Осколки: Ошибка 404

Назад я пошел не проспектом, а коротким путем через дворы, о чем вскоре пожалел, поскольку знакомые тропы теперь перегораживали втиснутые между ветхими пятиэтажками новостройки, заборы автостоянок, парковочные ограждения и полосатые шлагбаумы. По мере приближения к дому Виталика во мне нарастала смутная тревога из-за мыслей о разномастных мошенницах и воровках, одну из которых я вполне мог оставить в квартире приятеля, уходя на прогулку. Голос рассудка пытался меня успокоить, приводя в качестве аргумента факт прекрасной информированности Анастасии о моей скромной персоне, однако он растерянно смолкал, когда вспоминалось сказанное про нее Витьком.

Обуреваемый смутными предчувствиями и нелепыми догадками, я перестал обращать внимание на окружающий городской пейзаж, ради которого решил прогуляться, и не заметил, как оказался у входной двери в жилище своего друга детства. Оставалось только открыть ее оставленным мне ключом.

— Нагулялся? Давай, проходи! Сейчас для согрева выпьем и хорошенько закусим! — крикнул Виталик с кухни, заметив меня в прихожей.

Раздеваясь и разуваясь возле вешалки, я обратил внимание на отсутствие женской одежды, после чего прошел в кухню, где увидел на столе сыр, колбасу, хлеб, какие-то консервы, а также бутылку хорошей водки. Очевидно, возвращающийся с работы хозяин в отличие от своего гостя не забыл заглянуть в магазин. Мне стало стыдно.

— Черт возьми, столько шлялся, а приперся с пустыми руками. Вот же идиот! — раздосадовано бросил я.

— Ерунда, завтра затаришься, — шутливо сказал стоявший у плиты Виталик, добавив: — Главное, посуду помыл.

Его последние слова заставили меня невольно замереть, поскольку перед тем, как мне пойти гулять, на кухне хозяйничала Настя, а я к грязным тарелкам с чашками даже не притронулся. По какой-то необъяснимой причине мне не хотелось первым заикаться о ней, поэтому я попытался сказать так, чтобы мой друг сам обо всем догадался:

— Не приписывай мне чужих заслуг. Разве от такого лентяя, как я, можно ожидать помощи в домашних делах?

В ответ Виталик лишь слегка ухмыльнулся, вероятно, восприняв мои слова за неудачную шутку, что только сбило меня с толку. Я не мог заставить себя напрямую поинтересоваться о его подруге, словно эта тема в доме моего приятеля была табуирована, а потому просто сидел на табурете, надеясь на внезапное появление Анастасии, с которым разрешатся все вопросы и загадки. Однако ничего подобного не произошло, зато вскоре на кухонном столе появилась глубокая тарелка с отварной картошкой, и после того, как Виталик посыпал ее зеленью, мы наконец выпили по рюмке.

В последние годы алкоголь перестал развязывать мне язык, как бывало прежде. Наверное, с возрастом пропала потребность изливать свое наболевшее на других, которые все равно тебя по-настоящему не поймут, поскольку живут в своей собственной реальности. А может во внешнем мире стали иссякать сколько-нибудь значимые поводы для содержательных разговоров, и потому молчаливое созерцание оказывалось предпочтительнее. Однако произошедшее в первый же день моего пребывания на малой родине озадачило меня настолько, что уже после второй рюмки я не смог удержать язык за зубами и сказал хозяину квартиры:

— Послушай, мы сегодня совершенно случайно пересеклись с Витьком Косым в кафешке на проспекте. Как водится, посидели, поболтали о жизни, вспомнили былое. А перед тем, как попрощаться, он кое-что рассказал о некой Анастасии. Вернее, о вас с ней…

— Косой сплетник, зачем его вообще слушать? — с ходу пошутил хмелеющий Виталик, но потом сделался серьезным и со вздохом продолжил: — Что тут говорить? Познакомились в прошлом январе, когда отмечали старый Новый год у общего знакомого. К февралю уже сошлись, но так и не съехались. Зато я часто бывал у нее, а она приезжала ко мне в свободные дни, обстирывала закоренелого холостяка, гладила, убиралась, готовила. Все было хорошо, даже слишком. Наверное, поэтому вскоре закончилось самым трагическим образом. В середине апреля мы оба заболели — высокая температура, сухой кашель, слабость, одышка… Поначалу думали, весенняя простуда, ОРВИ, но инфекция оказалась более коварной. В итоге Настю госпитализировали двадцатого числа с приступом удушья, а двадцать пятого она умерла в реанимации. Я же выкарабкался, оставаясь дома, но до конца июня просидел в самоизоляции.

После последнего произнесенного им слова, на кухне воцарилась гнетущая тишина, в которой мне отчетливо был слышен стук собственного сердца и учащенное дыхание Виталика. Я хотел поподробнее расспросить его о Насте, но не решался. Словно угадав мое сдерживаемое чувством такта любопытство, он взял в руки свой телефон, немного в нем порылся, после чего протянул мобилу мне.

— Вот, взгляни, если хочешь. Здесь мы вдвоем гуляем по зимнему парку.

Пока я рассматривал удивительно красивые для любительских фотографий изображения, меня так и подмывало сообщить Виталику, что запечатленная рядом с ним миловидная женщина сегодня пила чай за этим самым столом. Я все-таки смог промолчать, поскольку осознавал последствия подобного заявления, хотя невозможно передать, что творилось у меня внутри.

— Почему же ты ни разу не обмолвился о ней в нашей переписке? — спросил я, оторвавшись от экрана телефона.

— Боялся спугнуть удачу, до конца не веря своему счастью. Ты же знаешь, как мне не везло в отношениях. И вдруг сам собой, без усилий с моей стороны, завязывается роман с красивой женщиной, которая младше меня аж на два десятка лет! К тому же я постоянно сомневался в чувствах Насти, подозревая, что ее увлечение мной лишь способ убежать от скуки, — сказал Виталик, немного помолчал, а затем с улыбкой продолжил: — Представляешь, забавная штука! У Насти были ключи от моей квартиры, которые после ее смерти куда-то запропастились. Я уже подумывал менять замки, но все откладывал, поскольку ни наличку, ни драгоценности в доме не храню. А сегодня перед твоим приходом совершенно случайно обнаружил их в керамической вазе, которая так нравилась Насте. Как они там оказались — не могу понять, хоть убей!

Мне сложно было комментировать услышанное, но просто промолчать оказалось еще труднее, поэтому я, преодолев волнение, сказал:

— Определенно, она питала к тебе такое же сильное чувство, каковое ты сам испытывала к ней.

— Тебе-то откуда известно? — усмехнулся Виталик.

Я еле удержался, чтобы не ответить: «Из первых уст».

После затянувшегося до поздней ночи кухонного застолья с гостеприимным хозяином мне долго не удавалось уснуть. В памяти стихийно возникали эпизоды прошедшего дня, живые картины давно прожитого, образы знакомых и совершенно посторонних людей, обрывки когда-то слышанных фраз. Я безуспешно пытался их игнорировать, старался отвлечься при помощи известных мне уловок, делал глубокие медленные вдохи, но сумел успокоиться и задремать только после того, как принял решение следующим же днем покинуть город, населенный призраками прошлого и настоящего.

Интерлюдия 2: «Почтовые штемпели на белой коже»

Писатель резко закрывает крышку ноутбука. Экран гаснет, но в темноте комнаты перед его глазами все еще стоит лицо Насти — серые глаза, русые волосы, светлый кардиган.

Он чувствует себя Виталиком. Он чувствует себя тем самым девятиклассником в костюме мушкетера, который едва не попался банде с чулочно-носочной фабрики. Писатель трет лоб — гематома, полученная им (или его героем?) в заброшенном бараке, всё еще ноет. Или это был удар об асфальт у пешеходного перехода, когда мимо несся свадебный кортеж? Все аварии и падения из его текстов начинают сливаться в одну бесконечную черепно-мозговую травму.

В прихожей раздается шорох.

Писатель медленно встает. Его блеклые, акварельные ноги едва держат его. Он подходит к двери. Возле нее лежит конверт. Без марки, без обратного адреса. Обычный серый конверт, какие используют на Почте России.

Он вскрывает его дрожащими пальцами. Внутри — два ключа на старом латунном кольце. И записка, написанная аккуратным женским почерком: «Посуду я помыла. Чай был с божественным ароматом. Не задерживайся в прошлом, там слишком холодно. Н.»

Писатель смотрит на кухню. На столе действительно стоит чистая чашка, от которой еще пахнет чабрецом и морозным бергамотом. Но он живет один. К нему никто не приходил.

Мир трещит по швам. Реальность курьера, реальность алкоголика, реальность Насти и его собственная комната превращаются в слоеный пирог.

— Чтобы спастись, нужно удвоить ставку, — бормочет Писатель. — Если реальность кусает меня за пятки, я создам мир, где я буду абсолютным Богом. Шахиншахом. Пусть у меня будет океан, пустыня и четыре мудрых жены. Пусть этот мир защитит меня от писем из ниоткуда.

Он открывает текстовый редактор и начинает яростно набивать текст.

ГЛАВА 3

Шахиншаха Ильфара, правителя небольшого государства, прижатого знойной пустыней к бескрайнему океану, с некоторых пор преследовали навязчивые сновидения, в которых он обнаруживал себя несчастным голодранцем. Практически сразу после засыпания его охватывали тоска и безысходность загнанного жизненными неурядицами человека одного с ним возраста, живущего в огромном невообразимом городе, фантастический уклад жизни которого наяву сложно было описать и даже представить. Тот, кем он становился вовсе не испытывал мучительную жажду или голод, не изнывал от палящей жары, однако ему настолько опостылело однообразное и безрадостное прозябание среди высоченных строений и самодвижущихся повозок, что Ильфар всякий раз пробуждался в ледяном поту и долго потом приходил в себя. До появления этих ночных кошмаров ничего сравнимого по глубине страдания шахиншаху испытывать не доводилось. Жизнь его протекала относительно безмятежно, но в последние дни он все яснее отдавал себе отчет, насколько легко в подлунном мире потерять приумножающую несметное богатство власть и обречь себя на подобного рода пытку, только уже в бодрствующем состоянии. Хотя ситуация в государстве вот уже много лет в целом отличалась стабильностью, теперь у Ильфара стыла в жилах кровь при вестях о самых незначительных проявлениях недовольства среди его жителей. А когда неподалеку от восточных границ страны полыхнуло восстание религиозных фанатиков под зеленым знаменем Пророка, оторопевший властитель поначалу просто потерял дар речи и только когда немного оклемался, срываясь на истеричный крик повелел своим бесстрашным военачальникам-сардарам жестоко подавить бунты. Пошатнувшееся душевное равновесие монарха все-таки удалось поправить лучшим лекарям с их целебными снадобьями, однако смутная тревога рано или поздно оказаться в шкуре снившегося горемыки из-за превратностей судьбы острым шипом засела в его сердце.

Шахиншах взял за правило не покидать свой окруженный башнями дворец, состоявший из нескольких роскошных залов и подсобных строений, куда имел доступ ограниченный круг проверенных лиц. Чтобы поддерживать бодрость духа, Ильфар каждое утро начинал с дыхательных упражнений и омовения в ароматной воде, а весь оставшийся день посвящал совершенствованию своей игры на чанге, чтению стихотворных произведений, разбору и толкованию цитат Писания, вкушению изысканных яств и неспешным беседам с особо приближенными льстецами. Вечерами властитель находил утешение в своих четырех женах, предпочитая остальным юную Ясмину — свою последнюю страсть, которая была так же нежна и прекрасна, как другие, но в отличие от них еще и мудра не по годам. Припадая к ее медовым устам, он забывал обо всем на свете, а когда после долгих пылких объятий его мужская сила истощалась, шахиншах просил грациозную словно лань Ясмину остаться с ним на ложе, желая быть убаюканным чарующим голосом своей возлюбленной.

— Чувствую твою неспокойную душу, — сказала она в один из таких вечеров, пронзая Ильфара черными очами. — Поделись, мой господин, какая печаль в силах одолеть счастливейшего из рожденных, у которого есть все то, о чем другие даже не мечтают?

У опьяненного ее ласками властителя сам собой развязался язык, и шахиншах поведал Ясмине содержание своих сновидений, вылившихся в неотступный страх испытать темную сторону жизни.

— Знала б ты, сколько султанов, эмиров, падишахов и прочих полновластных правителей были низвергнуты по злому умыслу окружения и собственной беспечности! — восклицал он, вспоминая истории дворцовых переворотов. — Я перестал доверять самым верным людям и боюсь собственной тени!

Внимательно выслушав Ильфара, она задумчиво нахмурила изломанные смоляные брови и на мгновение застыла мраморным изваянием. В наступившей тишине жалобно поскрипывали резные ставни, потревоженные ветром с океана.

— В деревушке на краю пустыни, где я родилась, давным-давно поселился загадочный старик Керуш. До сих пор никто не знает, откуда он пришел и сколько ему лет, но местные старожилы утверждают, что его внешность не изменяется со временем. Спокойный нрав и добродушие старика постепенно расположили к нему односельчан, которые все как один признали в нем мудреца и даже кудесника, чьи советы много раз помогали им в трудной ситуации, — сказала Ясмина так, будто раскрывала самую сокровенную тайну. — Попробуй, не таясь, поговорить с ним о своих терзаниях, может быть Керуш поможет и тебе. Только прошу, не причиняй ему зла, даже если он окажется бессилен даровать избавление.

Поначалу шахиншах отнесся к словам младшей жены с изрядной долей скептицизма, так как был премного наслышан о морочащих голову безграмотным простолюдинам шарлатанах. Однако из-за сильных чувств к Ясмине ее предложение никак не выходило из головы властителя, и в конце концов он приказал доставить деревенского старца во дворец в качестве своего личного гостя.

Керуш с первого взгляда произвел на Ильфара приятное впечатление. Седая приглаженная шевелюра вкупе с аккуратно подстриженной бородой обрамляли сияющим нимбом его испещренное морщинами загорелое лицо, которое несмотря на пристальный взор самого шахиншаха излучало вселенское спокойствие. Задав своему гостю несколько дежурных вопросов о самочувствии после долгой дороги и жизни в целом, властитель как бы между прочим предупредил его о казни, если содержание их последующей беседы станет кому-либо известно, не забыв уточнить, что голов в этом случае также лишаться все имевшие несчастье развесить уши. Сохраняя завидную невозмутимость, старик понимающе кивнул и заверил Ильфара в своем умении хранить тайны, после чего без лишних предисловий шахиншах рассказал о своих ночных кошмарах, проникающих ядом тревоги в часы бодрствования. Выслушав с внимательным почтением властителя, гость неожиданно заявил:

— Просто дайте понять снящемуся вам господину, что он иллюзорен, следовательно вся его трагедия нереальна. Приободрите его. Когда же он осознает свою призрачную природу и почувствует ни с чем не сравнимое облегчение, напряжение спадет и с вас.

С минуту шахиншах молчал, переваривая слова Керуша, а затем вполне резонно заметил:

— Твой совет бесполезен, ибо в сновидении я всецело нахожусь в шкуре того несчастного, а себя настоящего считаю лишь сладкой грезой, поэтому убедить его ни в чем не могу.

— Ах да, точно! Как я мог упустить столь важный момент! Вы уж простите меня, старика, — раздосадовано покачал головой Керуш. — Раз такое дело, то спокойно отходите ко сну сегодня вечером и помните — все было, есть и будет хорошо, а во всем мироздании вряд ли найдется то, что способно причинить вам вред. В конце концов тревога и страх развеются, как ночные миражи с восходом солнца.

Ильфар не понял, к чему клонит его гость, отчего мысли в голове начали путаться. Однако слова старика, произнесенные с уверенным спокойствием и его невозмутимый вид, вызывали неподвластное рассудку доверие. Немного поколебавшись, шахиншах решил послушаться Керуша и провел остаток дня за музицированием, а когда опустившаяся ночь окутала здания дворца темным покрывалом, властитель, как обычно, раскинулся на своем широком ложе и вскоре стал проваливаться в сон, повторяя про себя словно мантру: «Все было, есть и будет хорошо…».

«…Все было, есть и будет хорошо; все было, есть и будет хорошо» — крутилась в голове просыпающегося Федора фраза из ушедшего обратно в глубины подсознание сновидения. Сквозь закрытые веки проникал утренний свет, с улицы доносилось урчание заведенных автомобилей, мочевой пузырь требовал опорожнения. Новый день начинался до омерзения типично, в точности так же, как сонм предыдущих. С какого-то момента — с какого точно он уже не помнил, из его жизни ушла радость простого общения с себе подобными и удовольствие от мелочей вроде звучащего в наушниках музыкального трека, расслабляющего теплого душа или глотка холодного пива жарким днем. Вставать с кровати, умываться, чистить зубы, вливать в себя залитый кипятком растворимый кофе и плестись к припаркованному во дворе старенькому «Логану» было невмоготу. Все сколько-нибудь весомые причины думать, двигаться, дышать остались в той дивной поре, когда он заканчивал вуз, имел много друзей, любимую девушку и, как подобается без пяти минут дипломированному экономисту, уже распланированное светлое будущее. Однако массовая драка у популярного в городе клуба злосчастным холодным вечером пятницы, закончившаяся убийством одного из ее зачинателей, вмиг перечеркнула радужные перспективы, придававшие сокровенный смысл существованию и заряжавшие драйвом на каждый новый день. Каким образом в руках у Федора оказалась непонятно чья бейсбольная бита и наносил ли он ей удары вообще, молодой человек не помнил, оглушенный танцевальной музыкой и алкогольными коктейлями. Однако именно его признали виновником смерти человека и, несмотря на усердие нанятого адвоката и положительные характеристики, приговорили к пяти с половиной годам колонии строгого режима. Из-за сложного характера и общей подавленности, обернувшейся затяжной депрессией, с лагерными активистами у Феди сложились напряженные отношения, поэтому досрочное освобождение ему не светило. Отбыв весь срок от звонка до звонка и освободившись двадцатисемилетним молодым человеком, он не стал наводить справки о возможности продолжить обучение, как и искать встречи со своей бывшей подругой, не говоря о позабывших его сразу же после ареста друзьях. Вместо этого Федор реанимировал свой старенький автомобиль, безропотно дожидавшийся хозяина в склепе гаража пять с половиной лет, и попытался устроиться таксистом в одну из многочисленных фирм. Однако судимого водителя брать всюду отказывались, ссылаясь на новое законодательство либо вовсе без всяких объяснений. Когда же он отчаялся стать извозчиком и уже собрался облачиться в робу разнорабочего, на городском портале ему попалось объявление о вакансии курьера с личным автомобилем, а пару дней спустя, не ожидавший такого везения Федя, стал колесить между разбросанными по всему городу офисами и конторами различных организаций, перевозя документы, письма и посылки. Но несмотря на удачу с трудоустройством, случившийся несколько лет назад душевный надлом, делал окружающий мир серым, холодным и враждебным, отбывать пожизненное заключение в котором приходилось без всякого на то судебного вердикта и понимания своей вины. Колеся по рекам дорог мимо снующих тут и там обитателей когда-то милого сердцу города, он с горечью думал, насколько легко слепому случаю искалечить их относительное благополучие, лишить здоровья, свободы, сделать презренными изгоями, заставить воспринимать доселе пугающую смерть как долгожданную избавительницу. Оглядываясь назад, Федор поражался своей наивной до глупости вере в устойчивость подпорок вроде образования, круга общения, финансового положения, внешности и здоровья, поддерживающих нарисованный воображением собственный образ. Теперь увечные и слабоумные с рождения, изначально лишенные того, в чем он когда-то видел смысл жизни, все чаще казались ему в более выигрышном положении, так как по крайней мере не имели возможности очароваться тем, что так легко потерять.

Подобные воззрения вкупе с мрачным настроем сделали его замкнутым и мнительным, склонным предвосхищать трагическую развязку там, где с виду все было хорошо и прекрасно. Единственной отдушиной, разбавляющей теплыми тонами внутренний сумрак, еще во время заключения стали яркие ночные сновидения, где Федор ощущал себя полновластным правителем затерянной в прошлом азиатской монархии. По-видимому, немалую роль сыграл тот факт, что с раннего детства его завораживали пропитанные неповторимым восточным колоритом сказки о мудрых султанах, простодушных халифах, жестоких ханах, лукавых падишахах, почерпнутые из красочно иллюстрированных книжек, популярных мультфильмов и кинокартин. Будучи на зоне, Федор приноровился коротать однообразные дни за подробным мысленным воспроизведением и тщательным обдумыванием своих монарших впечатлений и поступков во время сна, рассматривая их под разными углами в полете фантазии. Как-то за ужином, собирая ложкой размазанную по алюминиевой тарелке переваренную кашу, он решил конкретизировать свой титул и имя, вылетавшие из головы сразу же после подъема. Воскресив в памяти коллаж из детских сказок, заключенный Федор Крапивин назвался шахиншахом Ильфаром. К его удивлению, древнеперсидское имя и титул властителя, несколько раз повторенные перед отбоем, прочно прижились в последующем сновидении.

Крутя баранку на воле, новоиспеченный автокурьер по заведенной в колонии традиции то и дело мысленно воссоздавал события прошедшей ночи, сбегая из ненавистной реальности в роскошные залы своего дворцового комплекса, где решал государственные вопросы, проникался искусством и наслаждался обществом четырех жен. Со временем он наткнулся в интернете на диковинное слово «эскапизм», точнее всего характеризующее его каждодневные побеги и обозначавшее уход из постылой действительности в сконструированную силой воображения иллюзию. Вот только Федор специально не создавал свои яркие сновидения, которые, как он считал, являлись манифестацией скрытых желаний, реализовавшихся в его второй сущности. Но как Федя ни старался свести до минимума свое соприкосновение с реальностью, она продолжала отравлять ему жизнь.

По окончании второй рабочей недели ему захотелось посидеть в баре, выпить и расслабиться, нарушив тем самым длившийся более пяти с половиной лет сухой закон. Выбор пал на расположенное напротив дома питейное заведение под вывеской «Мейстер», которое до его ареста вряд ли существовало даже в проекте. Расположившись за пустующим столиком у самого входа, он опрокинул одну за другой две стопки водки и, потягивая из высокого бокала темное пиво, уткнулся в недавно купленный китайский смартфон. Тем временем празднующих долгожданный пятничный вечер в небольшом помещении бара становилось все больше, и вскоре у Федора появился сосед — крупногабаритный тип средних лет с собранными в конский хвост волосами и чуть тронутой сединой короткой бородой.

— Можно здесь приземлиться? — спросил он, усаживаясь напротив.

— Конечно, — буркнул Федя, не отрываясь от смартфона.

Пока амбал заказывал себе большую кружку светлого пива с солеными фисташками, Федор своим обостренным чутьем уловил в его голосе и выражении лица уже позабытое человеческое добродушие. Взыгравший в крови после долгого воздержания алкоголь будто растопил сковавший сердце лед, отчего когда-то свалившегося со студенческой скамьи прямо на нары Крапивина подмывало раскрыть душу, исповедоваться, поплакаться в жилетку. И такая возможность вскоре появилась.

— Наконец-то до пивка дорвался! — радостно сообщил бугай, промокнув губы салфеткой после жадного глотка. — Представляете, целый месяц без любимого напитка! Совсем закружился, то одно, то другое! — покачал головой он.

— Представляю, — внутренне закипая, отозвался Федя. — Первые месяцы самые тяжелые. Если их выдержишь, то и в оставшиеся годы перенесешь все лишения! Никуда не денешься!

Почувствовав горький сарказм в словах сидящего напротив молодого человека, добродушный амбал в предельно тактичных выражениях попытался выяснить причину такого тона. Только и ждавшего подобной реакции захмелевшего Федора тут же прорвало, и он вывалил на голову соседа по столику краткое содержание обрушившихся на него мытарств, мельком упомянув о своих фантастических сновидениях.

— Теперь мне всюду одиноко, хоть и общаться по необходимости приходится с разными людьми. Лишь уверенность в том, что после засыпания я вернусь туда, где чувствую себя на своем подлинном месте, смягчает душу и не дает скатиться в мизантропию, — завершил он, подзывая рукой официанта.

— Да, пришлось хлебнуть тебе лиха… — перешел на «ты» бугай, которого, как выяснилось, звали Глеб. — Но с другой стороны таких счастливчиков надо еще поискать. Да, да, я не оговорился. Сам посуди: ты проживаешь сразу две интереснейшие, насыщенные жизни, в отличие от тех, чьи сновидения отрывочные, спорадические, без последовательно развивающейся от ночи к ночи сюжетной линии. Познавать себя и мир на контрасте, с разных колоколен, несомненно, особая привилегия избранных. Люди готовы платить миллионы, отдать последнее, лишь бы протянуть еще годик-другой, а тебе посчастливилось проживать две параллельные жизни и на законных основаниях иметь четырех жен. Аж зависть берет! — он весело подмигнул, припадая к своей литровой кружке.