Глухо. — Глубже никто так и не пробурил. Ни до, ни после.

* * *

Илья знал про Кольскую сверхглубокую. Все знали. Самая глубокая дыра, которую люди когда-либо проделали в Земле. Советский проект, начатый в семидесятом году, — бурили двадцать лет, чтобы узнать, что там, внизу. Хотели пройти пятнадцать километров. Прошли двенадцать с небольшим. На этой глубине порода оказалась горячей — сто восемьдесят градусов вместо ожидаемых ста, — и начала течь, как пластилин, и затягивать скважину. Остановились. Закрыли. Скважина до сих пор стоит в заброшенном посёлке за Полярным кругом, закрытая ржавой стальной крышкой, приваренной к бетону. Её фотографируют туристы.

А ещё — вспомнил Илья — была легенда. Глупая, страшная, разошедшаяся по миру в девяностые: будто на Кольской на глубине четырнадцати километров бур провалился в пустоту, и туда опустили микрофон, и в микрофоне были слышны крики. Миллионов людей. «Скважина в ад». Её пересказывали по христианскому радио в Америке, в газетах, потом в интернете. Это была выдумка — от начала до конца. Скважина не доходила до четырнадцати километров. Микрофонов туда не опускали. «Крики» оказались звуковой дорожкой из старого фильма ужасов, замедленной и искажённой.

— Знаете, что смешно? — сказала Брагина, глядя на вращающуюся колонну. — Про Кольскую придумали, что там слышны крики. Враньё. А здесь… — Она не договорила.

Она подошла к колонне. Близко. Положила ладонь на стальную трубу — у основания, там, где она уходила в белый песок.

Подержала. Долго.

Потом отдёрнула руку. Как от огня.

— Семёныч, — сказала она. Голос был другим. — Останови.

— Тамара Ильинична, у меня приказ…

— Останови, — сказала Брагина. — На минуту. Положи руку. Сам.

Мастер долго смотрел на неё. Потом кивнул одному из молодых. Тот подошёл к пульту. Дизель сбавил обороты. Колонна замедлилась. Остановилась.

Стало тихо. Только генератор гудел — ровно, низко.

Мастер подошёл к колонне. Снял рукавицу. Положил ладонь на трубу.

И Илья увидел, как изменилось его лицо.

* * *

— Что там? — спросил Сазонов.

Мастер не ответил. Он стоял, держа ладонь на трубе, и смотрел вниз, на белый песок, в который она уходила. Губы у него шевелились — он считал.

Раз. Два. Три.

Пауза.

Раз. Два. Три. Четыре.

Пауза.

Раз.

— Бьётся, — сказал он хрипло. — Тамара Ильинична, она бьётся. Как живая. Как… — Он запнулся. — Как сердце. Три, четыре, один.

— Сколько у вас глубина? — спросил Илья.

— Пятьсот восемьдесят.

— А когда начали — было?

Мастер повернулся к нему. Посмотрел. Долго.

— Было, — сказал он. — Сначала — еле-еле. Я думал — вибрация от генератора. На двухстах метрах — сильнее. На трёхстах — я уже рукой чуял. А на пятистах… — Он отнял ладонь от трубы. — На пятистах — это уже не вибрация. Это — удар. Каждые три с половиной часа. Как будто кто-то снизу — кулаком. По трубе. По нам.

— Почему не доложили?

Мастер пожал плечами.

— Доложил. Майору. Майор — капитану эсминца. Капитан — адмиралу. — Он помолчал. — Адмирал сказал — бурить. Сказал — американцы уже на девятистах. Китайцы — на тысяче ста. Отставать нельзя.

* * *

Илья позвонил Олегу Николаевичу в пять утра по местному. В Москве было четыре часа дня.

Олег Николаевич выслушал. Молча. Илья рассказал всё — Веру, Аю, колокол, мальчика на террасе, руку мастера на трубе. Три, четыре, один. Пятьсот восемьдесят метров.

— Илья Сергеевич, — сказал Олег Николаевич наконец. Голос был очень усталым. — Я знаю.

— Знаете?

— Мне сегодня утром доложили. От адмирала. Про пульс в трубе. — Пауза. — Его записали. Датчиками. Это уже в отчёте. Пошло наверх.

— И что наверх?

Олег Николаевич долго молчал.

— Наверх, Илья Сергеевич, ушло ещё одно, — сказал он. — Цифра. Содержание платины в керне. — Пауза. — После этой цифры отчёт про пульс никто не читал.

Илья стоял на берегу, у кромки леса, с телефоном у уха. Над морем светлело. Длинный рассвет — длиннее, чем вчера.

— Олег Николаевич, — сказал он. — Они слышат это. Все. Дети не спят. С пятого июня. Это — пытка. Мы их пытаем. Каждые три часа сорок одну минуту. Просто тем, что стоим здесь со своим железом. А теперь — бурим.

— Я понимаю.

— Нет, — сказал Илья. — Вы не понимаете. Там мальчик. Пять лет. Кудрявый. Он мне подарил рисунок. С солнцем. Он третьи сутки сидит на террасе и смотрит на наш корабль. Он думает, что я приду и остановлю.

Тишина в трубке.

— Илья Сергеевич, — сказал Олег Николаевич медленно. — Есть меморандум. Который подписали адмиралы на британском фрегате. Вы его читали?

— Читал.

— Пункт второй.

Илья вспомнил. «Стороны воздерживаются от применения силы против кораблей, персонала других государств и объектов на территории».

— Объектов на территории, — сказал Олег Николаевич. — Что такое «объект на территории», Илья Сергеевич?

Илья молчал.

— Это формулировка из антарктического договора, — сказал Олег Николаевич. — МИД сам её вставил. Неопределённая. Никто не знает, что под ней понимать. Американцы думают — это их модули. Китайцы — их платформы. А если кто-нибудь — какой-нибудь учёный, руководитель научной группы, на месте, — официально, письменно, с данными, доложит адмиралу, что бурение под городом является применением силы против объекта на территории… — Он помолчал. — Адмирал будет обязан приостановить работы. До разъяснения. Из Москвы. А разъяснение из Москвы… — Он снова помолчал. — Разъяснение из Москвы может идти долго. Очень долго. Москва большая. Бумаги в ней теряются.

Илья стоял неподвижно.

— Вы мне этого не говорили, — сказал он.

— Не говорил, — согласился Олег Николаевич. — Я вообще сплю. У нас четыре часа дня, а я сплю. — Пауза. — Илья Сергеевич. Пишите быстро. Пока в Москве не проснулись.

* * *

Рапорт Илья написал за сорок минут. В каюте, на ноутбуке, сухим казённым языком, который ненавидел всю жизнь.

«Руководителю отряда контр-адмиралу Северову Н. П. от руководителя научной группы Ланского И. С.

Довожу до вашего сведения следующее.

1. Бурение скважины № 1 осуществляется в 1,2 км от застройки (объект «Город-1», юго-восточное побережье).

2. Датчики фиксируют распространение колебаний от устья скважины в сторону объекта «Город-1» (данные прилагаются: сейсмограммы, 14 листов).

3. Амплитуда колебаний возрастает пропорционально глубине бурения (график прилагается).

4. По данным наблюдений (приложение 3: протокол Ширяева — Ветровой, Москва), колебания воспринимаются населением объекта как болевое воздействие.

5. Таким образом, бурение скважины № 1 является воздействием на объект на территории в смысле пункта 2 Меморандума о взаимной сдержанности от 20 июня.

6. Прошу приостановить бурение до получения разъяснений из Москвы о толковании пункта 2 Меморандума.

Ланской».

Он перечитал. Дважды. Подписал. Распечатал в штурманской на принтере, который Кононов, зевая, включил специально для него.

Сазонов прочитал рапорт, стоя у принтера. Медленно. Каждый пункт.

Потом взял ручку. И под подписью Ильи дописал — мелким, чётким, флотским почерком:

«С изложенным согласен. Считаю необходимым приостановить работы во избежание нарушения Меморандума. Представитель командования в научной группе капитан второго ранга Сазонов А. О.».

Он поставил подпись. Посмотрел на Илью.

— Меня за это, наверное, снимут, — сказал он спокойно. — Брат будет рад. Скажет — наконец-то.

Брагина взяла ручку у него из рук. Расписалась ниже. Без комментариев.

Потом — Ксения Ли. Потом — биолог. Потом — врач. Потом — все двенадцать.

Четырнадцать подписей.

* * *

Адмирал Северов читал рапорт долго.

Он сидел в своей каюте на большом противолодочном корабле — маленькой, тесной, с откидной койкой, с фотографией жены и двух внуков на переборке. Невысокий, плотный, с тяжёлыми веками. Не поднимал глаз от бумаги. Илья стоял у двери. Сазонов — рядом.

Наконец Северов положил рапорт на стол. Посмотрел на подписи. На последнюю — Сазонова.

— Артём Олегович, — сказал он. — Вы понимаете, что вы сделали?

— Так точно, товарищ контр-адмирал.

— Вы — представитель командования. Вы здесь, чтобы следить, чтобы научная группа не лезла туда, куда не надо. А вы подписали их бумагу.

— Так точно.

— Почему?

Сазонов помолчал.

— Потому что я был в том городе, товарищ контр-адмирал. Без оружия. На коленях. И ко мне подошёл ребёнок. — Он помолчал. — И потому что меморандум — это приказ. А пункт два — это часть приказа. Я выполняю приказ.

Северов смотрел на него долго. Из-под тяжёлых век. Ничего не говорил.

Потом посмотрел на Илью.

— Илья Сергеевич. Вы ведь понимаете, что американцы и китайцы бурят дальше? Что через неделю у них будет километр, через месяц — два? Что если мы остановимся, а они нет, — мы отстанем навсегда? Что в Москве мне за это голову оторвут?

— Понимаю.

— И всё равно.

— И всё равно.

Северов вздохнул. Тяжело. Поднял трубку внутренней связи.

— Капитана эсминца, — сказал он. — Да. Северов. — Пауза. — Скважина номер один. Приостановить работы. Немедленно. До получения разъяснений из Москвы о толковании пункта второго меморандума. — Пауза. — Да. Письменно. Сейчас пришлю. — Он положил трубку.

Посмотрел на Илью.

— Разъяснения из Москвы, — сказал он медленно, — придут не раньше чем через неделю. Я лично прослежу, чтобы мой запрос дошёл до правильного стола. Очень правильного. Очень медленного. — Он помолчал. — Вы этого от меня не слышали.

— Не слышали, — сказал Сазонов.

Северов кивнул на дверь.

— Свободны. Оба.

Уже в дверях Илья обернулся.

— Николай Петрович, — сказал он. — Спасибо.

Северов не поднял головы. Смотрел на фотографию на переборке. На жену. На внуков.

— У меня старшему внуку пять лет, — сказал он. — Кудрявый.

* * *

Колонна остановилась в семь сорок утра. Илья видел это с берега. Генератор стих. Прожекторы погасли. Мастер Семёныч стоял у вагончика, курил, смотрел на вышку.

Илья пошёл в город.

Один. Без Сазонова, без Брагиной. Без оружия. С пустыми руками.

По тропе через лес. По белой дорожке. Мимо огромных гинкго, мимо рощ беннеттитов. Мимо первых стен. Под арку с резным сводом, светящимся по кромке тёплым янтарём.

Город был таким же пустым, как в прошлый раз. Улицы — пусты. Мосты — пусты. Террасы — пусты. Только силуэты в арках, в окнах, за резными перилами галерей. Неподвижные. Смотрящие.

Он вышел на террасу над бухтой. Ту самую.

Мальчик был там.

Сидел на краю, у резной балюстрады, обняв колени. Маленький, кудрявый, в светлой рубашке до колен. Смотрел на море. На серый корабль у горизонта. Лицо — осунувшееся, бледное, глаза — красные. Как у ребёнка, который не спал три ночи.

Он услышал шаги. Повернул голову.

Увидел Илью.

Не вскочил. Не убежал. Смотрел.

Илья подошёл. Медленно. Не на расстояние вытянутой руки — дальше. Метра на три. И сел. На тёплые белые плиты. Рядом. Не напротив — рядом. Тоже лицом к морю. К серому кораблю.

Они сидели так долго. Минуту. Пять.

Потом мальчик пошевелился. Повернулся к нему. Посмотрел — внимательно, серьёзно, как смотрят дети, которые проверяют, правду ли им сказали.

Илья не знал, что делать. Он не знал их языка. Он не знал их жестов. Он знал только одно.

Он поднял руку. Показал на вышку — там, внизу, у кромки леса, тёмную, молчащую, без прожекторов. Потом сжал ладонь в кулак. И медленно — очень медленно — опустил кулак на колено. Разжал. Положил ладонь плашмя.

Остановилось.

Мальчик смотрел на его руку. Долго.

Потом посмотрел на вышку.

Потом — Илья видел это — его плечи вдруг опустились. Как будто из них ушло что-то, что держало их три дня. Он зевнул. Широко, по-детски, неудержимо. Потёр глаза кулаками.

И лёг.

Прямо там, на тёплых плитах террасы. Свернулся калачиком, подложив ладонь под щёку. В трёх метрах от Ильи.

И уснул.

Илья сидел рядом и не двигался. Боялся пошевелиться. Смотрел, как ровно, медленно поднимается и опускается маленькая спина под светлой рубашкой.

Через несколько минут из арки вышла женщина. Та самая. Высокая, тёмноволосая, в светлом. Мать. Илья видел её смутно — сквозь дымку, — но видел. Она остановилась в арке. Посмотрела на спящего сына. На Илью.

Илья не двигался.

Женщина долго стояла. Потом медленно подошла. Опустилась на колени рядом с мальчиком. Положила руку ему на голову.

И подняла глаза на Илью.

Он не видел её лица. Только глаза — тёмные, огромные. В них не было страха. Не было благодарности. Было что-то другое. Что-то, чего он не понимал. Что-то очень усталое и очень старое.

Как будто она знала, что это — ненадолго.

* * *

Ребекка позвонила вечером. По научной частоте. Голос срывался.

— Илья. Илья, у нас… — Пауза. Треск. — Скважина. Тысяча двести метров. Час назад.

— Что случилось?

— Все, кто был рядом, — упали. — Голос Ребекки дрожал. — Двенадцать человек. Бурильщики, охрана, инженер. Без сознания. Просто — упали, как стояли. Как шестого февраля. — Она перевела дыхание. — Их подняли. Восемь пришли в себя через десять минут. Четверо — нет. Их на авианосце. Врачи не понимают. Энцефалограмма — как у вашей дочери. Сорок и одна десятая. Гамма. Сплошная. Не прекращается.

Илья стоял на палубе «Зари», сжимая трубку.

— А город? — спросил он. — Рядом с вашей базой? Что в городе?

Ребекка долго молчала.

— Никого, — сказала она наконец. — Илья, город пустой. Совсем. Они ушли. Все. Тени. Утром ещё были — я видела в бинокль, на галереях, в арках. А сейчас — никого. Ни одного силуэта. Огни в чашах — горят. Вода в бассейнах — течёт. А людей — нет.

— Куда?

— Не знаю, — сказала Ребекка. — Илья, они ушли. Из своего города. Из своих домов. Как уходят из-под бомбёжки. — Пауза. — Мы выжили их из дома. Даже не выстрелив.

Глава 10. Теннис

Ребекка не спала вторые сутки.

Она сидела в госпитальном отсеке авианосца — длинном, белом, ярко освещённом, пахнущем антисептиком и машинным маслом, — у кровати номер четыре. На кровати лежал морпех. Молодой. Двадцать два года. Светлые волосы, коротко стриженные. Веснушки на носу. Капельница в руке. Датчики на груди. Шапочка с электродами на голове — такая же, как у Ильиной дочери на фотографиях, которые Илья присылал ей весной.

Тайлер Хэнсон. Из Огайо. Тот самый. Который опустил винтовку, почувствовав тёплый песок. Который видел девочку, болтающую ногами в воде, — и спросил Ребекку на палубе, под Южным Крестом: «Мэм, кто здесь чудовище?»

Он стоял в охране у скважины, когда бур прошёл тысячу двести метров. И упал вместе с остальными.

Восемь из двенадцати очнулись через десять минут. Ошеломлённые, бледные, с головной болью, — но целые. Не помнили ничего. Как шестого февраля.

Четверо — нет.

Двое бурильщиков. Инженер. И Тайлер.

Прошло тридцать шесть часов.

* * *

— Это не кома, — сказала доктор Мендес.

Она была главным врачом авианосца — невысокая, смуглая, лет пятидесяти, с короткими седыми волосами и с привычкой говорить очень быстро, как будто боялась не успеть. Она стояла у монитора с энцефалограммой, скрестив руки на груди, и смотрела на зелёные линии, бегущие по экрану.

— При коме мозг спит, — сказала она. — Медленные волны. Дельта-ритм. Тишина. А здесь… — Она показала на экран. — Посмотрите. Гамма. Сорок герц. Чуть больше. Сорок и одна десятая. Высокая, ровная, синхронная. Во всех отделах сразу. Такая бывает у человека, который не спит. Который очень сосредоточенно что-то делает. Решает сложную задачу. Медитирует. — Она помолчала. — Тридцать шесть часов подряд. Без перерыва. У всех четверых. Синхронно. Если наложить их записи друг на друга — они совпадают по фазе.

— Как у русских, — сказала Ребекка. — В Лосином острове. В опыте Ветровой. Синхронные всплески у людей в разных комнатах.

— Я читала, — кивнула Мендес. — Только там — секунды. А здесь — полтора дня.

Она помолчала.

— Доктор Холт. Я двадцать лет в военной медицине. Я видела черепно-мозговые травмы, контузии, отравления газом, тепловые удары, наркотические комы. Я видела всё, что может случиться с мозгом молодого мужчины. — Она посмотрела на Тайлера. — Я никогда не видела такого. Этот мозг не спит. Он работает. На полную мощность. Просто — не здесь.

* * *

Контр-адмирал Хейл пришёл в госпитальный отсек вечером. Один. Без адъютантов. Встал у кровати Тайлера, долго смотрел на него.