Моя истинная любовь

"Эта шлюха стоит рядом с тобой? "— выкрикнула она, и голос её сорвался, превратившись в хриплый крик.

Даня нахмурился, и в его лице проступило что-то жёсткое, холодное:

"Хватит."

«—Я не шлюха и не собачка, как ты. И, в отличие от тебя, ни за кем не бегаю», — слова вылетели сами, резкие, как пощёчина, и я тут же пожалела о них, но было поздно.

Стеша всхлипнула, и в этом всхлипе было столько отчаяния, что он прозвучал громче любого крика:

"Тогда почему он держит тебя за руку? Я думала, ты мне станешь подругой, а ты,дрянь?!"

Даня развернулся к ней полностью, закрывая меня своей тенью:

"Потому что я так хочу. И следи за своим языком."

Стеша уронила розы. Они рассыпались по асфальту, и алые лепестки смешались с серой пылью, как кровь с грязью.

"Три года… За три года ты ни разу не смотрел на меня так! "— выкрикнула она и выбежала на дорогу, к своей машине, будто пыталась убежать не от нас, а от самой себя.

«—Мне жаль даже её», — прошептала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой смеси жалости и вины.

Даня смотрел на уезжающую машину, и его челюсть была сжата так сильно, что казалось, зубы вот-вот треснут.

"Не жалей. Это её проблема"— отрезал он, но в голосе не было злости ,только усталость.

Он повернулся ко мне, снова взяв мою руку, и пальцы его были тёплыми, почти горячими, как будто он пытался согреться:

"Теперь ты довольна!"

«—Да. Теперь она будет знать, что ты обрубил с ней все концы. Только поймёт ли она это?» — спросила я тихо, боясь нарушить эту хрупкую тишину.

Он усмехнулся горько, и в этой усмешке не было ни веселья, ни облегчения:

"Она знала давно. Просто не хотела видеть."

Пальцы сжались сильнее, будто он боялся, что я исчезну, если отпустит:

"А ты? Ты видишь?"

«—Вижу», — ответила я, не отводя взгляда.

Его глаза потемнели снова, но теперь по-другому ,не от злости, а от чего-то более глубокого, более настоящего. Он шагнул ближе, заставляя меня запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза:

"И что видишь?"

«—Что я тебе не безразлична», — прошептала я, и эти слова прозвучали как признание, как ключ, который открывает дверь, за которой столько всего спрятано.

Он наклонился, и его дыхание коснулось моих губ ,тёплое, неровное, как будто он тоже волновался:

"Не безразлична. И никогда не была."

Его свободная рука легла на талию, и этот жест был не просто собственническим ,в нём было обещание: (Я тебя держу. Я не отпущу)

"Хотя я пытался"— добавил он тихо, и в этих словах было столько боли, что она отозвалась во мне эхом.

«—Ну так целуй, чего ждёшь?» — прошептала я, пытаясь скрыть дрожь в голосе за дерзостью.

Он не заставил себя ждать. Поцелуй был жёсткий, требовательный, полный подавленного желания, будто он слишком долго сдерживался и теперь не мог остановиться. Пальцы впились в талию, но я не чувствовала боли,только эту сумасшедшую, живую силу, которая связывала нас крепче любых слов.

"Наконец-то"— выдохнул он между поцелуями и в этом «наконец-то» прозвучало столько облегчения, что оно отозвалось во мне теплом.

«—Да», — прошептала я, прижимаясь ближе, будто хотела стать частью этого момента навсегда.

Он не отпускал меня, целуя снова и снова, и весь мир за пределами этих секунд перестал существовать.

"Ты моя теперь", — его голос стал низким и хриплым, и в нём звучало не требование, а обещание.

«—А ты мой», — ответила я и это прозвучало как клятва.

Он усмехнулся прямо в поцелуй:

"Согласен."

Его телефон завибрировал и этот резкий, неуместный звук ворвался в наш маленький мир, как чужой голос. Он достал его одной рукой, не прерывая поцелуй, и прочитал сообщение. Лицо его вдруг стало жёстким, как камень.

"Илья пишет"— пробормотал он и выругался сквозь зубы: "Стеша написала всем. Про нас."

Его челюсть снова напряглась и в глазах мелькнуло то самое холодное пламя, которое пугало и притягивало одновременно:

"Теперь вся школа знает."

«—И что? Для тебя это проблема? Какая разница, кто с кем встречается?» — спросила я, пытаясь звучать спокойно, но внутри всё сжималось от страха перед тем, что начнётся дальше.

Он покачал головой, и в этом жесте было столько тяжести, что мне захотелось его обнять, просто чтобы снять хоть немного этого груза:

"Проблема не в этом. Проблема в том, что она не успокоится."

Он отпустил мою талию, но тут же взял за подбородок, заставляя смотреть ему прямо в глаза ,будто хотел убедиться, что я понимаю:

"Она устроит цирк."

«—Ну, мы посмотрим этот цирк», — ответила я, стараясь вложить в эти слова всю свою храбрость, даже если она была наполовину придуманной.

Его глаза блеснули вызовом, и в них мелькнуло что-то похожее на гордость:

"Посмотрим. Но я не дам ей тебя тронуть."

Он поцеловал меня в щёку ,коротко, но так, что этот поцелуй ощущался как щит.

"Пойдём внутрь. Представлю тебя остальным официально."

«—Пойдём», — согласилась я, чувствуя, как пальцы его сжимаются вокруг моих, крепко, уверенно, будто он действительно собирался меня защищать.

Хватка была крепкой, словно он боялся, что я исчезну, растворюсь в этом шуме, в этих взглядах, в этой школе, которая вдруг стала такой чужой и такой важной одновременно.

В коридоре Кирилл и Илья увидели нас и заулыбались, но улыбки их были не насмешливыми, а какими-то облегчёнными, будто они долго ждали этого момента.

Кирилл хлопнул в ладоши:

"Наконец-то!"

Илья подмигнул:

"Держал её долго, брат."

Даня бросил на него предупреждающий взгляд ,короткий, как удар молнии:

"Заткнись."

Он притянул меня ближе к себе, проходя мимо друзей и этот жест говорил яснее любых слов:

"Она со мной. Не трогайте"

Прозвенел звонок и мы пошли на урок.Классная руководительница попыталась рассадить нас по разным партам,но Даня усадил меня именно рядом с собой, игнорируя протесты учителя.

Во время урока он водил кончиком ручки по моей ладони ,медленно, будто вычерчивал не буквы, а невидимые границы , которые только ему было дано пересекать. Каждый штрих отдавался где-то под кожей, горячим, почти болезненным ощущением.

«—Это так мило…» — прошептала я, и голос прозвучал непривычно тихо, будто я боялась спугнуть этот странный,колючий момент.

Он нацарапал на коже «мой» — буквы вышли неровные, торопливые, как признание, которое он не решил произнести вслух. И улыбнулся лишь уголком губ ,так, что в этой улыбке не было ни насмешки, ни игры,только упрямая, почти отчаянная уверенность.

На перемене Стеша действительно устроила сцену. Она ворвалась в класс, словно за ней гнался шторм:глаза красные , волосы растрепались, дыхание сбитое. Взгляд метнулся по рядам, зацепился за нас и в нём вспыхнуло что-то дикое, отчаянное.

"Это правда?! ТЫ С НИМ?!"— крик её ударил по ушам, резкий и горький, как разбитое стекло.

Я попыталась удержать голос ровным, хотя внутри всё дрожало:

«—Что за сцена… Ты давно не в отношениях с ним, чтобы так себя вести».

Стеша задохнулась от возмущения, будто эти слова обожгли её:

"Я была с ним три года! А ты кто, чтоб так говорить?!"

Даня встал между нами ,резко, будто рухнул барьер. Он закрыл меня своей спиной, и в этом движении было только инстинктивная, звериная защита.

"Она — моя. А ты — просто декорация. И в прошлом давно"— произнёс он спокойно, но в голосе звенела сталь,от которой у меня по спине пробежал холодок.

Я шагнула чуть вперёд, не прячась за его плечом, но чувствуя его тепло спиной:

«—Ты была просто другом. А я ,его любимая девушка. Чувствуешь разницу?»

Стеша сжала кулаки так, что побелели костяшки, и в её взгляде мелькнуло что-то отчаянное, почти безумное:

"Я любила его! А он меня предал!"

Даня фыркнул, но в этом звуке не было веселья ,только усталость и раздражение:

"Любовь? Это была привязанность. Не больше"

Он обернулся ко мне через плечо, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то уязвимое, будто он сам искал подтверждение :

"Она не знает, что такое настоящая любовь".

Я сжала пальцы, подбирая слова, чтобы не звучать жестоко, но и не лгать:

«—Это больная привязанность. Она сама себе всё напридумывала, а теперь думает, что её бросили.»

Стеша вскинула голову и в её голосе зазвенела ненависть:

"Я ненавижу тебя! Тебя, его, вас всех! Я прибью тебя, тварь, разлучница!"

Даня шагнул вперёд, заслоняя меня ещё плотнее, и голос его стал низким, пугающе спокойным:

"Только попробуй её тронуть — и я тебя живьём закопаю."

Илья тихо присвистнул:

"Даня, ты официально свихнулся."

Даня даже не повернул головы ,только показал Илье средний палец, коротко и зло:

"Заткнись и иди в жопу."

В этот момент дверь класса распахнулась с резким, сухим звуком, будто кто-то разорвал тишину. Директор стоялна пороге, лицо серьёзное, взгляд тяжёлый.

"Даня, в кабинет. Немедленно",— голос его прозвучал как приговор.

Даня вздохнул, но не отпустил меня, будто боялся, что, если разомкнёт руки, весь этот хрупкий мир рассыплется:

"Можно с ней?"

Директор оглядел нас, задержал взгляд на нашей сцепленной руке, потом на моих дрожащих пальцах:

"Нужно вас троих ко мне в кабинет. Быстро. Устроили тут…"

Даня поднялся, не выпуская моей руки, будто она была якорем в шторме:

"Пошли, детка".

Он повёл меня к директорскому кабинету и каждый шаг отдавался в груди тяжёлым ритмом. Стеша прибежала вперед нас,я видела её силуэт у двери: плечи вздрагивали, лицо было красным от слёз и унижения.

В кабинете повисло напряжение, густое, почти осязаемое. Стеша смотрела на нас с такой злобой, будто хотела прожечь дыру в пространстве между нами. Директор сидел за столом, перед ним лежала папка, но он не открывал её,просто смотрел, выжидая, пока буря уляжется.

"Садитесь. Объясните ситуацию"— сказал он ровно, но в этой ровности чувствовалась усталость взрослого человека,которому надоело разгребать чужие эмоции.

Даня усадил меня на стул рядом с собой и притянул к себе, будто хотел спрятать от всех взглядов:

"Стеша думает, что я её бросил. А я говорю: она не моя девушка и никогда не была. Мы просто дружили".

Стеша всхлипнула и этот звук был таким беспомощным, что даже мне стало не по себе:

"Мы целовались! Были вместе три года!"

Даня посмотрел на неё холодно, без злости ,скорее с каким-то усталым непониманием:

"Целовались, потому что я разрешал. И за эти три года… это даже сложно назвать отношениями. То, что быломежду нами, —точно не отношения".

Директор чуть наклонил голову, будто взвешивая слова:

"Даня прав, Стеша. Вы были просто близкими друзьями".

Стеша ударила ладонью по столу и звук отозвался в тишине, как выстрел:

"Но я любила его! И сейчас люблю!"

Даня нахмурился и в его взгляде мелькнуло раздражение пополам с неловкостью:

"Ты не любишь. Ты привыкла к моему вниманию".

Директор повернулся ко мне, и я почувствовала, как вся кровь приливает к щекам:

"А вы как оказались в центре всего этого?"

Даня крепче сжал моё бедро ,не больно, но так, чтобы я знала: он рядом.

"Моя девушка. И только МОЯ".— произнёс он твёрдо, и в этом «моя» звучало не собственничество, а обещание защитить.

Стеша ахнула, будто ей не хватало воздуха:

"Даня, это же шутка! Ты не можешь серьёзно…»

Он перебил её, не повышая голоса, но так, что каждое слово падало, как камень:

"Я абсолютно серьёзно. И мне надоело, что ты не понимаешь".

Директор вздохнул, провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть усталость:

"Хватит. Стеша, успокойся. Даня, будь добрее".

Стеша встала и в её движениях была какая-то отчаянная, угловатая решимость:

"Я не успокоюсь! Я покажу всем правду!"

Она выбежала, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла.

Я опустила голову, чувствуя, как внутри всё сжимается от неловкости и вины, хотя и не знала, за что именно:

«—Я не понимаю её… Почему у неё нет гордости? Мне не нравится находиться во всём этом дурдоме».

Даня повернул моё лицо к себе, заставляя посмотреть ему в глаза. В них не было насмешки только спокойная уверенность:

"Не обращай внимания на неё. Она просто не может принять реальность".

Директор махнул рукой, словно сдаваясь:

"Вы свободны. Но следите за языком. И Стеше передайте — это её тоже касается".

Даня поднялся, забрав меня с собой, как будто я была частью его равновесия:

"Пойдём отсюда. Покажу тебе школу нормально"

«—Хорошо», — ответила я тихо, и сама удивилась, насколько спокойно прозвучал мой голос среди всего этого хауса.

Он повёл меня по коридорам и любопытные взгляды скользили по нам, как холодные пальцы, но Даня шёл уверенно, будто весь этот шум был просто фоном.

"Так, это столовая. Там мы едим. А это — спортзал. Ну, ты и так это уже знаешь. Иногда мы тут тусуемся ."— говорил он, и в его голосе было что-то почти домашнее, будто он хотел вернуть мне ощущение нормальности.

Он остановился у лестницы, и в его глазах мелькнуло что-то личное, почти тайное:

«А это — моё секретное место. Покажу после уроков".

Снизу послышался голос Стеши ,резкий, звенящий, как натянутая струна:

"Ребята! Даня встречается с новой девчонкой! И она его совратила!"

Я закатила глаза, чувствуя, как раздражение смешивается с усталостью:

«—Что за смешное слово — “совратила”? Он что, маленький ребёнок? Кто в этот бред поверит?»

Даня усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья ,скорее горькое понимание:

"Верно. Никто не поверит".

Из-за угла выглянули Кирилл и Илья, переглянулись, будто оценивая обстановку.

Кирилл шагнул вперёд:

"Даня, Стеша разносит слухи, как чуму. Что делать?"

Даня схватил меня за талию, притянул к себе так, что между нами не осталось ни миллиметра воздуха, и голос егопрозвучал твёрдо:

"Давай просто покажем ей, что она не имеет значения".

Он направился к лестнице, где Стеша стояла с телефоном, вытянув руку, как оружие. Её глаза горели азартом и болью одновременно. Когда она заметила нас, губы растянулись в широкой, почти безумной улыбке:

"Смотрите! Вот они!"

Она подняла телефон, экран светился, как мишень:

"Все увидят, как он тебя лапает!"

Даня прижал меня к стене рядом с ней, блокируя камеру своей широкой спиной, и голос его прозвучал низко, без крика, но так, что у Стеши дрогнула рука:

"Хватит, Стеша. Удали это".

Я скрестила руки, чувствуя, как злость накатывает горячей волной:

«—Пусть смотрит и завидует. Что за детский сад? Здесь, в этой школе, встречаются тоже,а не только мы».

Стеша закусила губу, и в её глазах мелькнула тень сомнения, но тут же сменилась яростью:

"Я разобью тебе лицо, и на тебя больше никто не посмотрит!"

Даня усмехнулся её тону, но в этой усмешке не было насмешки ,скорее холодная усталость:

(громко) "Ты — ревнивая тварь. И я буду повторять сколько надо: свали отсюда по-хорошему. А то я тебе сам всё устрою, если тронешь её хоть пальцем".

Стеша всхлипнула, и её лицо исказилось от унижения:

"Ты… ты меня унижаешь при всех!"

Кирилл покачал головой, в его голосе прозвучала непривычная мягкость:

"Ты сама себя унижаешь, Стеш. Оставь их в покое".

Я вздохнула, стараясь не смотреть на неё, но чувствуя её боль, как сквозняк:

«—Прекрати этот детский сад. Вроде взрослая, а ведёшь себя, как будто игрушку отняли».

Стеша всхлипнула громче, голос сорвался:

"Я не… я не маленькая!"

Даня отпустил меня и сделал шаг к ней, наклонившись так, что их лица оказались на одном уровне. В его взглядене было злости ,только холодная твёрдость:

"Тогда веди себя соответственно. Или проваливай".

Илья поддержал его, голос звучал ровно:

"Да, Стеш. Ты выглядишь жалко".

Стеша обвела нас взглядом, полным боли и ненависти, задержалась на мне, будто хотела выжечь эту секунду в памяти:

"Это всё твоя вина! Ты разбила мне сердце!"

Она выбежала, на этот раз молча, и тишина после её ухода показалась оглушающей.

Даня вернулся ко мне и в его движениях появилась какая-то новая мягкость, будто он сбрасывал броню:

"Наконец-то. Теперь спокойно покажу тебе остальное".

Кирилл и Илья облегчённо выдохнули, будто с их плеч свалился тяжёлый груз.

«—Пойдём», — сказала я и сама удивилась, как спокойно прозвучали эти слова среди всего этого хаоса.

Даня взял меня за руку ,не крепко, но уверенно, так, будто знал: я не выдерну пальцы:

"Так, где мы остановились… Ах да, секретное место. На крышу, только с другой стороны теперь".

Он повёл меня на крышу школы через запасной выход и каждый шаг по бетонным ступеням отдавался эхом, как будто само здание прислушивалось к нам.

На крыше пахло дождём и свободой. Ветер трепал волосы, а город внизу мерцал огнями, будто пытался рассказать какую-то древнюю историю. Здесь действительно никто не бывал, кроме них четверых. Скамейка,несколько коробок с сигаретами и этот вид, от которого захватывало дух.

Даня обвёл рукой пространство, будто дарил мне целый мир:

«Вот оно. Наш уголок. Можешь курить здесь, если хочешь. И пить".

Он указал на коробки и в голосе мелькнула привычная небрежность:

«Мои личные запасы"’

Он сел на скамейку и потянул меня к себе на колени, так естественно, будто мы делали это тысячу раз:

«Теперь расскажи про себя нормально. Без Стешиных истерик".

Я покачала головой, чувствуя, как слова застревают в горле от этой близости:

«—Я же просила при мне не курить. И буду рада, если ты не будешь»

Даня замер на секунду, потом медленно убрал сигарету обратно в карман, и в этом жесте было что-то неожиданно трогательное:

"Ладно. Ради тебя. Но ты странная — девушка хулигана не должна быть против табака".

Он провёл пальцем по моей щеке, и от этого прикосновения у меня перехватило дыхание:

"Но мне нравится твоя странность. Так что говори".

Я закусила губу, собираясь с мыслями:

«—Ну, я же не курю. Разве было бы приятно поцеловать курящую девушку?»

Даня усмехнулся и наклонился ближе, так что я чувствовала его дыхание на своей коже:

"Хороший аргумент. Значит, не буду".

Он коснулся губами моего виска ,лёгко, почти невесомо, как обещание:

"Так что насчёт истории? И почему перешла в нашу школу?"

Я выдохнула, и слова полились сами собой, будто плотина рухнула:

«—Я училась в другом городе. Мама развелась с отцом и нашла другую любовь. Я решила остаться с отцом. Мы сним и бабушкой переехали в этот город. Вот поэтому я пошла в эту школу. Всё проще простого».

Даня слушал внимательно, не перебивая, его пальцы играли с прядями моих волос, будто пытались запомнить их текстуру.

"Понятно. Тяжело,наверно."

Он замолчал на мгновение и в этой короткой паузе воздух будто сгустился, стал тяжелее. Его взгляд скользнул по моему лицу, будто он пытался прочесть в нём что-то, спрятанное глубже слов.

«И как тебе первые дни учёбы? Кроме Стеши, конечно… "— произнёс он тихо, почти осторожно, будто боялся спугнуть ответ.

Я чуть запнулась, подбирая слова, и вдруг поняла, что врать не хочется совсем.

«—Хоть я и скучаю по друзьям со старой школы… но здесь мне больше нравится. Потому что тут ты.»— прошептала я, чувствуя, как щёки заливает жар, а сердце колотится где-то у самого горла.

Даня ухмыльнулся шире, но в этой ухмылке теперь было что-то другое ,не дерзость, а тихое, почти уязвимое удовлетворение, будто он сам не верил, что может кому-то так быстро стать важен.

"Мне тоже нравится",— сказал он чуть хрипловато. "Хотя я не думал, что понравлюсь кому-то так быстро."

Он прижал меня крепче и я почувствовала, как его дыхание на миг замерло, будто он сам прислушивался к тому, как ровно или неровно бьётся моё сердце.

"Знаешь, у тебя очень красивое имя… Миланочка".— выдохнул он, и в этом «Миланочка» прозвучало что-то почти нежное, непривычное для его голоса.

Я сглотнула, собираясь с духом, и выпалила, пока не растеряла смелость:

«—Ну, когда я тебя увидела в первый раз, ты мне очень понравился. Хоть ты и был дерзкий… Я решила всё равно остаться собой и не бояться никого.»

Даня рассмеялся и этот смех пошёл вибрацией прямо сквозь его грудь, сквозь ткань куртки, до самой меня.

"Смелая",— протянул он, качая головой :"Мне это и в первый раз понравилось."

Он провёл носом по моей шее и у меня на секунду остановилось дыхание. Внизу послышались шаги. Они приближались, тяжёлые, нарочито громкие, будто кто-то специально хотел разрушить ту хрупкую тишину, что повисла между нами. Дверь на крышу распахнулась.

Это были Кирилл и Илья ,с бутылками в руках и с выражениями лиц, в которых смешались удивление, веселье и что-то ещё, почти хищное. Они застыли, увидев нас. Илья тихо присвистнул, Кирилл ухмыльнулся, будто всё шло именно так, как он и задумывал.

"Ого, уже забрал её на крышу? "— протянул Илья, приподняв бровь.

Даня не отпускал меня ни на сантиметр.

"Что вам надо? Видите же, занят", — отрезал он, но в голосе не было злости,скорее предупреждение: не лезьте.

Кирилл поднял бутылку, как щит.

"Только показать новую бутылку. И познакомиться с ней нормально."

Даня слегка напрягся, будто каждое их слово царапало его изнутри, но всё же кивнул.

"Хорошо. Но недолго."

Он позволил им подойти, но руку с моей талии не убрал ,наоборот, чуть крепче притянул к себе, словно очерчивая невидимую границу: сюда ближе не подходить.

Илья шагнул вперёд, чуть мягче, чем обычно.

"Привет, давай заново, нормально знакомиться, Милана. Я Илья, это Кирилл."

«—Очень приятно»— ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало.

Кирилл хмыкнул:

"А мы думали, Даня тебя сожрёт сразу."

Илья улыбнулся дружелюбно, по-своему искренне. Кирилл шутливо поклонился, но в этом поклоне мелькнуло что-то оценивающее, будто он проверял, как я отреагирую.

"Ты правда не боишься хулиганов? "— спросил Илья, чуть склонив голову.

Даня едва заметно сжал пальцы на моей талии ,будто хотел удержать, защитить, а может, просто напомнить, что я здесь с ним.

Кирилл прищурился:

"И что, совсем ничего не знаешь о нас?"

Я подняла подбородок, чувствуя, как внутри просыпается та самая смелость, о которой говорила.

«—Нет, не боюсь. Просто в прошлой школе не было хулиганов, и мы все были дружные. Поэтому я никого не боюсь. Для меня хулиганы ,такие же люди. Но я и сама смелая. За себя постоять смогу.»

Оба парня переглянулись ,в их взглядах мелькнуло удивление, смешанное с чем-то вроде уважения.

"Вау, это… свежо",— медленно произнёс Илья.

Кирилл усмехнулся, но уже без насмешки:

"Странно. Но мне нравится."

Даня гордо усмехнулся, будто эти слова были его маленькой победой.

"Вот поэтому она моя", — бросил он спокойно, но так, что это прозвучало как утверждение, которое не стоит оспаривать.

Илья достал бутылку и протянул её, будто предлагая не просто напиток, а какой-то странный, негласный союз.

"Хочешь выпить с нами, Мил?"

Даня нахмурился ,едва уловимо, но я заметила, как у него дёрнулась челюсть, когда Илья назвал меня «Мил».

"Кто разрешил тебе так её называть? "— голос Дани звучал ровно, но в нём звенела сталь.

Илья вскинул руки, будто сдаваясь.

"Даня, расслабься. Это просто имя."

Кирилл хихикнул:

"Ревнуешь уже?"

Бутылка повисла в воздухе между нами, словно пауза, которую нужно было чем-то заполнить.

«—Давай, за знакомства… и, надеюсь, за дружбу»,— тихо сказала я, сама удивляясь, как легко эти слова сорвались с языка.

Илья радостно улыбнулся и разлил по стаканам.

"За новых друзей! "— провозгласил он, поднимая стакан.

Они чокнулись со мной. Даня наблюдал за этим сквозь полуприкрытые веки,спокойно, но внимательно, как хищник, который не теряет бдительности даже в кругу своих.

Кирилл хитро прищурился:

"И за то, что Мил переживёт в нашей школе."

Даня фыркнул ,коротко, резко:

"Она не просто переживёт. Она станет нашей."

Илья кивнул, и его улыбка стала чуть хитрее, будто он знал что-то, чего не знала я.

"Особенно если будет на нашей стороне."

Кирилл наклонился чуть вперёд, в его взгляде мелькнул азарт.