БЕТЕЛЬГЕЙЗЕ : Чудовища

А потом — Сэмюэл увидел это первым, потому что смотрел туда, на холм, на арку, не отрываясь, — в арке что-то шевельнулось.

Тень. Высокая. Светлая. Неясная, как всё здесь. Как отражение в воде.

Она стояла в арке. Неподвижно.

И смотрела на них.

Глава 2. Песок

Три шестиугольника белого песка облетели мир за одну ночь.

Снимки финской компании перепечатали все газеты, показали все каналы, разослали все мессенджеры. К утру шестнадцатого мая их видел, наверное, каждый человек на Земле, у которого был экран. Серо-бурая арктическая тундра — и светлый круг на ней. Жёлтая невадская пустыня — и светлый круг. Солончаки Лобнора — и светлый круг. А в центре каждого — маленький, чёткий, правильный шестиугольник. Как отпечаток печати на сургуче.

Подписи под снимками были разными. Смотря кто подписывал.

«ПОБЕДА», — писали одни. Огромными буквами, на первых полосах. С флагами. С фотографиями генералов. «Угроза может быть нейтрализована». «Человечество показало, что способно себя защитить». «Объекты уязвимы».

«ЗАЧЕМ?» — писали другие. Тоже огромными буквами. Без флагов. С фотографиями белых домов, освещённых изнутри, и людей у их стен — с цветами, со свечами, с самодельными плакатами.

Илья видел и те, и другие. В телефоне. В телевизоре в Сониной комнате. На экране ноутбука Ветровой. Он перестал смотреть на второй день.

* * *

Он видел другое.

Во дворе в Лосином острове три дня не было вечерней тишины.

Тени не садились. Они стояли — у стен, на галереях, у полного теперь бассейна, в котором отражалось небо, — неподвижно, повернувшись на север. Днём и ночью. Утром и вечером. Не ели — тарелки на столах в столовой оставались нетронутыми, хлеб остывал. Впервые за три месяца — остывал. Илья видел это сам: утром семнадцатого он зашёл в столовую и положил ладонь на поднос. Холодный.

Люди во дворе притихли. Четыреста человек — бездомные, мигранты, старики, матери с детьми, соседи из пятиэтажек, — все, кто жил здесь, ходили на цыпочках. Говорили шёпотом. Дети не бегали. Борис Ефимович снял со стены гирлянды, оставшиеся от свадьбы, и аккуратно сложил их в коробку. Наталья Сергеевна перестала печь пироги.

А по ночам они пели.

Та самая мелодия. Из трёх нот. Медленная, низкая, бесконечная, как прибой. Илья лежал в комнате четыреста шесть и слушал. Хлеба он не ел с пятнадцатого — не мог, — но слышал всё равно. Слышал так, как будто пели за стеной. Негромко. Всю ночь. До рассвета.

На третью ночь, восемнадцатого мая, он не выдержал. Встал. Вышел на галерею. Спустился во двор.

У двери двести двадцать седьмой, на галерее второго этажа, сидел он.

Молодой. Тёмноволосый. В светлой рубахе. Спиной к двери, обняв колени. Как сидел пятнадцатого. Как, наверное, сидел каждую ночь с тех пор.

Илья видел его ясно. Не так ясно, как пятнадцатого, на рассвете, когда тот смотрел на него с галереи и в глазах был страх. Чуть хуже. Как будто дымка, которая тогда почти исчезла, вернулась — тонкая, едва заметная. Но лицо было видно. Небритое. Осунувшееся. Глаза — закрыты.

Илья сел на край бассейна. Внизу. Там же, где сидел тогда.

Он не знал, зачем пришёл. Он не знал, что сказать. Он просто сел и стал ждать.

Тот, наверху, открыл глаза. Посмотрел вниз. На Илью.

Страха в глазах не было. Илья видел это. Не было и того, что было пятнадцатого, — вопроса. «Зачем?» Было что-то другое. Усталость. Такая глубокая, что под ней уже ничего не было видно.

Они смотрели друг на друга. Долго.

Потом тот, наверху, медленно кивнул. Едва заметно. Как кивают знакомому, которого видят каждый день.

И снова закрыл глаза.

Илья просидел у бассейна до рассвета. Пение стихло около четырёх. Тот, наверху, так и не ушёл.

Утром Илья поднялся к себе и записал в дневник:

«19.05. 05:00. Третья ночь у бассейна. Он — у двери 227. Кивнул. Я — тоже. Не знаю, что это значит для него. Для меня — что он позволяет мне сидеть здесь. Пока».

* * *

Вера узнала его имя на четвёртый день.

Она пришла к Илье под вечер, когда он сидел на скамейке у западной стены — под аркой ниши, на изогнутом песочном диване, рядом с холодной каменной чашей, — и Ая была у неё на руках. Ая молчала. Она всё время молчала с пятнадцатого. Не бегала, не смеялась, не перебирала Сонины волосы. Только сидела у Веры на коленях или на руках и смотрела на север.

Вера села рядом.

— Пап, — сказала она. — Его зовут Лиэн.

Илья повернулся к ней.

— Кого?

— Того, кто сидит у двери. Двести двадцать седьмая. — Вера помолчала. — Ну, не совсем Лиэн. У них нет таких звуков, как у нас. Это как… как если бы ветер прошёл через траву, а потом капнуло в воду. Но ближе всего — Лиэн. Я так его зову в голове.

— Откуда ты знаешь?

Вера пожала плечами. Тем же жестом, что и всегда, когда он задавал этот вопрос.

— Ая сказала. Ну, не сказала. Я тебе сто раз объясняла, пап. Я знаю — и всё. — Она помолчала. — Он — отец той девочки. Новорождённой. Ей сейчас полтора месяца. Её зовут… — Вера закрыла глаза. — Я не могу. Это слишком тихо. Как будто кто-то дышит на стекло.

Илья молчал.

— У него там был брат, — сказала Вера тихо. — На Новой Земле. Не родной. У них не бывает родных и неродных, я тебе говорила. Но — близкий. Как брат. Они вместе росли. В одном доме. А потом его брат ушёл туда — на север. Давно. Чтобы смотреть на звезду. Там, на севере, — в том доме, — была башня. Самая старая. Самая важная. Оттуда смотрели на неё дольше всех. — Вера открыла глаза. — Пап. Там был тот, кто смотрел. Тот, кто вёл журнал. Последний. Тот, кто подвёл черту.

Илья не двигался.

Пластина на его столе. Орион. Кружок на плече. Одна горизонтальная черта.

«Как будто кто-то, кто вёл журнал наблюдений много лет, подвёл итог».

— Он был там? — спросил Илья. Голос был чужим. — Пятнадцатого?

Вера кивнула.

Ая у неё на руках вдруг подняла голову. Посмотрела на Илью. Тёмными, круглыми, совсем детскими глазами. Илья видел её — почти ясно. Маленькое личико. Тёмные волосы. Светлое платье.

Она смотрела на него долго. Без страха. Без упрёка. Просто — смотрела.

Потом снова уткнулась Вере в плечо.

* * *

На пятый день, двадцатого мая, вечерняя тишина вернулась.

Илья увидел это с галереи. В девять, после заката, тени во дворе — впервые за пять дней — медленно, одна за другой, сели. На траву. На ступени. На край полного бассейна. На изогнутые диваны в нишах. Сели и замолчали.

И в каменных чашах в нишах — в первый раз за всё время, что Илья жил в этом доме, — загорелся огонь.

Сам. Без спичек. Без растопки. Просто — на дне каждой чаши, в двенадцати нишах вокруг двора, вдруг появилось пламя. Невысокое, ровное, янтарное. Без дыма. Без треска. Оно горело тихо, как свеча в безветренной комнате, и отражалось в воде бассейна двенадцатью золотыми точками.

Люди во дворе ахнули. Кто-то вскочил. Кто-то перекрестился. Борис Ефимович подошёл к ближней чаше, протянул руку — осторожно, как к живому, — и замер.

— Тёплый, — сказал он. — Обычный. Как от костра.

Илья спустился. Сел на изогнутый диван в нише у западной стены. Рядом с чашей. Огонь горел в полуметре от его руки. Тёплый. Живой. Янтарный.

Во сне — в ночь на десятое апреля, в первую ночь после хлеба, — он видел эти чаши горящими. Видел воду в желобах. Видел зелень в кадках.

Вода пришла пятнадцатого. Огонь — сегодня.

Он посмотрел на кадки между нишами. Тёмная земля. Пустая.

Пока.

— Они зажгли его для тех, — сказал рядом голос.

Илья обернулся. Горелов. Он сидел на соседнем диване, укрытый пледом, — маленький, сутулый, седой, — и смотрел в огонь. Илья не заметил, как он пришёл.

— Для кого?

— Для тех, кто был в трёх домах. — Горелов не отрывал взгляда от пламени. — Так делают люди везде, Ланской. Во всех культурах. Свеча за упокой. Вечный огонь. Костёр на тризне. Огонь — это то, что остаётся, когда человека уже нет. — Он помолчал. — Видимо, и у них тоже.

Он закашлялся. Долго, тяжело, прижимая ко рту платок. Илья видел, как трясутся его плечи под пледом.

— Арсений Викторович, вам надо к врачу.

— Мне семьдесят девять лет, Ланской, — сказал Горелов, отдышавшись. — Мне надо к врачу последние двадцать. — Он убрал платок. — Ольга Андреевна меня смотрела. Говорит — лёгкие. Говорит — в больницу. А я говорю — нет. Я двадцать лет ждал этого. Я не буду смотреть на это из больничного окна.

Они сидели молча. Огонь горел.

* * *

Тимур позвонил двадцать первого. Поздно вечером.

— Ланской, — сказал он без предисловий. — Лю Вэй. Он прислал данные.

— Какие?

— Альтиметрия. За неделю. Каждый час. С трёх спутников. — Тимур помолчал. — Я тебе на почту скинул. Посмотри. Только сядь сначала.

Илья открыл ноутбук. Скачал файл.

Карта. Южная часть Тихого океана. Синяя — вода. А посередине, вокруг точки Немо, — пятно. Неправильное, вытянутое с севера на юг, похожее очертаниями — Илья не сразу понял, на что, — на гигантский лист. На лист гинкго. Веерообразный. С изрезанными краями. Тысячи километров в поперечнике.

Пятно было раскрашено. От тёмно-синего по краям — к голубому, к зелёному, к жёлтому в центре.

Высота дна. Вернее — то, что спутники считали дном. Шестнадцатого мая — минус три тысячи восемьсот метров. Ровно, как везде на абиссальной равнине. Семнадцатого — минус три тысячи семьсот. Восемнадцатого — минус три тысячи четыреста. Девятнадцатого — минус две тысячи девятьсот.

Двадцатого — минус тысяча девятьсот.

Двадцать первого, сегодня, в центре пятна, в жёлтом, — минус шестьсот.

Илья смотрел на цифры. Считал в уме.

Не сантиметры в час. Уже нет. Дно поднималось всё быстрее. Каждый день — больше, чем в предыдущий. Как поднималась плотность домов в феврале: сорок процентов, сорок шесть, пятьдесят два. Как поднималась яркость звезды перед вспышкой.

Экспонента.

Если так пойдёт дальше — завтра, послезавтра — над водой поднимутся первые вершины. Через неделю…

Он не досчитал. Остановился. Потому что в голове само собой, против воли, начало считать другое.

Площадь пятна — примерно как Австралия. Семь с половиной миллионов квадратных километров. Глубина — четыре километра. Если всё это поднимется со дна и выйдет на поверхность — оно вытеснит воду. Тридцать миллионов кубических километров воды. Куда-то.

А площадь всего Мирового океана — триста шестьдесят миллионов квадратных километров.

Тридцать миллионов кубических километров, размазанные по тремстам шестидесяти миллионам квадратных…

Восемьдесят метров.

Уровень Мирового океана поднимется на восемьдесят метров.

Илья сидел перед ноутбуком и чувствовал, как холодеют руки.

Восемьдесят метров — это не наводнение. Это конец побережий. Нью-Йорк, Шанхай, Лондон, Токио, Петербург, Бомбей, Амстердам, Венеция, Майами, Сингапур — всё под водой. Половина Голландии — нет, вся Голландия. Бангладеш. Дельта Нила. Миллиард человек, живущих меньше чем в восьмидесяти метрах над морем.

Миллиард.

Он позвонил Тимуру обратно.

— Тимур. Ты посчитал?

— Посчитал, — сказал Тимур глухо. — Восемьдесят. Плюс-минус. Если вся эта штука выйдет наверх.

— А уровень? Сейчас? Что показывают альтиметры по всему океану?

Тимур помолчал.

— Вот это самое странное, Ланской, — сказал он наконец. — Ничего не показывают. Уровень стоит. Как стоял. Два миллиметра вверх за неделю — это в пределах приливов и ветров. Ничего. Дно в точке Немо поднялось на три километра, а вода — не поднялась. — Он помолчал. — Куда она девается, Ланской? Куда девается вода?

* * *

Ответ пришёл от Горелова.

Илья нашёл его утром у бассейна. Старик сидел на краю, свесив ноги, и смотрел в воду. Плед — на плечах. Рядом — чашка чая, остывшая.

Илья показал ему карту. Цифры. Расчёт.

Горелов смотрел долго. Потом вернул телефон.

— Вы забыли одну вещь, Ланской, — сказал он.

— Какую?

— Земля растёт.

Илья открыл рот — и закрыл.

— Тимур вам сам говорил, — сказал Горелов. — Радиус растёт. С февраля — по миллиметрам. После Невады — по сантиметру в неделю. А пятнадцатого? Вы спрашивали его, что было пятнадцатого?

— Скачок гравитации. Три десятитысячных.

— Гравитации. А радиуса?

Илья молчал.

— Спросите, — сказал Горелов. — Я думаю, он скажет вам — тоже скачок. И скачок продолжается. — Он посмотрел на воду. — Подумайте. Земля растёт — значит, растёт площадь её поверхности. Значит, растут и океанские впадины. Растёт объём чаши, в которой лежит океан. Если чаша растёт быстрее, чем в неё сыплется новая суша, — вода не поднимется. Она опустится. Если медленнее — поднимется. А если ровно так же…

— То останется на месте, — сказал Илья медленно.

— То останется на месте. — Горелов кивнул. — Геометрия, Ланской. Я вам говорил. Она не бывает такой аккуратной случайно. Восемь миллиардов уснули — и ни один не погиб. Дома появились — и ни один не встал на чужое место. Недострои стали домами — и ни один бездомный не пострадал. А теперь материк поднимается со дна — и вода не выходит из берегов. Ни на сантиметр. — Он помолчал. — Кто-то очень заботится о том, чтобы никто не утонул.

— Кто?

Горелов долго смотрел в воду.

— Не «кто», — сказал он. — Я физик, Ланской. Я не верю в «кто». Я верю в законы сохранения. — Он помолчал. — Но я начинаю думать, что у той стороны есть закон сохранения, которого у нас нет. Закон сохранения жизни. Что сама их физика устроена так, что слияние не может убить. Не может — как вода не может течь в гору.

Он закашлялся. Долго. Илья ждал.

— А мы, — сказал Горелов, отдышавшись, — мы принесли в это слияние свою физику. В которой энергия взрыва остаётся там, где взорвалось. В которой бомба убивает. — Он посмотрел на Илью. — Их физика никого не убила за четыре месяца. Наша — за один день — три города.

* * *

Тимур перезвонил вечером. Илья спросил его про радиус.

Тимур долго молчал в трубке.

— Скачок, — сказал он наконец. — Пятнадцатого. Плюс четыре километра. Сразу.

— Километра?

— Километра, Ланской. Радиуса. Шесть тысяч триста семьдесят один — и четыре сверху. Навигационные станции по всему миру разъехались друг от друга, как изюм в тесте. — Тимур помолчал. — И дальше — растёт. Не по сантиметрам. По сотням метров в день. Сейчас — плюс девять километров. И масса растёт быстрее, иначе сила тяжести упала бы, а она — растёт. Ланской, как ты узнал?

— Не я, — сказал Илья. — Горелов.

— Твой старик — колдун, — сказал Тимур.

— Нет. Физик.

Илья положил трубку. Посчитал. Радиус — плюс девять километров. Площадь поверхности Земли растёт пропорционально квадрату радиуса. Объём океанских впадин — примерно пропорционально… Он считал долго, на бумаге, как в студенчестве, — и в конце концов получил число.

Чтобы вместить тридцать миллионов кубических километров суши без подъёма воды, океан должен растечься по поверхности, которая больше прежней на два процента. А для этого радиус Земли должен вырасти примерно на семьдесят километров. На один процент.

Один процент. Горелов говорил двенадцатого апреля, на третьем этаже бетонного каркаса: «Процентов на несколько. Это много, Ланской. Это другой климат. Другая сила тяжести. Другие сутки».

Он посмотрел на кривую Тимура. На экспоненту.

При таком темпе — через десять дней.

Ровно тогда, когда материк выйдет на поверхность целиком.

Он положил карандаш. Посидел. Потом засмеялся. Тихо, нервно, в пустой комнате. Не над расчётом. Над тем, что не мог перестать удивляться.

«Геометрия не бывает такой аккуратной».

Нет. Бывает. Если её кто-то… Если она сама…

Он не знал, как закончить фразу. Ни физикой, ни поэзией.

* * *

Двадцать седьмого мая Олег Николаевич позвонил в шесть утра.

— Илья Сергеевич. Вы видели?

— Что?

— Включите что угодно. Любой канал.

Илья включил телевизор в Сониной комнате. Вера и Соня ещё спали. Наталья Сергеевна — тоже. Он убавил звук до шёпота.

На экране был лес.

Высокий, тёмный, густой. Деревья с веерообразными листьями. Тёмные ярусные конусы хвойных. Белые цветы на толстых чешуйчатых стволах. Лес стоял в воде. Прямо в море. Волны шли сквозь стволы, как сквозь дым. Над лесом кружили серые птицы.

Внизу экрана — бегущая строка: «ЭКСКЛЮЗИВ. ПЕРВЫЕ КАДРЫ. НОВЫЙ МАТЕРИК В ТИХОМ ОКЕАНЕ».

Камера качалась — снимали с борта судна, с рук, на телефон. Потом картинка сменилась. Берег. Песок. Шлюпка, ткнувшаяся носом в берег. И на песке — старик. Коричневый от солнца, сухой, жилистый, с белыми волосами. На коленях. С ладонями на песке. С опущенной головой. Рядом — священник, подняв руку открытой ладонью вперёд.

А за ними, на холме, среди прозрачного леса, — белые стены. Арка. Пар над крышей.

И дальше — ещё. И ещё. В правильном, ровном, сотовом порядке.

И над всем этим, на самом высоком холме, — башня. Белая, круглая, с открытым куполом. В щели — длинное, белое, направленное в небо.

Илья смотрел на экран и не дышал.

— Это прислали с острова Питкэрн, — сказал в трубке Олег Николаевич. — Вчера вечером. Новозеландскому каналу. Сорок жителей. Потомки мятежников с «Баунти». Они дошли туда первыми. На грузовом судне. Без разрешения. Без оружия. Четыре человека — старик, священник, парень и пасечник. — Он помолчал. — Илья Сергеевич. Через три часа это будут показывать в каждом доме на Земле. Через шесть — в каждом генштабе. Американцы знали с двадцатого — у них свои спутники. Китайцы знали раньше, ваш Лю Вэй — это только то, что утекло. Мы — с двадцать второго. Все молчали. Каждый думал, что успеет первым.

Он помолчал снова.

— А первыми успели сорок человек с острова, которого двести лет не было на картах.

Илья смотрел на экран. На старика на коленях. На священника с поднятой ладонью. На башню.

— Что теперь будет? — спросил он.

Олег Николаевич долго молчал.

— Сегодня в десять — Совет безопасности, — сказал он наконец. — Вас там ждут. Вы, Горелов, если он может ходить, Ветрова, Остроумова. Машина будет в девять. — Пауза. — Илья Сергеевич. Американский авианосец вышел из Сан-Диего вчера. Китайская эскадра — из Сямэня, позавчера. Наш отряд — из Владивостока, сегодня ночью. Это пока не объявлено. Но я думаю, вы должны знать.

Илья молчал.

— До точки Немо от Владивостока — двенадцать тысяч километров, — сказал Олег Николаевич. — Две недели хода. От Сан-Диего — восемь. От Сямэня — десять. — Он помолчал. — Через две недели вокруг этого леса будут стоять три флота, Илья Сергеевич. Три флота, у каждого из которых — ядерное оружие. И каждый будет считать, что материк — его.

Он отключился.

Илья стоял посреди Сониной комнаты с телефоном в руке. На экране, беззвучно, старик с Питкэрна стоял на коленях на тёплом песке нового материка. Над ним кружили серые птицы.

Вера проснулась. Села на кровати. Посмотрела на экран.

Долго молчала.

Потом сказала — тихо, сонно, почти без выражения, — как говорят то, что знают давно:

— Пап. Там тоже кто-то есть. В той арке. Он на них смотрит.

Илья пригляделся.

В арке белого дома на холме, за спиной священника, за спиной старика на коленях, — в глубине, в тени, — стояла тень. Высокая. Светлая. Неясная, как отражение в воде.

Она стояла неподвижно.

И смотрела на людей, которые пришли без оружия.

Глава 3. Ничья земля

Горелов поехал.

Ольга была против. Она стояла в арке Лосиного острова, в белом халате поверх свитера, — так она теперь ходила по дому каждое утро, обходя своих «пациентов», как она их называла, хотя никто из них не был болен, — и говорила ровным врачебным голосом, тем самым, которым двадцать пять лет говорила о самом страшном:

— Арсений Викторович, у вас в лёгких хрипы с обеих сторон. Температура тридцать семь и восемь. Сатурация девяносто один. Вам нужен рентген, анализы, антибиотики и постельный режим. А не Кремль.

— Ольга Андреевна, — сказал Горелов. Он стоял у машины — чёрной, большой, с водителем в штатском, присланной Олегом Николаевичем, — в мятом пиджаке, который Андрей одолжил ему для свадьбы и который был ему велик на два размера. — Двадцать лет назад меня выгнали из науки за статью, в которой я предсказал то, что сейчас происходит. Меня называли шарлатаном. Меня называли сумасшедшим. Мне не дали ни одного гранта, ни одной лаборатории, ни одной аудитории. Я двадцать лет жил на пенсию учителя физики в деревне под Калугой и считал на бумаге то, что мне не давали считать на компьютерах. — Он помолчал. Закашлялся. Отдышался. — А сегодня меня зовут туда. Сами. Чтобы спросить, что я думаю. — Он посмотрел на Ольгу. — Я поеду. А потом — хоть рентген, хоть антибиотики, хоть больница. Обещаю.

Ольга смотрела на него долго. Потом сняла с шеи свой фонендоскоп, сунула его в карман халата и полезла в машину.

— Тогда я с вами, — сказала она. — Как врач.

* * *

Зал был тот же, в котором Илья уже бывал, — длинный стол, двадцать кресел, портрет на стене, тяжёлые шторы. Только на этот раз людей было больше. Илья насчитал тридцать два. Генералы — пятеро, в форме, с одинаковыми тяжёлыми лицами. Адмирал — один, сухой, седой, с жёсткими глазами. Люди из министерств — иностранных дел, природных ресурсов, финансов. Двое молодых в хороших костюмах, с планшетами, — те самые, что были на комиссии двенадцатого. Академик Звягинцев в толстых очках. Ещё несколько учёных, которых Илья не знал.

Во главе стола — человек, которого Илья видел только по телевизору. Немолодой, грузный, с неподвижным лицом и внимательными, очень спокойными глазами. Секретарь. Он поздоровался со всеми коротко, кивком. С Гореловым — тоже кивком. Но чуть дольше.

— Начнём, — сказал он. — Времени мало. Геологи, прошу.

* * *

Геологов было двое. Пожилая женщина из Института геологии рудных месторождений — крепкая, коротко стриженная, в очках на цепочке — и молодой парень из какой-то космической компании, который отвечал за снимки.

— Мы получили изображения материка со спутников, — начала женщина. Голос у неё был прокуренный, низкий. — Не только наших. Европейских. Японских. Частично — американских, через третьи руки. Не спрашивайте как. — Она кивнула парню. — Покажи.

На большом экране появилась картинка. Тот же лес, что вчера показывали по телевизору, — только сверху. Тёмно-зелёный ковёр. Реки, вьющиеся между холмами. Белые точки городов — правильные, сотовые. И горы. На юге материка, у его широкого края, — горный хребет. Серый, острый, с белыми вершинами.

— Это — обычная фотография, — сказала женщина. — А теперь — то, что нас интересует.

Картинка сменилась. Тот же материк — но раскрашенный в невозможные цвета. Фиолетовый, оранжевый, ядовито-зелёный, малиновый. Пятнами. Полосами. Узорами.

— Гиперспектральная съёмка, — объяснила женщина. — Обычный фотоаппарат видит три цвета — красный, зелёный, синий. А гиперспектральная камера видит двести. Каждый камень, каждый минерал отражает свет по-своему. У каждого — свой спектр. Как отпечаток пальца. Как у звёзд, Илья Сергеевич, — она кивнула Ланскому, — только для камней. Мы этим пользуемся лет двадцать, чтобы искать месторождения. Летит спутник, снимает землю в двухстах цветах — и мы видим, где на поверхность выходит медь, где железо, где золото.

Она показала на экран лазерной указкой.

— Вот здесь — горы на юге. Вот этот фиолетовый — это ультраосновные породы. Дуниты, перидотиты. Вот этот оранжевый внутри — хромиты. А вокруг них — вот эта малиновая кайма… — Она помолчала. — Коллеги, это металлы платиновой группы. Платина. Палладий. Родий. Иридий. Осмий. На поверхности. Видные из космоса.

Кто-то из министерских присвистнул.

— Дальше, — сказала женщина. — Вот здесь, в центре материка, — кольцевые структуры. Видите? Как мишени. Это — карбонатиты. Древние вулканы особого типа. Именно в них сидят редкие земли. Неодим, диспрозий, тербий, европий. Всё, из чего делают магниты для двигателей, для ветряков, для ракет, для телефонов. Девяносто процентов мировой добычи сейчас — в Китае. — Она перевела указку. — А вот здесь, на востоке, — плоские белые пятна. Солончаки. Высохшие озёра. Литий. Вот здесь, на склонах, — красная полоса. Латериты. Никель и кобальт.

Она опустила указку.

— Я сорок лет ищу руду, — сказала она. — Я была в Норильске, на Кольском, в Якутии, в Африке, в Чили. Я никогда не видела ничего подобного. Понимаете, на Земле все месторождения, которые выходят на поверхность, давно найдены и выкопаны. Люди копают уже десять тысяч лет. Мы нашли всё, что лежало сверху. Сейчас мы копаем на глубине в километр, в два, в три — потому что сверху ничего не осталось. — Она посмотрела на экран. — А здесь — никто не копал. Никогда. Шестьдесят шесть миллионов лет. Всё лежит сверху. Как в первый день творения.

Тишина.