Осколки: Ошибка 404

С тех пор минуло десять лет, в течении которых у меня не случилось ни одного запоя, хотя алкоголь продолжает присутствовать в моей жизни. Обычно, по мере удаления каких-либо событий во времени все более проясняется их общая картина, расставляются акценты, даются итоговые оценки. Однако я до сих пор не могу сделать однозначных выводов по поводу случившегося, но если проклятие все же работало, то сама жизнь мне аж целых два раза подсказывала, как его снять. Бомж Николай говорил дело. Оставалось только понять, что согласно отпечатанным в совести духовным законам, помощь другому живому существу есть помощь прежде всего самому себе. И если бы на кладбище под тяжелыми хлопьями мокрого снега голос совести заглушили иные чувства и устремления, то точная дата моей смерти вскоре несомненно бы появилась, причем не обязательно на памятнике из серого гранита. К счастью, для меня тогда все сложилось наилучшим образом, поэтому я до сих пор имею возможность ходить по земле, читать книги, ощущать вкус хлеба, наслаждаться звуками музыки и гладить живущую со мной в квартире десятилетнюю кошку Айшу по густой блестящей шерсти черепахового окраса.

Интерлюдия 1: «Вкус ржавчины и медно-золотые глаза»

Ноутбук нагрелся так, что от дешевого пластика запахло паленым. Писатель откидывается на спинку стула, который жалобно пищит в тишине комнаты. На часах 05:40 утра.

Он смотрит на свои пальцы — судорога похмельного синдрома, описанная в рассказе с такой пугающей точностью, вдруг отдается в его собственном теле. Он не пил уже несколько месяцев (нет денег, да и страшно), но во рту явственный вкус ржавой трубы «шестерки» из кооперативных гаражей.

— Помощь другому — это помощь себе, — шепчет он сиплым голосом бомжа Николая.

Писатель встает, подходит к окну. С седьмого этажа ночной город кажется огромной печатной платой, где автомобили мигают фарами, как диоды. Вдруг на подоконнике с той стороны окна — на узком жестяном отливе — раздается тихий скрежет лап. Писатель замирает. Там, за стеклом, на пронизывающем ноябрьском ветру сидит котенок. Черепахового окраса, с медно-золотыми глазками. Он беззвучно открывает рот, прося впустить его.

Писатель зажмуривается. «Этого не может быть. Седьмой этаж. Я просто перенес деталь из текста в окно. Это абстинентный психоз, которого у меня быть не должно, я же трезв». Он открывает глаза — подоконник пуст. Только капли талого снега лежат на жести, напоминая розовые капли из пасти кошки, перееханной на зебре.

Ему нужно заработать немного денег. Днем предстоит расшифровка старых аудиозаписей для какого-то архивного проекта — нудная работа за гроши. Но именно звуки чужих голосов в наушниках вернут ему ощущение того, что мир вокруг состоит из звуков, а не из его липких фантазий.

Он снова садится за стол. Сюжет второго рассказа уже зреет в его голове, как нарыв. Это будет попытка сбежать в город детства, где все было удивительным.

ГЛАВА 2

В город своего детства я приехал без сколько-нибудь веской причины, если не брать в расчет его растущее изо дня в день неизъяснимое притяжение, выливающееся неотступными воспоминаниями и ночными сновидениями. Давным-давно случившиеся здесь эпизоды из собственного бытия всплывали в сознании с поразительной ясностью, словно пузыри с темного илистого дна на зеркальную поверхность безмятежного лесного озера, заставляя меня вновь и вновь переживать связанные с ними ощущения и эмоции. Как оказалось, прошедшее с тех пор время притупило лишь часть из них, при этом значительно усилив чувства неловкости, раздражения, а иногда жгучей вины за произнесенные тогда слова и опрометчивые поступки или, напротив, ничем не оправданное бездействие. Эти вырвавшиеся из хранилищ памяти моменты когда-то прожитого, сны искусно вплетали в свою ткань, расцвечивая новыми красками и волшебным образом преображая до неузнаваемости их самые разные детали — от сопутствующих вспомнившимся событиям временам года до очертаний знакомых лиц, однако всегда в полной мере воспроизводя вызванную ими гамму переживаний. В результате перечисленных факторов я все чаще выпадал из реальности, захваченный навязчивыми мыслями о прошлом, и постепенно проникался осознанием того, что меня тянет на малую родину, словно преступника на место преступления.

Изначально я собирался остановиться в гостинице, чтобы посвятить несколько дней бесцельному брожению по знакомым улицам, но перед самым отъездом при общении в соцсети проговорился о своих намерениях другу детства Виталику, так и не выбравшемуся из городка несмотря на все грандиозные планы времен школьной поры. Он сразу же написал мне сообщение, с предложением погостить в его «берлоге со всеми удобствами» и тем самым скрасить бытие закоренелого холостяка. Отказываться от такого приглашения, больше похожего на просьбу, было бы глупо, к тому же я боялся обидеть приятеля отрицательным ответом без веских на то оснований, а потому по прибытии на малую родину сел в такси у железнодорожного вокзала и огласил его адрес.

Спустя полчаса мы с Виталиком на правах старых приятелей вели теплый и непринужденный разговор, сидя за наскоро накрытым столом в его маленькой кухоньке. Собственно говоря, особых новостей у нас друг для друга не оказалось припасено по причине регулярного общения в соцсетях и чатах на протяжении многих лет, поэтому беседа стала сразу же напоминать вечер воспоминаний, хотя часовая стрелка кухонных ходиков указывала на римскую цифру десять, а в окно пробивались первые лучи низкого зимнего солнца.

— Ну разве у меня хуже, чем в «Радуге» или «Планете»? — периодически восклицал Виталик с наигранным недоумением, стараясь не дать навеянной мыслями о былом меланхолии окончательно овладеть нами.

Названия двух гостиниц моментально воскрешали в памяти безбашенные ребячьи велогонки и более поздние тусовки старшеклассников на залитых электрическим светом центральных улицах городка, где располагались «Радуга» с «Планетой». Казалось, каждая фраза нашего разговора была отсылкой к прошлому и могла иметь хоть какой-то смысл только в контексте давно минувших дней. Наверное потому, что мы оба осознавали невозможность вновь ощутить присущую той навсегда ушедшей поре радость, бьющую фонтаном без особых причин от рассвета и до заката, витавшую в пространстве кухоньки грусть вряд ли можно было назвать светлой. К тому же покрытое сеткой мелких морщин лицо друга детства, заметная одышка, подрагивающие пальцы рук, а главное, какая-то печать обреченности в его некогда искрившихся задором глазах, совсем не добавляли мне настроения. Я будто глядел в колдовское зеркало, прекрасно отдавая себе отчет в том, что сам теперь выгляжу похожим образом, и растянутый во времени процесс моего превращения в старую развалину не под силу остановить ни одному эскулапу из всего подлунного мира.

— Извиняй, дружище, но мне все же стоит сегодня появиться на работе, а то в мое отсутствие такого напортачат, что потом за год не разгрести. Как дети малые право слово! — с плохо скрываемым раздражением заявил Виталик после краткого телефонного разговора, будильником ворвавшегося в гипнотическую атмосферу нашей кухонной посиделки. — Вернусь ближе к вечеру, а ты пока отдыхай. Или сходи куда, прогуляйся по местам своей боевой славы. Ключи на тумбочке в прихожей…

Он быстро собрался и ушел, а я, вперив взгляд в тарелки с закусками, так и продолжил сидеть за кухонным столом, прикидывая дальнейший план действий. В вагоне поезда стояла жуткая духота и постоянно плакал грудной ребенок, поэтому ночью толком выспаться мне не удалось. Для начала можно было немного покемарить, а уж затем со свежими силами отправиться в пеший тур по улицам, буквально кишащим призраками прошлого. Даже во время недолгой дороги от железнодорожного вокзала до дома Виталика я успел испытать массу противоречивых эмоций, наблюдая проплывающие за окнами автомобиля такси городские очертания. Каждый микрорайон, двор или отдельное строение являлись для меня этакими архитектурными триггерами, способными одним своим видом активировать давно вытесненные в глубины подсознания переживания.

По-свойски развалившись на диване в большой комнате, я закрыл глаза и вскоре оказался в состоянии между бодрствованием и сном, где размывается грань, отделяющая реальность от иллюзии. Продолжающие по инерции возникать внутри черепной коробки мысли перестали получать должную подпитку в виде всецелого внимания к себе, вследствие чего погибали еще до того, как дать многочисленные побеги. Незамутненное сознание дарило блаженный покой, который в свою очередь выливался расслаблением каждой клеточки утомленного тела. Доносящийся с улицы шум расчищающего дороги от снежных заносов трактора гармонично сливался с царившей в квартире тишиной и звучал теперь своего рода колыбельной, помогающей плавному засыпанию.

Однако окончательно уснуть мне помешало в какой-то момент возникшее вдруг ощущение, будто я в комнате не один. Оно не несло с собой никакого страха или дискомфорта, но все же мои веки разомкнулись сами собой, безотчетно повинуясь вполне естественному импульсу, идущему от инстинкта самосохранения.

— Прошу прощения, не хотела вас будить… — почти шепотом произнесла невесть откуда взявшаяся женщина, стоявшая посреди гостиной.

По идее, в такой ситуации мне следовало машинально вскочить на ноги в паническом страхе, но острая реакция словно увязла в овладевшей моим естеством сладостной истоме, не давая испугу диктовать свою волю.

— Кто ты? Как попала в квартиру? — наконец вымолвил я, подняв голову.

— А я вас сразу узнала по фото, которые Виталя показывал. Вы ведь с ним старые друзья, верно? — отозвалась она уже достаточно громким голосом.

На вид незнакомке было около тридцати лет. Ее лицо источало свежесть пришедшего с мороза человека, изучающий взгляд серых глаз пронизывал насквозь, длинные русые волосы падали на плечи, а светлый кардиган свободного кроя придавал силуэту изящества и невесомости.

— Будем знакомы, меня зовут Анастасия. Можно просто Настя, — непринужденно продолжила она. — Уже скоро год, как мы с Виталей встречаемся, правда до сих пор так и не съехались. Он часто бывает в моем доме, ну а я приезжаю время от времени сюда, чтобы навести порядок и приготовить нормальную еду для его больного желудка. С гастритом шутки плохи…

Произнесенные слова несколько прояснили ситуацию. Я с облегчением выдохнул, после чего поднялся с дивана и, назвав свое имя, сообщил Анастасии о неподдельной радости вследствие столь неожиданного знакомства, при этом шутя добавив:

— Как был Виталик сам себе на уме, так и остался! Ведь изловчился ни разу в нашей с ним переписке не обмолвиться о вас, постоянно прикидываясь одиноким бобылем. Мог бы хоть сегодня открыть свою тайну и предупредить о вашем возможном визите!

— Зато мне все уши прожужжал про своего друга детства, с которым продолжает поддерживать связь через соцсети! И фотографии ваши частенько показывал, — улыбнулась женщина, окончательно снимая вызванное своим появлением напряжение.

— Правда? И что же он рассказывал? — поинтересовался я.

— Много чего… Например, как вы лизнули в такую же стужу железную лесенку, — сходу ответила Настя, кивнув головой в сторону окна, за которым начинался морозный январский день.

Этот эпизод из детства хорошо запомнился мне на всю жизнь, поскольку именно тогда я впервые ощутил ужас ловушки и узнал солоноватый вкус своей обильно хлынувшей крови. Прощание с иллюзией того, что настоящая опасность подстерегает кого угодно, только не меня, случилось во дворе детского сада в пылу веселой до самозабвения игры. Наверное потому, что мы с самого раннего возраста познаем окружающий мир, иногда пробуя на вкус находящиеся в нем предметы, мне захотелось лизнуть опору металлической дугообразной лесенки. В результате язык мгновенно примерз к крашенному железу, а воспитательница заметила неладное лишь тогда, когда я оказался в окружении прекративших резвиться ребят, среди которых был и Виталик. По какой-то непонятной причине Юлия Ивановна не стала отогревать примерзший орган вкуса дыханием и не сбегала за стаканом теплой воды, а встав у меня за спиной, обхватила мою голову руками и дернула ее на себя уверенным движением. Освобожденный таким образом из коварной ловушки, я зарыдал еще пуще не столько от боли, сколько от вида собственной крови. Тот день запомнился еще и тем, что после обработки раны в медицинском кабинете детского сада обычно строгие воспитатели с нянечками мигом преобразились, пытаясь мне всячески угодить: гладили по голове, рассказывали байки и обещали угостить самыми лучшими сладостями, как только подживет мой язык. Оказалось, пострадавшим быть не так уж и скверно, если перенесенные мучения компенсируются теплом человеческого участия. Правда позже, уже в зрелые годы, я стал более всего остального ценить каждое мгновение, проведенное без недомогания или физической боли, и ни за что не променял бы ни одно из их на заботливое внимание окружающих, в котором стал видеть изрядную долю притворства.

— Было дело по молодости! — пришлось признаться мне с иронией в голосе. — Жаль только, это не самая большая трагедия в моей жизни.

— Серьезно? — вполне правдоподобно выказала свое удивление Настя приподнятыми бровями и слегка приоткрывшимся ртом. — Неужели ей оказалась обнаружение вашего тайного логова в гараже?

Насмешливый вопрос весьма осведомленной о моем прошлом дамы воскресил в памяти длинные ряды из однотипных строений гаражного общества «Сигнал» вместе с вечно царившим в их пространстве букетом ароматов гудрона, горелого моторного масла и автомобильных покрышек. Именно там у двоюродного деда Виталика — ветерана ВОВ, имелся свой домик для машины, которую он то ли продал, то ли просто держал в ином месте, а может и вовсе никогда не покупал. Мой приятель частенько навещал дедулю из самых благих побуждений, иногда бегал по его поручению в магазин за продуктами, но обычно просто выслушивал истории одинокого ветерана. Взаимодействие поколений со стороны выглядело идеальным, однако в один из таких визитов юный тимуровец умыкнул ключи от пустующего гаража, чтобы, как он выразился, «у нас наконец-то появилась своя нора». Расчет Виталика оправдался — дедушка пропажи даже не заметил, поэтому изначальное намерение моего кореша «через недельку-другую» незаметно вернуть ключи на прежнее место естественным образом позабылось. На нашу радость, в гараже обнаружились старые стулья, а импровизированный стол из ящиков и досок в его центре мы соорудили сами. Электричество в «нору», или как ее окрестил на блатной манер один наш одноклассник «хату», подавалось бесперебойно, и вскоре оно стало для нас и наших друзей излюбленным местом. Мальчишеские тусовки обычно проходили по одному и тому же сценарию: под вырывающийся из охрипших динамиков старого кассетника музон, собравшиеся резались в карты, дымя при этом сигаретами и «перетирая» насущные проблемы, щедро используя для остроты выражений весь спектр бранных слов.

Однажды мы с Виталиком и еще двумя одноклассниками сбежали с завершающего занятия урока физкультуры к универмагу, где попросили околачивающегося там пьянчугу за небольшое вознаграждение купить нам бутылочного пива, чтобы до самого вечера «оттягиваться» в своем логове по-настоящему, как взрослые. Поначалу все складывалось по ранее намеченному плану. Спустя полчаса мы уже вальяжно восседали посреди гаража за импровизированным столом, тянули горьковатое «Жигулевское», дымили сигаретами «Ява» и играли в подкидного дурака картами с изображениями обнаженных девиц в пикантных позах, ощущая себя ни больше ни меньше как гангстерами из американского боевика. Для создания соответствующей атмосферы в магнитофоне играла кассета с «блатняком», и как раз во время звучания композиции Вилли Токарева «В шумном балагане», врезанная в тяжелые ворота гаража калитка распахнулась, после чего на дощатый пол гаража поочередно ступили мой папа, отец Виталика и наш классный руководитель Вера Павловна. Немая сцена длилась несколько бесконечных секунд, в течение которых каждый из нас не мог шелохнуться, сидя возле усыпанного эротическими картами импровизированного игрового стола с сигаретой в зубах и бутылкой пива в руке.

Последующее суровое наказание выразилось в том, что до окончания шестого класса я находился под усиленным надзором и был серьезно поражен в правах, поэтому половину апреля, а также весь май вечерами не появлялся в компаниях ребят, опьяневших от весеннего тепла. Кто оказался стукачом, выдавшим наше тайное логово, так и осталось тайной, хотя поначалу мы с Виталиком были преисполнены решимости вычислить крысу. Постепенно тот злополучный день в гараже двоюродного дедушки моего кореша перестал выглядеть трагедией, и чем больше он отдалялся во времени, тем чаще заявляла о себе светлая грусть по прекрасной школьной поре со всеми ее катастрофами и победами. Неуемное стремление убежать из волшебного мальчишеского возраста и казаться самому себе взрослее, пуская табачный дым, цедя пиво, играя в азартные игры и сквернословя, сейчас вызывает только печальную улыбку. Лишь с высоты прожитых лет детские годы представляются утерянным раем, сам же проживающий их ребенок никогда не осознает своего завидного положения и с легкостью подгоняет отмеренное ему счастливое время, нетерпеливо ожидая то новогодних праздников, то окончания учебного года, то еще какого-нибудь события.

— После того, как нас в нем накрыли, и вправду казалось, что наступил конец света. Однако негативные эмоции выветрились с течением времени, поэтому тот день теперь не кажется черным, скорее наоборот… Возможно, лет через десять-двадцать происходящее теперь тоже будет вызывать во мне умиление с оттенком печали по безвозвратно ушедшему, — ответил я, очнувшись от нахлынувших воспоминаний.

— Так и произойдет, — согласилась Анастасия, добавив предельно туманную фразу: — А лет через сорок-пятьдесят окажетесь настолько счастливы, что станете недоумевать, как вообще можно было ностальгировать по какому-либо периоду своей жизни.

«Нетрудно догадаться, где мне суждено пребывать через сорок-пятьдесят лет, — подумал я, переваривая услышанное. — Может, она сектантка, и намекает на райские кущи после смерти, счастливые обитатели которых поражаются тому, как могли когда-то так цепляться за жизнь? Все-таки мутную даму себе нашел Виталик…».

Беззаботный вид женщины вместе с чрезмерной общительностью так и подмывали меня напомнить Анастасии о цели ее визита, как бы между прочим поинтересовавшись, не стану ли я помехой при уборке квартиры. Она словно угадала мое намерение и не дала произнести завуалированную колкость, заявив с участием в голосе:

— Ой, вы ведь устали с дороги, а я со своими расспросами пристаю! Пойду на кухню, не буду мешать.

Из-за проявленной женщиной тактичности я вдруг почувствовал себя нуждающимся в особом отношении стариком, хотя, по правде сказать, действительно был значительно старше нее. Видимо, поэтому мне сразу расхотелось валяться на диване, и я, словно опомнившись, выпалил:

— Как раз собирался выпить чашку чая, так что нам с вами по пути.

Из кухонного окна открывался вид на убегающий в подернутую морозной дымкой даль центральный проспект, в ослепительном сиянии зимнего солнца напоминающий красочное изображение с туристического буклета. По обеим сторонам вдоль проезжей части возвышались пяти и девятиэтажные жилые дома, где мне многократно приходилось бывать в квартирах у своих приятелей, а также родительских знакомых. Приземистые же однотипные строения магазинов спортивных товаров «Старт» и галантерейного «Ландыш» мы с ребятами в качестве развлечения и вовсе посещали на регулярной основе. Я до сих пор помню кружившие нам голову запахи велосипедных покрышек, шайб, баскетбольных мячей и резиновых лодок, насыщавшие пространство первого, равно как и букет одеколонных ароматов во втором, витавший над прилавками с наручными часами, бижутерией, бритвенными принадлежностями и кожаными изделиями.

Плюс ко всему мне хорошо были видны шесть белоснежных колонн советского классического архитектурного стиля, украшающие главный фасад трехэтажного Дома культуры «Восход», и часть уютной площади перед кинотеатром «Спутник» с большой круглой клумбой в ее центре. Оба заведения сыграли значительную роль на раннем этапе моего земного бытия, поскольку вместе со стадионами они являлись тогда центрами общественной жизни и главными местами встреч для горожан всех возрастов. В Доме культуры существовало масса кружков и студий, в нем проходили самые заметные детские и юношеские мероприятия — новогодние елки, общегородские и районные конкурсы, олимпиады, лекции, встречи с интересными людьми, вечерние танцы, концерты для октябрят, пионеров и комсомольцев, а в перестроечное время ко всему перечисленному добавился видеосалон. С дошкольной поры его высокая колоннада, как и вся строгая симметрия монументального стиля вызывали во мне невольный трепет, напоминая о величественных королевских дворцах из любимых сказок. Однако чаще прочего я вспоминал колонну автобусов прямо напротив длинных каменных ступеней главного входа Дома культуры, к которым в первых числах каждого летнего месяца стекались ребята, чтобы оставить знакомый до каждого закоулка городок ради четырех удивительных недель на территории загородного пионерлагеря. Ну а проведенное в летнем лагере время можно смело считать наиболее яркой страницей из всей сказочной книги детства, и поистине уже счастлив тот, кому когда-то повезло прожить собранные в ней истории.

Что касается ничем не примечательного двухэтажного здания кинотеатра типового проекта, то оно вплоть до старших классов являлось для меня одновременно порталом в иной дивный мир, машиной времени и просто местом, куда всегда хотелось направиться с друзьями или даже в одиночку. Теперь сложно представить, но в ту пору далеко не на все картины можно было без труда приобрести билет, поскольку походу в кино отсутствовала альтернатива со стороны всемирной паутины и бесчисленных телеканалов, способных удовлетворять требования самых привередливых зрителей. Магия начиналась после того, как на стенде перед кинотеатром появлялась рисованная афиша с названием фильма, притягивающая к себе всеобщее внимание ярким маяком посреди серой улицы без сегодняшнего засилья наружной рекламы. Затем на скопленные самыми изощренными способами карманные деньги совершалась покупка билетов стоимостью в десять, тридцать пять или сорок пять копеек, в зависимости от времени начала сеанса и ряда в зрительном зале. Я хорошо помню, как вслед за его приобретением слонялся по просторному фойе кинотеатра в предвкушении просмотра фильма, рассматривая висящие по стенам картины местных художников вместе с репродукциями известных живописцев и тайком косясь на постепенно наполняющих кинотеатр зрителей. Первый звонок приносил в нетерпеливое предвкушение частицу затаенного волнения, хотя опоздание на сеанс было исключено. Со вторым нахождение в фойе начинало приносить дискомфорт, что заставляло меня наконец-то появиться в освещенном желтым электрическим светом зрительном зале и, найдя свой ряд, пробираться к выведенному шариковой ручкой на сером бумажном билетике месту, то и дело задевая колени не желающих приподниматься зрителей. Сразу после третьего свет плавно гас, отчего зачастую возникал эффект куриной слепоты, пропадающий с первыми кадрами предваряющего показ киножурнала, который вспыхивал во весь экран под приятное потрескивание некачественной кинопленки. Сам фильм мог оказаться увлекательным или до зевоты скучным, однако, как я уразумел много позже, моя мальчишеская тяга к важнейшему по определению вождя мирового пролетариата из искусств зиждилась не на одном только интересе к сюжетным поворотам картины. Дело было в том, что каждая, особенно иностранная лента, давала мне возможность удовлетворить мое жгучее любопытство, увидев на большом экране кусочек другого мира, надежно скрытого от нас в реальной жизни железным занавесом. Иногда я настолько увлекался разглядыванием фона, на котором происходило действие фильма, внимательно изучая каждую попавшую в кадр деталь — от блестящего автомобиля неведомой марки до экзотического дерева или неоновой вывески, что забывал о главных персонажах, пропуская мимо ушей произнесенные ими фразы. Еще более увлекательными казались исторические картины и фантастика, поскольку благодаря их декорациям я буквально переносился в далекое прошлое или будущее, напрочь забывая о том, что на экране умело сконструированная создателями ленты иллюзия.

Пожалуй, еще библиотека со стадионом тогда были значимы для меня в такой же степени, как Дом культуры и кинотеатр. В читальный зал я стал ходить с пятого класса исключительно ради того, чтобы при помощи вспомогательной литературы лучше выполнять домашние задания по таким гуманитарным дисциплинам, как история и литература. Получилось так, что с каждым его новым посещением меня все более пленила царившая там атмосфера, а потому хотелось задержаться в стенах библиотеки подольше, иногда вплоть до самого закрытия. Впоследствии я старался навестить читальный зал городского Дворца книги при каждом удобном случае, лишь бы вновь оказаться в обществе героев из произведений отечественной и мировой литературы, чаще всего не имеющих отношение к школьной программе. Стадион же зимой превращался в большой каток, поэтому магнитом притягивал к себе презревших опасность прилюдных падений любителей эффектно покататься на коньках под эстрадную музыку, в числе которых был и я. Эти залитые ярким светом прожекторов морозные вечера на заполненном розовощекими людьми коварном льду голубоватого оттенка, вспоминаются мне намного чаще, чем безумные юношеские вечеринки и дискотеки. Ну а в теплое время года мы с ребятами гоняли мяч по стриженой траве стадиона в составе детских футбольных команд и регулярно проводили турниры настольного тенниса возле главного здания физкультурно-оздоровительного комплекса, где располагались многочисленные спортивные секции.