Осколки: Ошибка 404

— У тебя крыша поехала! Такие понты плохо кончатся, причем для нас обоих! — высказывал я ему. — Да и ради чего весь этот цирк? Телки твои все равно потом узнают, что ты простой сторож.

— Разве я собираюсь на них жениться? Главное, зажигать сегодня, а потом будет потом. — философски отвечал он. — И не дрейф. Если даже спалюсь, то в свою смену, а значит, ты по-любому не при делах.

Несмотря на подобные легкие пикировки со сменщиком, мы с Лидой стали частенько заезжать в магазин теми ночами, когда он, если можно так выразиться, работал. От нас лишь требовалось прикинуться старыми друзьями Игорька и не срывать с него маску засидевшегося на своей работе хозяина, которую он напяливал на себя ради неизменно обнаруживающейся в магазине прелестницы. Добросовестно выполняя эти условия, мы отдыхали от разъездов по городу в подсобке торговой точки, где имелись кассетный магнитофон, электрическая плита, стол, стулья и даже старый диван. Знакомые мелодии попсовых треков вкупе с пропущенными рюмашками быстро сплачивали нас в тесную компанию из четырех человек, где самые тупые шутки с анекдотами вызывали дружный гогот, и каждый стремился вставить свои пять копеек в словесный сумбур застольного разговора. Особенно меня забавляло, как «совладелец магазина» на глазах очередной своей пассии периодически бегал к решетчатой двери, чтобы продать бутылку «паленки» из стоявшего на полу ящика.

Во время одной такой ночной посиделки Игорек, улучив момент, шепотом попросил нас двоих ненадолго удалиться из подсобки с диваном, на котором он намеревался поближе узнать свою новую подругу Кристину — крашеную блондинку с аппетитными формами и обиженным выражением круглой мордашки. Снова ехать кататься по городу желание отсутствовало, а переступить порог открытого при помощи отмычки директорского кабинета лично я наотрез отказался, поэтому пришлось нам с Лидой волей-неволей переместиться в кромешную тьму прямоугольного торгового зала, чьи деревянные прилавки и зеркальные витрины заполнял обычный набор «комков» девяностых из импортных шоколадных батончиков, сигарет, консервов, ликеров, лимонадов, жвачек, быстрорастворимых напитков, презервативов и видеокассет. Рыжий огонек зажигалки позволил нам пройти к дальнему углу, где мы расположились на предусмотрительно взятых с собой стульях. Слегка разбавленный льющимся из зарешеченного окна лунным светом безмолвный мрак большого помещения навевал оставшееся в детстве ощущение таинственной сказки. Однако стихийно возникшее в нас немое благоговение вскоре нарушилось доносящимися из подсобки звуками возни, которые постепенно сменились мерным поскрипыванием старого дивана. После вызванного им минутного смущения, я вдруг сам воспылал животной страстью к сидящей рядом Лиде. Причем плохо подходящее для интимной близости место, как уже случалось ранее, лишь сильнее заводило меня, будоража извращенное воображение откровенными сценами нашего спонтанного соития посреди торгового зала коммерческого магазина, где с утра до вечера не переводились потенциальные покупатели и просто любопытствующие ротозеи. Пытавшаяся вырваться из объятий своего внезапно рехнувшегося бойфренда Лида ко всему прочему пробудила во мне азарт хищника, но я, преодолев энергичное сопротивление, в итоге заставил ее наклониться к одному из прилавков, а сам пристроился сзади. Когда короткая джинсовая юбка была задрана к талии, а узкие черные трусики спущены до колен, мне оставалось лишь расстегнуть оттопырившуюся ширинку своих модных брюк бананов, однако последующий естественный ход вещей прервал вдруг возникший в подсобке оглушительный гомон на фоне беспорядочного топота ног и звука падающей на пол посуды. Повинуясь чувству самосохранения, вмиг перебившему другой основной инстинкт, я разом протрезвел, весь собрался и, вопреки стеснению в промежности, тотчас бросился на доносящийся в торговый зал шум, оставив ничего не понимающую Лиду стоять в интересной позе с белеющими во тьме ягодицами. Электрический свет подсобки на секунду ослепил мои успевшие адаптироваться к темноте зала глаза, после чего я увидел рукопашную схватку на усеянном слетевшей с опрокинутого стола посудой вперемешку с закуской полу, где двое неизвестных типов пытались одолеть облаченного в семейные трусы Игорька. Прижав ладони к щекам, абсолютно голая и оттого особенно соблазнительная Кристина стояла в углу с испуганным видом, даже не пытаясь прикрыться вследствие моего появления. Мгновенно бросившись на помощь своему сменщику, я определенно ошеломил внезапно потерявших численное преимущество неизвестных, схватка с которыми продолжалась всего несколько секунд, после чего они оба как по команде вскочили на ноги и выбежали в распахнутую решетчатую дверь. Бессознательный импульс толкнул меня вслед за ними на крыльцо, но благодаря противодействию рассудка он быстро угас, и я лишь успел заметить три мелькнувших за угол дома силуэта, после чего спешно вернулся в магазин.

— Что это было!? — вырвалось у меня, когда Игорек защелкнул навесной замок решетчатой двери.

В ответ он с протяжным вздохом досадливо махнул рукой, будто в результате драки испытал глубочайшее разочарование всей своей жизни, отчего неясность ситуации только сгустилась. Тем временем в подсобке появилась растерянная Лида, видимо, озадаченная тем, что так брутально подготовивший ее к жесткому соитию насильник вдруг бросил уже смирившуюся со своей участью жертву. Испуганная же Кристина продолжала стоять в углу обнаженной скульптурой, только теперь одна ее рука прикрывала низ живота, а другая — пышный бюст, насколько это было возможно. Вскоре мой сменщик натянул штаны, затем неторопливо, словно малого ребенка, самолично одел свою пассию в ее разбросанные по подсобке предметы одежды, после чего мы навели вокруг себя относительный порядок и вновь все четверо оказались за столом.

— Вот и верь теперь людям, — мрачно вымолвил Игорек, морщась от выпитой рюмки.

— Хорош темнить! Объясни нормально, в чем дело! — вскипел я. — Зачем ты открыл этим отморозкам вопреки заведенному правилу? Они разве твои кенты?

По его косым взглядам на девушек было видно, насколько ему не хотелось откровенничать в их присутствии, но алкоголь вкупе с нашим общим напором все-таки развязали язык моему сменщику. Как выяснилось, всему виной оказалась кобелирующая натура Игорька, который не смог устоять перед искушением устроить «тройничок», обещанный одной из его многочисленных подружек по имени Настя. Когда мы с Лидой только-только привыкали к темноте торгового зала, эта девица заявилась в магазин, пребывая в полной уверенности, что «совладелец» торговой точки будет рад принять ее у себя в кабинете. Однако мой сменщик уже находился в весьма приятном обществе, о чем напрямую сообщил Насте через решетчатую дверь. На удивление Игорька девица проявила поразительную настойчивость вместе с чудесами обольщения и в конце концов уговорила моего сменщика впустить ее под соблазнительные обещания сделать наступившую ночь поистине незабываемой.

— Я реально полагал, что нам втроем даже лучше будет, — ничтоже сумняшеся повторял Игорек, глядя на побагровевшую Кристину, чьи и без того большие глаза округлились до предела.

Однако стоило ему только снять навесной замок, как в подсобку ворвались двое парней, которые повалили «совладельца» торговой точки на пол с требованием отдать им всю имеющуюся в сейфе наличность.

— Ну как, поигрался в хозяина? — дослушав Игорька, сказал я. — Слава Богу, твою Настеньку вроде приманки использовали явные лохи. А вот если бы она навела настоящих отморозков, то наверняка завалили бы нас всех здесь ради пустого сейфа и твоих дешевых понтов.

Мои слова вовсе не были преувеличением, поскольку в ту пору бесконечных бандитских войн чрезмерная жестокость при совершении преступлений стала этаким фирменным проявлением «крутизны», что неизбежно распространялось далеко за границы криминального мира. Однако к серьезному занятию коммерцией, а тем более рэкетом, я склонности не питал, поэтому опасность для меня исходила прежде всего от пьяного вождения и спиртного в целом, поскольку в девяностые годы прошлого века даже приличные магазины не брезговали торговать контрафактным алкоголем неизвестного производства, чье употребление напоминало игру в русскую рулетку, неся серьезные риски как для здоровья, так и самой жизни. Доиграться мне пришлось несколько позже, уже накануне миллениума. Точнее, даже не самому мне, но от этого факта делалось только хуже, особенно поначалу.

Тогда, в тысяча девятьсот девяносто девятом году, всерьез и надолго поссорившись с Лидой, я по мере возможности заполнял образовавшуюся пустоту случайными связями — суррогатом подлинных отношений двух тонко чувствующих друг друга сердец. Как следствие, спонтанно завязывающиеся знакомства не имели уже привычной для меня глубины чувств, а потому все сводилось к примитивной развлекухе, обязательной выпивке и сексу, насколько, конечно, он был возможен с моей стороны после лошадиных доз горячительного. Подобным образом я проводил время, сойдясь с жизнерадостной Светланой — рано овдовевшей женщиной порядком старше себя, также начавшей с определенных пор крепко поддавать и всегда готовой принять шумную компанию в собственной квартире. После одной из таких гулянок, когда пепельница переполнилась окурками, все бутылки оказались опорожнены, доверительные разговоры исчерпаны, взаимные претензии многократно озвучены и пьяные гости наконец убрались восвояси на своих неверных ногах, мы вырубили уставший крутить одну и ту же кассету с популярными хитами магнитофон и потом долго кувыркались в ее теплой постели. Тогда, как сейчас помню, Света исходила какой-то особенной, ненасытной страстью, будто торопилась напоследок в полной мере ощутить себя живой через пылкую лихорадку соития. Основательно меня измучив, она первым делом пошла в ванную, а вернувшись, достала припрятанную в серванте бутылку с наполовину отклеившейся этикеткой.

— Садись к столу, — коротко бросила Света, разливая по рюмкам.

— Нету сил подняться, — оставаясь в горизонтальном положении, шутливо вымолвил я и сквозь зевоту лениво поинтересовался: — Сколько же у тебя дома заначек?

Вместо ответа она молча поднесла к кровати маринованный корнишон на блюдечке и наполненную до краев рюмку, которую мне оставалось привычно влить в себя. Хрустящий маринад с трудом перебил тошнотворный вкус на редкость вонючего пойла, после чего под воздействием очередного глотка спиртного я стал проваливаться в тяжелый сон. Видимо, не желая мне мешать, Светлана пошла в другую комнату, где имела обыкновение часами болтать с подругами по находящемуся там стационарному телефонному аппарату из ярко красного пластика. Уже глубоко за полночь она легла рядом, прижавшись ко мне всем телом и обняв одной рукой, что на пару минут прервало мое тяжелое забытье. Остаток той ночи я провел в плену страшных сновидений о похоронах, гробах и кладбищах, где мистическим образом довлело трагическое предчувствие беды, каковое редко переживается наяву. Когда первые рассветные лучи слегка рассеяли мрак комнаты, я вдруг резко проснулся от будто ударившей по ушам оглушающей тишины, сразу ощутив неестественно холодную тяжесть лежащей на моей груди руки. От страшной догадки я мгновенно сел на кровати и машинально положил на спину прижавшееся ко мне тело. Оно оказалось холодным, бездыханным и уже начало коченеть, отчего его согнутые в локтях руки, а также скрещенные чуть поджатые ноги не изменили своего положения, что пугающе напоминало виниловую куклу в человеческий рост. Веки Светланы были опущены, а застывший между зубами бурый кончик языка и пенообразная слюна вокруг губ и на подбородке до неузнаваемости обезобразили посеревшее лицо, к которому я с наслаждением прижимался во время нашей близости накануне вечером. Осознание случившегося несчастья заставило меня как в тумане слезть с кровати, после чего вызвать скорую из другой комнаты, по ходу дела быстро одеваясь и приводя себя в порядок, насколько это было возможно в моем состоянии шока и жуткого похмелья одновременно. Приехавшая вскоре бригада медиков констатировала смерть Светы, причем врач, только взглянув на тело в кровати, заявил:

— Здесь нужны не мы, а милиция.

Участковый Рамиль Асхатович — грузный наодеколоненный мужчина с пышными усами, широкими скулами и сверлящим взглядом появился примерно полчаса спустя.

— Может, ты просто не помнишь, как задушил свою сожительницу по пьяни? — осмотревшись, устало заявил он и тихо добавил: — Не нравятся мне пятнышки на ее шее.

Я, конечно, понимал, что это часто практикуемое ментами психологическое давление, но все равно не мог ручаться за себя на все сто процентов, поскольку много раз становился свидетелем дичайших поступков нетрезвых людей, о которых они, протрезвев, напрочь забывали. На столе средь тарелок, рюмок, блюдечек и стаканов возвышалась полупустая бутылка с наполовину отклеившейся этикеткой, и уже тогда мне подумалось: беда прошла бы мимо, не достань ее Света накануне вечером из серванта, когда мы и без того были буквально проспиртованны после пьяного застолья. Последующие вскрытие и экспертиза подтвердили эту мою догадку, показав, что причиной смерти женщины явилось алкогольное отравление. Выяснилась и еще одна деталь — Светлана умерла задолго до утра, а значит она уже бездыханная продолжала лежать в обнимку со мной не менее четырех часов.

Но все это случилось много позже того памятного лета девяносто четвертого, когда алкоголь казался лишь удачно подобранной специей, усиливающей вкус жизненного драйва, несмотря на постоянно связанные с ним проблемы самого разного калибра.

Одной из таких явилось мое давно назревшее столкновение со стражами правопорядка ввиду нетрезвого вождения автомобиля. Как-то душным июльским вечером Лида уговорила меня покатать вместе с нами ее изнывающую от томительной скуки подругу Вику, которая в свою очередь своевольно прихватила с собой младшую сестру Наташу примерно шестнадцати лет от роду. Отказывать девушкам я тогда не умел, да и, признаться, не особо хотел под эйфорией от винных паров, а потому послушной «шестерке» пришлось умчать нашу веселую компашку в лабиринт темных улиц навстречу приключениям. Перекрикивая зажигательные треки из нового альбома Сектора Газа, мы мололи всякий вздор, то и дело пуская по кругу купленную Викой по дороге бутылку вермута, чей сладковато-горький пряный вкус перебивался смешавшимися на горлышке помадами, что добавляло мне скрытого удовольствия быть в окружении порядком раскрепощенных прелестниц. Около часа спустя казавшаяся самой трезвой из нас Наташа, видимо, здорово заведясь от дорожного драйва, вдруг приподнялась с заднего сиденья и, подавшись вперед, сначала поигралась с кнопками магнитолы, после чего положила протянутые руки на руль, как бы в шутку помогая мне вести машину. Потерпев ради приличия пару минут опасное баловство малолетней проказницы, я, взглянув на ее сияющую от куража мордашку в зеркале заднего вида, локтем правой руки с силой попытался оттолкнуть от себя обнаглевшую пассажирку, ощутив при этом большую упругую грудь.

— Хорош, сядь на место! — вырвалось у меня с неподдельным раздражением.

— Да ладно тебе, я тоже хочу порулить! — огрызнулась она, не собираясь убирать свои наманикюренные грабли с рулевого колеса.

Под общий хохот в салоне между нами началось нечто вроде легкой потасовки, и когда я уже собирался остановиться, по встречной полосе проехала милицейская легковушка, которая сразу же развернулась и с оглушающим воем сирены обогнала нас. «Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал», — останавливаясь, вспомнил я известную фразу, а вслух сказал:

— Все, допрыгались.

Впереди на обочине в свете фар, блестя кокардой фуражки, уже стояла грозная фигура стража порядка с черно-белым жезлом в вытянутой руке. Мне оставалось только вынуть из кармашка солнцезащитного козырька техпаспорт вместе с водительским удостоверением и обреченно выбраться из разом притихшего салона автомобиля.

— Вы что-нибудь сегодня принимали? — поинтересовался не соизволивший представиться по форме молодой сержант ППС, внимательно изучая выпученными глазами то мои документы, то меня самого.

— Нет, — стараясь не дышать в сторону милиционера, машинально соврал я в иллюзорной надежде выйти сухим из воды.

— Пройдемте в машину, — наконец предложил он.

— Зачем? — успел спросить я, но затем послушно последовал вслед за тем, у кого находились мои документы в видавшую виды «пятерку» с синей полосой по бортам и проблесковыми маячками на крыше.

В машине ППС на водительском месте находился еще один сотрудник не старше тридцати лет, который постоянно молчал, лишь изредка бросая взгляд через салонное зеркало на задние сиденья, где мы расположились. Сержант сразу заговорил развязано, чуть ли не по фене, резко перейдя на «ты»:

— Я же вижу, что ты бухой. От тебя за километр фонит. Мы ведь думали, у тебя руль на ходу вырывают, а ты со своими телками резвишься. Сейчас их высаживаем, потом гоним машину на штрафстоянку…

— Не может от меня пахнуть! — зачем-то стал отпираться я.

Вместо ответа сержант достал из кармана чехла переднего сиденья черный пенал со стеклянными запаянными трубками контроля трезвости, обломал концы одной из них о специальную металлическую пластину, и, поднеся ее к моему рту, коротко скомандовал:

— Дуй!

В те постсоветские времена еще не привыкли особенно печься о своих правах, к тому же я сам отрезал пути к отступлению, начав строить из себя завзятого трезвенника, вследствие чего с показным усердием сделал так, как было сказано. Само собой разумеется, оранжевый тампон в трубке тут же поменял цвет на зеленый, что свидетельствовало исключительно против меня.

— Мужики, давайте договоримся… Не могу терять права… Без тачки, как без рук, — залепетал я в возникшей внутри ментовской «пятерки» тишине.

Сослуживцы упорно молчали, замерев на своих местах с каменными лицами, будто их поставили на паузу волшебным пультом.

— Двадцать пять тысяч есть на кармане! — вырвалось у меня уже без обиняков из-за ощущения собственного бессилия.

— Нужно вдвое больше, — спокойно промолвил сержант, нарушив, наконец, гнетущую тишину и еще более удручающую неопределенность.