Моя истинная любовь

«—Я тебе говорила, я никогда и ни за кем бегать не буду. Разберись в своей голове, у тебя проблемы с понятием верности», — произнесла я и каждое слово отдавалось внутри глухой болью ,потому что где-то в глубине души мне всё ещё было не всё равно, что он думает и чувствует.

Даня прищурился: "Мои проблемы — это твоя проблема теперь тоже".

Он оглядел меня с ног до головы и в этом взгляде было не восхищение, а какая-то упрямая решимость: "И я их решу".

Прозвенел звонок на урок, резкий и требовательный, будто ставил точку в этом разговоре.

Паша кивнул в сторону двери: "Уходи".

«—Я не твоя собачка, чтобы выполнять приказы», — процедила я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но я не собиралась плакать перед ним.

Даня усмехнулся: "Нет, ты котёнок".

Он наклонился к моему уху, и его дыхание обожгло кожу: "А котов приручают".

Паша толкнул его, не сильно, но достаточно, чтобы разорвать это опасное сближение: "Достаточно".

«—Если для тебя верность — это поцеловать другого, давай я при тебе прямо сейчас поцелую другого и пошлю тебя на три буквы», — слова сорвались с языка раньше, чем я успела их остановить, и в них была вся моя боль, вся злость и отчаянное желание доказать, что он меня не сломает.

Даня застыл, его глаза вспыхнули яростью, но за этой яростью мелькнуло что-то ещё ,страх потерять меня, который он так старательно прятал: "Не смей".

Паша напрягся, готовый вмешаться, а Илья и Никита с интересом ждали, чем всё закончится, будто это была не чья-то жизнь, а игра.

«—Тогда отвали от меня и разберись в своей голове. Видно, такую, как я, ты ещё не встречал», — сказала я уже тише, потому что силы заканчивались.

Даня сжал челюсть, мышцы на шее вздулись: "Ты особенная, поэтому ты МОЯ".

Он отступил на шаг, но не ушёл, будто даже отступление было для него признанием слабости: "И я не отпущу".

Паша тихо вздохнул и в этом вздохе было столько усталости, что мне захотелось просто положить голову ему на плечо и перестать бороться.

«—Я не твоя больше», — прошептала я, и эти слова обожгли меня изнутри, потому что в них была и правда, и огромная, невыносимая боль.

Даня наклонил голову, его голос стал тише, опаснее: "Ты стала моей, когда согласилась быть со мной. И я не давал разрешения уходить от меня".

Паша положил руку мне на плечо ,тёплую, надёжную, как якорь в шторме: "Она уходит в класс".

«—Да, пошли, Паш», — кивнула я, цепляясь за его присутствие, как за спасательный круг.

Паша кивнул и повёл меня к классу, время от времени оглядываясь на Даню, будто проверяя, не последует ли тот за нами.

Даня смотрел нам вслед, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. В его взгляде читалось не просто упрямство ,в нём была борьба с самим собой, которую он проигрывал.

В коридоре Паша заговорил тихо, стараясь не задеть, но сказать самое важное: "Он реально не дружит с головой".

«—Больной он на голову», — согласилась я, но даже в этих грубых словах не было настоящей злости ,только усталость и горькое понимание, что от этой боли так просто не избавиться.

Паша остановился у двери класса: "Присядь куда-нибудь. Стеша потом подсядет!"

Внутри уже сидели ученики, и их взгляды скользили по мне, как холодные пальцы.

«—Я не хочу с ней сидеть», — пробормотала я, чувствуя, как внутри снова поднимается волна раздражения и обиды.

Паша прищурился, внимательно вглядываясь в меня: "Почему? Она что-то сделала?"

«—Если совсем коротко… Она любит Даню. Даня бегает за мной. Она считает, что я увела его у неё. Вот такой вот дурдом», — я пожала плечами, будто пыталась сбросить с себя эту тяжесть, но она не хотела уходить.

Паша почесал затылок и на секунду в его лице мелькнуло то же отчаяние, что и у меня: "Блин… Это будет проблема".

Из дальнего ряда махнула рукой Стеша, и её улыбка выглядела натянутой, как струна, готовая лопнуть.

«—Не реагируй на неё»— предупредила я, но в голосе уже не было прежней твёрдости.

Паша хмыкнул: "Она настойчивая".

Он показал на свободное место у окна: "Там спокойнее".

«—Она глупая», — прошипела я и сама вздрогнула от собственной резкости.

Паша усмехнулся, но в его улыбке не было веселья: "Главное — не скажи это вслух".

«—Я могу и вслух сказать», — пробурчала я, хотя уже понимала, что это не поможет.

Паша чуть приподнял брови: "Дерзай".

Стеша встала и направилась к нам, и в каждом её шаге чувствовалась решимость, смешанная с обидой.

Паша вздохнул: "Сейчас узнаем".

Стеша подошла, скрестив руки, и в её позе было столько напряжения, что казалось, она вот-вот взорвётся: "Привет, Милана, как давно не виделись!"

«—Знаешь, я перевелась из вашей школы не для того, чтобы тебя тут наблюдать. Даня и его друзья пришли за мной, а ты как собачонка вслед за ними прибежала», — слова вылетели сами, злые, безжалостные, и я тут же пожалела о них, но забрать обратно уже не могла.

Стеша задохнулась от возмущения, её щёки вспыхнули алым: "Я не собака!"

Паша закатил глаза, будто хотел сказать: "Ну вот, началось".

«—Тогда исчезни с моего поля зрения», — процедила я, стараясь не смотреть ей в глаза, потому что там уже стояли слёзы.

Стеша упёрла руки в бока, голос дрожал: "Ты мне не указ!"

Она ткнула пальцем в стол: "Это моя территория"

«—Перепутала. Ты училась в другой школе, а это соседняя школа. Зачем ты перевелась следом за мной?» — спросила я и в моём голосе уже не было злости, только усталость.

Стеша запнулась, её взгляд метнулся в сторону, будто она искала выход: "Даня…"

Она осеклась, осознавая, что чуть не сказала лишнего: "Это… случайность!"

Паша снова закатил глаза.

«—Ой, ты вслед за Данечкой прибежала, а говоришь, не собачка!» — вырвалось у меня и я тут же почувствовала, как внутри всё сжалось от стыда за собственную жестокость.

Стеша сжала кулаки, её голос дрожал уже не от злости, а от боли: "Закрой рот!"

Паша шепнул мне: "Спокойно, Милан".

«—Он перешёл в другую школу за мной, и ты побежала следом», — продолжала я, будто не могла остановиться, как будто эта злость была единственным способом заглушить собственную боль.

Стеша подняла на меня глаза, и в них уже не было гнева ,только отчаяние: "Он мой парень!"

Слеза выкатилась из глаза и медленно поползла по щеке.

Паша встал между нами, как барьер, который должен был удержать эту бурю: "Успокоились обе".

«—А он знает, что он твой парень?» — спросила я, и сама испугалась собственной жестокости.

Стеша прошептала, вытирая слёзы, но новые всё равно капали: "Конечно! Мы целовались!"

«—Вы давно расстались и давно не вместе. И то, поди, по пьяне целовались, когда он не соображал, а ты этим воспользовалась», — слова падали, как камни, и каждый из них оставлял на душе тяжёлый след.

Стеша замолчала, и в этой тишине прозвучал самый громкий удар ,тот, который попал точно в цель.

Паша прикрыл глаза: "Это уже личное"

Он осторожно положил руку на плечо Стеше, и в этом жесте было столько сочувствия, что мне стало стыдно за себя.

Стеша всхлипнула: "Это неправда…"

«—Исчезни из моих глаз», — проговорила я, уже не с яростью, а с глухой усталостью, которая накрывала меня с головой.

Стеша отшатнулась, будто её ударили, и побежала к выходу, всхлипывая, а я осталась стоять, чувствуя, как эта жестокость разъедает меня изнутри.

Паша посмотрел на меня с лёгкой грустью: "Ты жестока".

«—Она так же со мной общалась в той школе», — попыталась оправдаться я, но слова звучали жалко и неубедительно.

"Но ты бы не оскорбляла её на глазах у всех",— тихо сказал Паша и в его словах не было осуждения, только понимание и тихая боль за всех нас.

Он сел рядом, тяжело вздохнув: "Всё это неправильно"

«—Она получила то, что заслужила», — пробормотала я, но сама уже не верила в эти слова.

Паша бросил взгляд на дверь, где исчезла Стеша, и в его глазах читалась та же усталость, что и во мне.

Прозвенел звонок, и звук этот ворвался в тишину, как приговор. Начался урок.

Паша наклонился ко мне: "Приготовься к уроку. И к Дане".

«—Да, удачи», — ответила я, стараясь звучать безразлично, но внутри всё сжималось в тугой узел.

Дверь открылась и Даня вошёл с кислым лицом, будто весь мир был ему чем-то обязан. Он коротко приказал Паше пересесть, и тот быстро поднялся и ушёл на другое место, бросив на меня короткий, ободряющий взгляд.

Даня указал мне рукой на свободное место рядом с собой: "Садись".

«—Я не буду с тобой сидеть», — сказала я твёрдо, но голос предательски дрогнул.

Даня не стал спорить. Он подошёл и схватил меня за запястье ,крепко, но не до боли, будто боялся, что если ослабит хватку, я исчезну навсегда: "Садись".

Его голос был холодным и жёстким, но в нём проскальзывала нотка отчаяния, которую он так старался скрыть.

Паша наблюдал с беспокойством, готовый в любой момент вмешаться.

«—Будешь наседать и продолжать бегать за мной, я снова переведусь в другую школу», — предупредила я и в этих словах была не угроза, а последняя надежда на то, что он услышит.

Его глаза вспыхнули яростью: "Ты не уйдёшь от меня второй раз".

Он притянул меня чуть ближе, и я почувствовала, как между нами натянулась тонкая, болезненная нить, которую ни один из нас не решался разорвать.

Даня прошептал угрожающе: "Последнее предупреждение ,садись, или я покажу тебе, что значит бегать".

«—Ну, что ж ты сделаешь? Будешь меня силой целовать при всех?» — спросила я, стараясь вложить в слова всю свою злость, но на самом деле в них звучала только боль ,от того, что всё зашло так далеко.

Даня усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья ,только горькая усталость: "Может, именно это я и сделаю".

Он отпустил моё запястье и откинулся на стуле, будто пытаясь скрыть, как сильно он устал от этой бесконечной игры.

"Посмотрим, как быстро ты передумаешь",— бросил он, а потом повернулся к учителю, игнорируя меня, но я чувствовала на себе его взгляд, тяжёлый и неотступный.

«—Дебил», — прошептала я едва слышно и в этом слове не было настоящей ненависти ,только боль и разочарование.

Даня чуть улыбнулся уголком губ: "Дебил, который всё равно получит то, что хочет".

Он повернулся к учителю, делая вид, что слушает, но я знала, что его мысли где-то далеко, там, где мы с ним ещё могли всё исправить.

«—Теперь я перевелась от тебя в другую школу, но ты меня и тут достал», — пробормотала я себе под нос, и эти слова отозвались внутри глухой тоской.

Урок начался, учитель что-то говорил, но его голос сливался с шумом в моей голове.

Даня нацарапал на краю тетради: "Я найду тебя где угодно".

«—Сначала разберись в своей голове, что это неправильно — заставлять свою девушку целоваться с другим», — ответила я, не глядя на него, но чувствуя, как каждое слово отзывается в нём, как удар.

Его лицо исказилось болью и на мгновение он перестал быть тем самоуверенным парнем, который привык всё контролировать, он стал просто человеком, который наломал дров.

Даня: "Я знаю".

Он закрыл тетрадь с глухим щелчком,будто поставил точку, которую на самом деле не хотел ставить. И уставился в окно, где по стеклу медленно ползла капля дождя, оставляя за собой тонкую дрожащую линию. Казалось, она повторяла ту самую трещину, что прошла между ними.

Даня прошептал одними губами: "Я лохонулся".

Слова прозвучали не как признание, а как удар по самому себе ,тихо, но до хруста.

«—Так зачем ты заставлял меня и разозлился, что я не стала этого делать?» — мой голос дрогнул, и я тут же возненавидела эту дрожь. Не хотела, чтобы он слышал, как мне больно. Но он всё равно услышал.

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки, будто пытался удержать в себе ту самую сцену, которая снова и снова прокручивалась у него в голове. Даня написал отрывисто, будто каждое слово давалось ему с усилием: "Я ревновал. Идиотски ревновал". Буквы легли на бумагу неровно, косо, как ломаные мысли.

Его глаза были пустыми и в этой пустоте я вдруг увидела не равнодушие, а ту самую боль, которую он прятал за злостью. Пустота была от того, что он сам себя вычеркнул из чего-то важного.

Даня: "Да, сейчас я понимаю, что я натворил".

Он признал это через силу ,так, будто каждое слово царапало горло. И я почувствовала, как внутри что-то сжалось: не от злорадства, а от того, как тяжело ему далась эта правда.

Даня дописал, не поднимая взгляда: "Из‑за этого я тебя тогда и потерял"

«—Верно», — ответила я коротко, потому что если скажу хоть на слово больше, голос сорвётся. И тогда он поймёт, что, несмотря на всё, мне до сих пор больно.

До конца урока мы больше не разговаривали. Тишина между нами стала тяжёлой, густой, как мокрый туман. Она не давала дышать, но и разорвать её казалось предательством ,будто, сказав хоть слово, мы окончательно разрушим то, что ещё едва держалось.

Звонок прозвенел резко, оглушительно, словно ударил по натянутой струне. Звук разбил тишину, но не снял напряжение ,оно осталось висеть в воздухе, острое и колючее.

Даня встал первым, не глядя на меня. Его движения были резкими, будто он пытался убежать не из класса, а от собственных мыслей.

Даня пробормотал: "Пошли".

«—Куда?» — спросила я и в этом вопросе прозвучало не любопытство, а надежда, которую я тут же приказала себе задушить.

"На перемену. Или ты хочешь остаться здесь?"— его голос был напряжённым, натянутым, как струна перед срывом.

«—С тобой никуда не пойду», — выпалила я и слова прозвучали жёстче, чем хотелось. В них смешались обида, боль и та самая любовь, которая не хотела сдаваться, но не знала, как простить.

Он остановился у двери, медленно повернулся. В его взгляде мелькнуло что-то такое, от чего у меня защемило в груди ,не гнев, не раздражение, а растерянность человека, который вдруг понял, что стоит на краю и не знает, как сделать шаг назад.

Даня холодно, почти без интонации: "Как хочешь".

И вышел, оставив меня одну в классе. Дверь тихо щёлкнула, закрываясь и этот звук отозвался внутри меня острой, звенящей тишиной. Я осталась сидеть, чувствуя, как холод медленно ползёт по плечам, а в горле стоит горький ком, который никак не получалось проглотить.

6 «Осколки сердца.»

Мы вроде успокоились, но это было не спокойствие, а тишина, выжженная обидой, болью и упрямой гордостью ,такая тишина, в которой каждый звук отзывался слишком громко, а молчание становилось тяжелее слов. Наши разговоры ни к чему не приводили, только оставляли после себя горькое послевкусие. А ВРЕМЯ. Будто смеясь над нами, упрямо шло вперёд, не останавливаясь ни на секунду.

В коридоре Даня шёл быстро, почти бежал, рассекая воздух резкими движениями. Его друзья окликнули его, голоса прозвучали где-то сбоку, как эхо из другой жизни, но он только махнул рукой, не оборачиваясь, и растворился в потоке школьников, пропал с моего поля зрения. Наверное, пошёл домой ,уроки на сегодня закончились, и у каждого теперь была своя дорога.

Я решила побыть одна, чтобы хоть немного унять эту тянущую боль внутри. Скоро будет год, как я учусь в новой школе, а впереди маячил выпускной, и от этой мысли становилось ещё тяжелее: столько времени ушло на эти бесконечные стычки, на попытки доказать что-то друг другу, на слова, которые нельзя забрать назад. Я больше так не могла. Мне нужно было решить, как жить дальше и как отпустить его. Поэтому я пошла на крышу: туда, где ветер срывал с мыслей лишнюю шелуху, где никто не мешал остаться наедине с собой и честно посмотреть правде в глаза.

Но я не ожидала увидеть там Даню.

Он сидел у самого края, свесив ноги, будто балансировал между небом и землёй. Когда дверь с тихим скрипом открылась, он не обернулся ,но сразу напрягся, будто кожей почувствовал моё присутствие. В воздухе витал запах дождя и чего-то горького, почти металлического, как предчувствие.

Даня бросил небрежно, не глядя:

"Зачем пришла?"

«—Что ты тут делаешь? Я хотела побыть одна»,— мой голос прозвучал тише, чем я хотела, будто крыша забирала у него силу.

"То же самое. Только раньше пришёл",— он бросил камень вниз, проследив за его падением до самой точки исчезновения. Звук удара где-то далеко внизу прозвучал как приговор.

Даня добавил устало, будто каждое слово тянуло его вниз:

"Теперь уже поздно."

«— Ты прав. Теперь уже поздно»,— повторила я и эти слова обожгли язык, потому что в них было столько правды, что от неё хотелось спрятаться.

Молчание повисло между нами ,тяжёлое, неловкое, набитое невысказанным, как старый чемодан, который боишься открыть, потому что оттуда может вылететь всё, что ты так старательно прятал. Даня закурил, и дым поднимался вверх, растворяясь в сером воздухе, будто пытаясь стать частью неба.

"Мы потеряли почти год",— тихо произнёс он, и в этом «почти» было столько сожаления, что мне стало больно дышать.

«— Ты сам виноват», — сказала я, но даже в этих словах не было злости ,только усталость, такая глубокая, что она забирала все эмоции, оставляя одну пустоту.

Даня горько усмехнулся, затянувшись, и этот смех был похож на трещину в стекле: тонкий, звенящий, опасный.

"Знаю",— выдохнул он, стряхнув пепел и по-прежнему избегая смотреть в мою сторону, будто боялся, что если посмотрит, то не сможет остановиться.

Он помолчал секунду, а потом добавил, и в голосе впервые проскользнуло что-то живое, уязвимое:

"Но я всё ещё думаю о тебе каждый долбанный день."

Эти слова ударили не грубо, а мягко ,так, как бьёт холод, когда ты уже почти привык к теплу. Они пробрались под кожу, и я вдруг поняла, что не готова к этой правде.

«— Мне неприятно, что мы почти каждый день с тобой ругаемся»,— голос мой дрогнул и я не стала это скрывать.

«— Я устала от этого. Давай просто уже каждый из нас будет жить своей жизнью. Отпустим друг друга.»

И тогда Даня резко повернулся ,так резко, что ветер взметнул пряди волос, упавшие на лоб. Его глаза горели, и в них было столько отчаяния, что оно почти обжигало.

"Я не хотел этого на самом деле! "— выкрикнул он, и голос его сорвался на хрип.

«Я сказал… это была её идея!"

Он ударил ладонью по крыше рядом с собой, и звук отозвался глухим эхом, будто сама крыша вздрогнула.

"Я просто… не мог тебя потерять", — прошептал он, и на этот раз голос дрогнул по-настоящему, без притворства, без брони.

Я замерла, чувствуя, как внутри что-то сжимается и одновременно раскрывается, как цветок, который слишком долго был закрыт.

«— Это причём здесь она, если это был твой тест? »— я шагнула ближе, не осознавая этого и остановилась в шаге от него, чувствуя жар его дыхания, смешанный с холодом ветра.

Даня провёл рукой по волосам, растрепав их и на секунду прикрыл глаза, будто пытаясь собрать себя по кусочкам.

«Потому что я боялся"— тихо признался он, наконец глядя прямо на меня. — "Боялся, что ты выберешь не меня. Боялся, что всё рухнет, и я не знал, как это остановить. Поэтому сделал всё ещё хуже."

Ветер трепал края его куртки, а я стояла и смотрела на него, и вдруг поняла: между нами не было просто обид и ссор. Между нами была любовь ,неуклюжая, колючая, но настоящая. И она не хотела исчезать, даже когда мы делали всё, чтобы её убить.

Даня провёл рукой по волосам, растрепав их, и в этом неловком движении читалась вся его растерянность ,будто он пытался собрать себя по кусочкам, чтобы не рассыпаться прямо передо мной.

"Потому что я был глупым и ревнивым мудаком! "— выкрикнул он отчаянно, и голос его сорвался, выдавая, как сильно он себя ненавидит за те дни.

"Я боялся, что ты меня бросишь, за то, что я такой… что со мной невозможно, что я не стою твоего взгляда."

Он сжал сигарету так, что фильтр треснул, и этот тихий хруст прозвучал в тишине, как треск чего-то давно надломленного внутри него.