Полная версия
Элис задумалась:
- Скольких одноклассников мы уже потеряли?
Энтони принялся загибать пальцем:
- Сара Кросс повесилась через год после выпуска. Рассела застрелили. Барни Коуэла посадили за педофилию…
- Вот мудак! – выпалил Маркус.
- А еще… Грейстуон-Крофт…
- Только не напоминай! – Элис всю затрясло. – Не хочу даже слышать о нем!
Но Маркус уже начал перечислять имена:
- Мадлен Уэлш, Питер Келли, Ричард Брукс, Рейчел Грин, Джессика Сноу, Винсент Одли, Грейс Морган, Калеб Стинг, Шэрон Бэлл…
Элис завизжала прикрывая уши:
- Хватит! Перестань! Заткнись, Маркус, пожалуйста, заткнись! Я не хочу возвращаться туда даже в мыслях! Перестань!
- Вся театральная труппа старшего класса, - добавил Маркус, - и вот из всех… теперь остались только мы трое…
Элис закатила истерику. Она затопала ногами и закричала:
- Нет! Маркус! Зачем ты это все говоришь? Хватит!
- Маркус, заткнись! – гаркнул Энтони.
Маркус резко замолчал. Элис жадно выпила пиво. Она осушила всю банку, и струйка пены потекла по подбородку.
Она запрокинула голову и уставилась на мошек, летающих вокруг светильника.
Все молчали.
- Мне кажется, или они летают только надо мной? – задумалась Элис.
Анна же не смогла сдержать любопытство и шепотом спросила у Маркуса:
- А что случилось в Грейстоун-Крофте?
Элис не выдержала. Она смяла жестяную банку и вскочила с места.
- Я так больше не могу! Мне надо успокоиться! Пойду схожу за пивом.
Она ушла в дом, вытирая слезы с щек.
- Вот же черт… - выдохнул Маркус, - я не хотел!
- Маркус, ты – придурок! – выпалил Энтони, вставая с места. - Ведешь себя, как в школе, будто ничего не поменялось!
Энтони пошел следом за Элис, чтобы успокоить ее и проверить, как она себя чувствует. Анна и Маркус остались на крыльце наедине.
Энтони нашел Элис на кухне. Она уже взяла новую банку пива из холодильника и сейчас стояла у раковины, набирая из-под крана в стакан воду.
- Элис?
Он осторожно подошел к ней.
- Я только что видела стайку муравьев. Они быстро разбежались. Тебе нужно вызвать дезинсекторов, Тони. Надо почистить дом от букашек.
- Займусь этим позже. Со своей работой и бестолковой жизнью я совсем забываю о доме.
- Оно и видно. Тут не хватает женской руки.
Элис сделала несколько глотков воды.
- Открыть пиво?
- Спасибо, Тони.
Он отрыл банку пива и встал рядом с Элис, осторожно поглядывая на нее, будто стеснялся.
- Как книги? – поинтересовался он.
- Нормально. Две продались. Издательство просит третью. Мой агент ждет ее с нетерпением к концу осени. А я даже не уверена, что хочу ее писать.
- Почему?
- Ты же знаешь, что Конан Дойл убил Шерлока Холмса, потому что он ему надоел? А потом фанаты завалили его письмами с просьбами вернуть им любимого героя. Он это сделал. Он воскресил Шерлока после схватки с Мориарти у Рейхенбахского водопада. Я хочу убить свою героиню. И больше не воскрешать ее. Мне надоел этот цикл. Хочу… двигаться дальше… писать что-то другое… не могу долго работать в одном мире. Мне нужны творческие перемены, понимаешь?
- Уже есть идея для новой книги?
Взгляд Элис помрачнел.
- Что-то не то спросил?
- Нет-нет, ничего. Все нормально. Прости, что психанула. Это будет максимально странно выглядеть, если ты узнаешь ответ о книге.
- Почему? Прости, я не догоняю. Это как-то связно с…
- Грейстоун-Крофт, - кивнула Элис, - я давно хочу о нем написать. Думаю, что мне это поможет справиться со стрессом, который вызывают одни лишь воспоминания о нем. Но вернуться туда мыслями… Шагнуть во мрак… мне просто страшно, Энтони. Страшно от всей той хрени, которая творится в Обскуре. Поэтому я и уехала… слишком испугалась, хотя… я должна извиниться…
- За что?
Элис посмотрела прямо в глаза Энтони и взяла его за руки. Он вздрогнул от ее прикосновения: такими нежными и холодными были ее руки.
- За то, что оставила тебя здесь. Прости, Тони. Я так испугалась…
По щекам Элис заструились слезы. Она обняла Энтони и опустила подбородок ему на плечо.
- Прости меня… прости… мне же было так хорошо… но меня так пугал этот город, и я…
- Ничего, Элис, ничего, - говорил он ей, - ты думаешь… у нас еще получится… все вернуть?
Пауза. Она задумалась.
Энтони стало приятно от одной лишь мысли, что она задумалась. Но ответ снова заставил его грустить:
- Не знаю.
* * *
- Я не понимаю, - высказалась Анна.
Маркус тем временем наполнил рюмку виски и бросил в рот маринованный патиссон. Пока он жевал, то накладывал себе в тарелку сыра и колбасы, протыкая маленькие кусочки зубочисткой.
- Чего именно? – спросил он, пережевывая патиссон.
- Энтони так странно смотрит на Элис. Я не могу не замечать таких вещей. Что между ними происходит?
- А-а, это…
Анна сразу поняла, что Маркус все знает. Конечно, он же знает ее брата и Элис со школьной скамьи!
Покончив с дегустацией патиссона, Маркус принялся пробовать чесночные гренки.
- Видишь ли, Анна, твой брат и Элис вроде как… встречались… в выпускном классе.
- Правда? – Анна поймала себя на мысли, что Энтони никогда не рассказывал о своем романе с Элис.
Ей даже стало грустно от того, что брат от нее что-то скрывал. Хотя он и не был рассказывать ей всю подноготную своей личной жизни.
- А я и не знала… он никогда не говорил…
- Они вообще не любят об это вспоминать, - добавил Маркус и мигом осушил рюмку, а потом закусил кусочком ветчины, - их отношения завершились на трагической ноте, и во всем виноват…
Но Маркус так увлекся поглощением сыра, что забылся и не договорил.
- Грейстоун-Крофт? – Анна высказала догадку.
Маркус энергично закивал в ответ.
- Именно он. Чертов Особняк. Это проклятое Поместье, Анна.
- А что там случилось?
Маркус сделал глоток виски и дал ответ:
- Когда-то давно там жила семья: отец, мать, две дочери и сын. Говорили, что мать сошла с ума. Отец семейства не выпускал ее из особняка. Но чем именно она болела я не знаю. И в одну ночь в Поместье случился пожар. Родители сгорели. Младшая дочь погибла в огне, ее тело нашли и захоронили на кладбище в Обскуре. Старшая дочь исчезла. Ее тело так и не нашли. А сын выжил, но, кажется, уехал. Никто толком тоже не знает, что с ним случилось. Собственно, это все. Поместье не сгорело дотла. Пожарные подоспели и затушили огонь. Основная часть здания сохранилась. Но никто так не разрушил Особняк до основания. Рука не поднялась. Не знаю, с чем это связано. В итоге этот дом превратился в городскую легенду. Нечто вроде Особняка с привидениями. И говорили, что всякий, кто туда заходил, или исчезал, или заболевал, или умирал, или с ним происходила какая-то чертовщина. В итоге, все стали сторониться Грейстоун-Крофта. Никто не решался в него зайти. А мы решились… нам было весело, интересно. Любопытство до добра не доводит, Анна, запомни это.
Маркус сделал еще несколько глотков виски, а потом откинулся на спинку кресла и пробормотал:
- Нам не стоило туда ходить… совсем не стоило…
- Но что там произошло, когда вы пошли туда? – Анну одолевало любопытство. – Почему Анна так распсиховалась?
- А, не обращай внимания! У нее из-за этого домика психологическая травма. И видать, весьма сильная и крепкая, раз она не может от нее избавиться спустя двенадцать лет.
Но Маркус не давал ответы на главный вопрос Анны. Что же случилось в Грейстоун-Крофт?
- Мы пошли туда всей труппой. Я уже и не помню, чья это была идея, - продолжил развивать мысль Маркус, - мы поставили «Сон в летнюю ночь» перед выпуском. Во время репетиций у нас собралась компания – весь актерский состав.
- Я была тогда слишком маленькой. Он никогда не рассказывал мне про «Сон в летнюю ночь».
- Славные были деньки! Я вот был Паком, а Элис – Еленой. Помню, как она говорила во время репетиций: «Никогда мне не доводилось играть таких истеричек, но я справлюсь!». Рассел был Обероном. Самый лучший Оберон из всех, кого знаю!
- А кем был Энтони?
- Мотком. Ну… этот тот ремесленник, ткач, которого я превратил в ослика, а потом Титания в него влюбилась под воздействием чар.
- Ого! Энтони сыграл такого…
- Он был лучшим! Мы так никогда не смеялись! А когда он играл Приама в финале спектакля все катались по полу со смеху! Мда… какие времена!
Маркус отпил виски, словно только что произнес тост.
- А что случилось потом? – осторожно спросила Анна.
- Мы отметили школьный выпускной и устроили вылазку в заброшенный особняк. Нам было интересно… и в общем, все прошло самым ужасным образом… я даже снял кассету… наверное, она осталась где-то здесь у Энтони.
- Кассету? – выпалила Анна.
- Ага… мой первый документальный хоррор! После того дня мы ее даже ни разу не посмотрели… я понятия не имею, что у меня там получилось заснять… испугался до усрачки, ей богу!
Анна пыталась справиться с участившимся дыханием. Кассета, на которой заснято похождение театрального кружка в Поместье Грейстоун-Крофт. На ней могут быть все ответы!
Маркус, почуяв не ладное, взглянул на Анну в виду повисшей тишины между ними.
- А что… хочешь посмотреть?
* * *
Энтони и Элис вернулись на крыльцо. Элис даже еле заметно улыбалась и пила пиво. Ей стало намного легче.
- Успокоилась? – с сарказмом бросил Маркус, уплетая арахис.
Элис одарила его злостным оскалом, давая ему понять, чтобы он не строил из себя идиота.
- Тони, у нас с Анной появилась одна маленькая идейка…
Элис и Энтони уселись в кресла. Энтони принялся наполнять рюмку виски, бросив Маркусу ответ:
- Слушаю.
- Помнишь ту кассету из Грейстоун-Крофт?
Рука Энтони дрогнула, и часть виски пролилась на стол.
- Блядь! Маркус!
Элис схватила салфетку, принялась вытирать стол и шикнула на Маркуса:
- Ты серьезно?
- Цыц! – цокнул Маркус в ответ. – Итак, она все еще у тебя? Анна хотела бы ее посмотреть.
Энтони изумленно уставился на сестру.
- Там не на что смотреть, Анна…
- Но почему? – она уже не собиралась отступать. – Вы можете все отвернуться! Но почему мне нельзя смотреть? Вы сами ее даже никогда не видели!
- И не очень-то хотим, - парировал Энтони.
- Но если смерть Рассела такая странная, то, может, там будут какие-то подсказки? Если это связано с вашим общим прошлым? И чтобы найти ответы… надо заглянуть во тьму…
Вот только Энтони не имел ни малейшего желания заглядывать во тьму прошлого.
- Анна, порой демоны прошлого слишком страшны, - спокойно произнесла Элис.
- Но ради Рассела вы не хотите взглянуть им в лицо, спустя двенадцать лет?
На этой ноте Элис и Энтони мрачно переглянулись. Его посетила мысль: «А вдруг сестра права?».
- Двенадцать лет прошло… может, сейчас будет не так страшно? – предположил Маркус.
Энтони и сам начинал в это верить. Это просто кассета. Они даже не знают, что попало на запись.
- Что скажешь, Тони? – спросил Маркус прямо. – Мой первый фильм еще у тебя?
* * *
Он хранил эту кассету двенадцать лет в самом дальнем ящике. Сколько раз он хотел от нее избавиться? Каждый раз, когда натыкался на нее случайным образом. Но так и не избавился. И не посмотрел. Кассета пылилась в ящике со старыми ненужными вещами на чердаке и ждала своего часа.
И вот он настал.
Маркус и Энтони вытащили на крыльцо старый телевизор и протянули провода к розеткам прихожей. Затем Энтони отыскал старый видеопроигрыватель. Несколько минут вместе с Маркусом они потратили, чтобы настроить подключение телевизора к проигрывателю. Столько лет прошло – они уже изрядно забыли, как пользоваться такими допотопными технологиями.
Все это время Анна и Элис пили пиво, закусывали и следили за работой двух парней. Элис несколько раз психовала, крича о том, что совсем не хочет смотреть эту запись. Ей было страшно. Но прошло время, и она все-таки успокоилась. Она нервно закурила. Дважды. На третьей сигарете она согласилась посмотреть запись, но предупредила, что убежит в любой момент, если ей станет не по себе.
- А вот и кассета, - Энтони вынес ее на крыльцо, смахивая пыль с коробки, - даже не знаю сможем ли мы ее посмотреть. И вообще… записалось ли что-то?
- Я точно записывал! – высказался Маркус.
Вот только режиссер-оператор фильма сам не знал, что именно наснимал в тот съемочный день.
- Вы уверены, что стоит это делать? – обратился ко всем Энтони перед тем, как вставить кассету в проигрыватель.
Маркус и Анна уверенны кивнули. Обоими двигало любопытство.
Элис же пожала плечами:
- Я остаюсь при своем мнении. Мне кажется, что нам не стоит ворошить прошлое. Но я в меньшинстве. Так что к черту! Давайте посмотрим запись. Я убегу, если станет дурно.
Энтони завис перед экраном, по которому струилась серая рябь.
- Что-то не так, Тони? – спросил Маркус.
- Просто нервничаю. Мне нужно закурить.
- Ты прав. И мне тоже.
Маркус и Энтони закурили. Анна воздержалась. Сжимая сигарету между зубами, Энтони наконец вставил кассету в проигрыватель и нажал «Play». Потом он приготовил виски с кусочками льда для себя и Маркуса.
Все заняли свои места, словно в кинозале. Энтони, Элис и Маркус курили. Анна пила пиво. Элис нервно теребила сигарету в руке, стряхивая пепел в пепельницу. Крыльцо заполонил сигаретный дым. На экране бегала рябь, но из динамиков раздался неприятный скрежет. Потом на сером фоне появились черные полосы. Бац – экран померк. В уголке загорелся белый треугольничек.
- Работает, - Маркус искренне удивился.
- За твой первый фильм, - и Энтони сделал глоток виски.
Четверо друзей, развернувшись к экрану телевизора, с замиранием принялись смотреть запись событий, случившихся в Поместье Грейстоун-Крофт двенадцать лет назад.
* * *
Кассета начала свою работу с рывка и протяжного шипения. На экране телевизора, сквозь гуляющие по кадру магнитные полосы и снежную рябь, проступило изображение. Сперва — только шум и мерцание, как будто сама пленка сопротивлялась просмотру. Потом картинка встала на место, но не полностью: по краям так и осталась черная, шевелящаяся кайма, будто объектив видел больше, чем должен был.
Массивные дубовые двери, почерневшие от времени и влаги, со скрипом, похожим на стон умирающего зверя, отворились в абсолютную, густую, почти осязаемую тьму. Она казалась не просто отсутствием света, а жидкой субстанцией. Группа выпускников — неясные силуэты на фоне умирающего заката — друг за другом, с нервным смехом и подбадривающими шутками, шагнули внутрь и были мгновенно поглощены этой тьмой. Их фигуры растворились, звук шагов стал глухим, а затем и вовсе пропал, как будто их проглотило.
Затем, из разных точек кадра, вспыхнули лучи фонариков. Они не резали мрак, а лишь царапали его поверхность, выхватывая из небытия клубы взвешенной пыли, кружащей в такт их движению. Голос за кадром, принадлежавший Маркусу, державшему камеру, звучал нарочито бодро, но в его тембре проскальзывала металлическая дрожь, которую не мог скрыть даже дешевый микрофон:
- Мы заходим, мы заходим! Мы уже внутри! Мы посягнулись вторгнуться на территорию Поместья Грейстоун-Крофт! Мы внутри, внутри…
Во мраке среди бликов фонариков раздались голоса мальчиков и девочек:
- Эй, не толкайся!
- Да, тише вы!
- Не отходите друг от друга слишком далеко!
- Ой, мне уже страшно!
- Не стоило нам сюда идти…
- Да не ссыте вы! Здесь ничего нет!
- Страшно-то как!
- Да заткнись ты все! Здесь пусто. Только грязь и крысы.
- Фу, чем здесь пахнет!
- Боже… чем это здесь воняет? Как… гнилым мясом и старой плесенью.
- Жуть какая!
Камера, дергаясь, поплыла вперед, показывая просторный, как пещера, холл. Пол был усыпан битым стеклом, обломками штукатурки и чем-то темным, липким на вид. В дальнем конце зиял провал разрушенной парадной лестницы: несколько ступеней вели вверх, а затем обрывались в черную яму. Свет фонариков, словно испуганные души, метались по стенам, покрытым не просто граффити, а странными, нарисованными углем или чем-то бурым символами — переплетенными спиралями, глазами в треугольниках, нечитаемыми рунами. На секунду луч скользнул по огромному разбитому зеркалу в золоченой раме. В его осколках на мгновение мелькнуло не лицо того, кто светил, а что-то белое и быстро промелькнувшее позади.
— Сейчас… щас будет круче! Я включаю режим ночного видения! — прошептал, уже без прежней bravado, голос Маркуса.
Изображение вздрогнуло, окрасилось в ядовито-зеленый, спектральный цвет. Мир стал плоским и безжалостно подробным. Проявились лица ребят, мелькающие перед объективом. Их глаза отражали ИК-подсветку, превращаясь в светящиеся, недобрые точки, как у ночных хищников. Камера медленно провела по залу: обгоревшие тумбы, изломанные словно спички, кованая люстра, лежащая на полу грудой ржавого металла, дыры в потолке, за которыми — еще более глубокая тьма.
Голоса говорили:
- Я что-то услышала!
- Это какой-то писк.
- Мыши! Здесь мыши!
- Ай, ненавижу мышей! Они противные!
- Надеюсь, мы их не увидим.
- В этом месте есть что-то пострашнее мышей.
- Да хватит бояться! Пошли дальше!
- Куда теперь?
- Давайте проверим тот коридор. Та лестница слишком опасная.
Кадр сменился. Помехи, полосы.
Теперь камера показывала тонкий туннель, по которому дети шли цепочкой друг за другом. Голос Маркуса говорил:
- Сейчас мы пробираемся в самую глубь Грейстоун-Крофта, никто не знает, какие жуткие тайны ждут нас впереди. Давайте помолимся Богу о спасении наших душ?
Другой голос ответил ему:
- Эй, Маркус! Перестань пороть чушь!
- Мы не станем молиться.
- Ты сам написал этот бред или импровизируешь?
И голос Маркуса ответил:
- Я готовился к съемкам!
- Ну, да, конечно!
- Да перестаньте вы, ребята!
Раздался грохот. Это был низкий, сокрушительный удар, от которого дрогнули стены и с потолка посыпалась штукатурная пыль, медленно оседая в луче фонарика, как пепел. Камера дернулась, тряслась несколько секунд, а потом замерла, уставившись в спину впередиидущей девочки. В коридоре воцарилась мертвая, давящая тишина. Было слышно только прерывистое дыхание. Они переглядывались, и в их глазах, пойманных зеленым кадром, читался чистый, животный ужас.
- Что это было?
Пауза.
- Не знаю.
- Наверное, что-то где-то упало.
- Пойдемте отсюда!
- Ну уж нет!
Кадр сменился. Помехи стали гуще.
Другой коридор, бесконечный. По обе стороны, через равные, неестественно точные промежутки, зияли одинаковые темные дверные проемы без дверей. Конец коридора терялся в зеленоватой мути, казалось, он уходит в саму землю.
Впереди камеры шли девочка и мальчик. Потом девочка остановилась и замерла, уставившись в правый проход. Все остановились.
- Мадлен… - позвал ее мальчик стоявший рядом.
Но она не реагировала.
Она смотрела на что-то в другой комнате, но совсем не шевелилась.
- Мадлен, что ты там увидела?
- Мадлен!
Но девочка не реагировала.
- Мадлен, с тобой все в порядке?
Мальчик тронул ее за плечо, и Мадлен взвыла. Не закричала — именно взвыла, коротко и пронзительно, и подпрыгнула на месте, оборачиваясь с таким выражением ужаса, будто за ней уже схватились.
- Ты меня напугал!
- Я? Это ты нас напугала! Что ты там увидела?
- Ничего?
Она обернулась к проему, потом к нему. Ее глаза были круглыми.
- Ничего. Просто… показалось.
Мальчик, фыркнув, шагнул к проему и резко посветил внутрь фонариком.
- Пусто. Пыль и хлам. Идем, хватит валять дурака.
Кадр сменился. Помехи, и в них на долю секунды — искаженное, растянутое лицо.
Это был все тот же коридор. Дети продолжали свое шествие вглубь коридора, но походка стала семенящей, скованной.
- Мы продвигаемся дальше, и уже многим из нас стало не по себе, - говорил голос Маркуса, - нам хочется убежать, уйти прочь из этого места. Но мы забрались уже слишком далеко.
- Маркус! – рявкнул на мальчишеский голос. – Перестань нагнетать!
- Я же тут реалити-хоррор снимаю! Документальный ужас!
- Перестань всех запугивать, ладно?
- Я создаю атмосферу! Настоящий, непостановочный ужас!
- Атмосферу? Ты всех до истерики доведешь!
Пауза. В этой паузе стало слышно какое-то шуршание. Не мышиное. Медленное, волочащееся, будто по полу тащили тяжелый мешок. Шуршание оборвалось.
А потом раздался девчачий визг.
Не испуганный, а пронзительный, обрывающийся, полный такой боли и ужаса, что кровь стыла в жилах. Камера дернулась, закружилась, выхватывая испуганные, перекошенные лица. На мгновение воцарилась гробовая тишина. Все смотрели друг на друга, не понимая. А потом голоса, нарастая:
- Где Рейчел?
- Вы видели Рейчел?
- Она была тут! Я ее видела!
- Рейчел! Где ты? Рейчел!
- Вот же черт… куда она могла подеваться?
И снова грохот. На этот раз ближе. Глухой, сдавленный, будто что-то большое и мягкое упало с высоты. И сразу за ним — крики, уже панические.
- Бежим! Все, бежим отсюда!
- Черт, черт, черт!
- Бежим!
- Бежим отсюда! Скорее!
Камера запрыгала, изображение превратилось в месиво из зеленых размазанных стен и мелькающих тел. Слышался топот, сбивчивое, хриплое дыхание Маркуса, чьи-то всхлипы.
Кадр сменился. Картинка дергается, по краям — черные, шевелящиеся языки.
Снова коридор. Изображение мерцает, как свет умирающей лампы. Камера выхватывает лица, одно за другим: залитые слезами, искаженные гримасой паники, пустые от осознания.
- Я потеряла Шэрон!
- Где она?
- Рейчел! Шэрон!
- Божечки… как отсюда выбраться?
- Где мы?
- Кто-нибудь помнит дорогу назад?
- Что тут происходит?
- Я так больше не могу! Я не могу больше! Мне страшно!
Визг. И снова крики. Оглушительный грохот.
На этот раз короткий, отрезанный. Оглушительный грохот прямо за кадром. Камера бешено трясется: Маркус бежит, спотыкаясь. Мелькают спины, чьи-то ноги. И вдруг — она останавливается. Фокус настраивается с болезненной медленностью.
Впереди, в конце зеленого туннеля видимости, стоит спиной девочка с высоким хвостиком. Рейчел. Она неподвижна. Совершенно. Даже прядь волос не колышется в застоявшемся воздухе.
Тишина. Такая густая, что в ушах начинает звенеть.
- Рейчел?
- Рейчел это ты?
К ее плечу потянулась рука Маркуса.
- Рейчел…
И когда кончики пальцев Маркуса коснулись плеча Рейчел… она упала лицом вниз. Звук падения — тупой, тяжелый, с отвратительным хрустом ломающихся мелких костей. Она не шевелится. Из-под ее головы, медленно, неспешно, начинает растекаться темное, черное в зеленом свете пятно. Оно ползет по трещинам на полу, будто живое.
- Рейчел!
- Блядь!
- Что тут творится?
- Что с ней?
- Какого черта?!
- Только не это! Нет!
- Подними ее!
Маркус дрожащей рукой перевернул мертвое тело на бок…
И у Рейчел нет лица. Там, где должны быть глаза, нос, губы — только мокрое, кровавое, иссеченное месиво, обнажающее белое и красное под ним. Кожа снята. Аккуратно. Полностью.
Раздаются нечеловеческие вопли, кто-то начинает беззвучно рвать рот в крике, кто-то ревет. Изображение дергается, по нему ползут волны помех. Камера снова в руках Маркуса. Он бежит. Назад? Вперед? Уже не важно.
