ВХОД В НЕ-ИГРУ

На обратной дороге Даня открыл тетрадь. Напротив этой деревни стояли аккуратные слова: урожай, оброк, недоимка. Он посмотрел на них, вспомнил пустое ведро у сарая и закрыл тетрадь.

До следующего двора они не дошли.

Кузьма нашёл Даню сам.

Он стоял у развилки возле старого плуга, без шапки, будто ждал не графа, а дождя. Рядом тянулся пустой хомут. Лошади не было.

Даня узнал его не сразу. Потом увидел бумагу, торчащую из-за пояса, и вспомнил кабинет, одиннадцатого просителя и фразу про землю, которая не ждёт.

— Кузьма?

— Ясно, барин.

Это не было ответом, но Даня уже понял.

— Ты отсюда?

— Отсюда.

Приказчик, ехавший позади, заметно выпрямился в седле.

Даня посмотрел на пустой хомут.

— Лошадь так и не купил?

Кузьма посмотрел на хомут, будто проверяя, не появилась ли она за время разговора.

— Не купил.

— Деньги?

— Не дали.

— Кто?

— Никто.

Даня медленно повернулся к приказчику.

— Бумага от него была у вас?

— Ваше сиятельство, таких прошений множество. Я полагал, что вопрос уже...

— Я спрашиваю: бумага была?

— Была.

— И вы отправили его ко мне.

— Он сам желал обратиться непосредственно.

Кузьма покачал головой.

— Сюда велели.

Приказчик быстро посмотрел на него.

— Тебе объясняли порядок.

— Объясняли.

— Какой?

Кузьма подумал.

— Платить.

Даня закрыл глаза на секунду.

Бумага Кузьмы лежала где-то в московской стопке, если её уже не переписали в другую ведомость. Три недели назад Даня был уверен, что делает всё правильно: проверка вместо доверчивости, факты вместо жалости, второй человек на каждую сумму. И ровно в тот момент, когда перед ним оказался человек с настоящей бедой, новая защита сработала идеально — против него.

— Покажи хозяйство.

Приказчик начал:

— Ваше сиятельство, впереди ещё два двора и мельница...

— Подождут.

Кузьма надел шапку и пошёл первым.

Его двор стоял чуть в стороне от деревенской улицы. Забор был чиненный разными досками; одна створка ворот держалась на верёвке. Под навесом лежали сохи и сломанная тележная ось. В углу двора стояла Аксинья — Даня тогда ещё не знал её имени — и вытряхивала из мешка последние овсяные отруби в деревянную лохань. Рядом мальчик держал девочку за рукав, чтобы та не лезла под ноги.

Женщина увидела людей и сразу перестала трясти мешок.

— Барин.

Кузьма указал на Даню.

— Сам приехал.

— Вижу.

Даня спешился.

— Я задержал его прошение.

Аксинья посмотрела на мужа.

— Теперь знаю.

Кузьма снял шапку.

— Я не говорил, что задержали.

— А что говорил?

— Что проверяют.

Аксинья снова посмотрела на Даню.

— Проверили?

Вопрос был простой и неприятный.

— Нет.

— Тогда чего приехали?

Приказчик кашлянул.

— Аксинья, перед его сиятельством...

Даня поднял руку.

— Пусть говорит.

Она пожала плечами.

— Я и говорю.

Кузьма поставил шапку на колено.

— Лошадь пала. Это правда.

— Я вижу.

— Поле не допахано.

— Тоже вижу.

Он повёл Даню за сарай. За огородом начиналась полоска земли. Одна часть была вспахана; дальше борозды обрывались ровной линией. Плуг стоял у края, в земле торчал железный нос.

— Сколько осталось?

Кузьма прикинул взглядом.

— Дня на два с хорошей лошадью.

— А без неё?

— Руками не вспашешь.

— У соседей занять?

— Брали на день. Им самим надо.

— У старосты?

Кузьма посмотрел на Даню тем же взглядом, что в кабинете.

— Просил.

— Не дал.

— Не дал.

Игнат стоял чуть поодаль и ничего не записывал. Управляющий открыл рот, но Даня повернулся к нему раньше.

— Где ближайшая лошадь на продажу?

— Ваше сиятельство, это можно устроить через контору. Сначала следует определить стоимость, потом сделать запись, затем...

— Где?

Управляющий назвал соседнее село.

— Далеко?

— Восемь вёрст.

Даня посмотрел на солнце.

— Едем.

Кузьма нахмурился.

— Куда?

— За лошадью.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Поле тут.

— Лошадь там.

Кузьма подумал и кивнул.

— Ясно.

• • •

На продажу оказалось три лошади.

Первую приказчик сразу назвал лучшей, что уже было плохим признаком. Она была крупная, ухоженная и слишком дорогая для крестьянского двора. Вторая хромала после нескольких кругов. Третья — небольшая гнедая кобыла — выглядела так, будто всю жизнь занималась именно тем, что от неё собирались требовать: пахала, тянула телегу, ждала.

Хозяин двора подробно объяснял достоинства первой.

Даня слушал минуту, потом повернулся к Кузьме.

— Какую?

Кузьма подошёл к гнедой. Провёл ладонью по ноге, посмотрел зубы, попросил пройти. Хозяин недовольно сообщил, что графу незачем самому заниматься такой мелочью.

— Я не занимаюсь, — сказал Даня. — Он занимается.

Кузьма вернулся.

— Эту.

— Почему?

— Тихая. Нога целая. Спина не битая.

Хозяин сразу заговорил о возрасте.

Кузьма повернулся к нему.

— Сколько?

Названная цена была выше той суммы, которую он просил в Москве.

— Ты просил меньше, — сказал Даня.

— Я старую хотел.

— Эта лучше.

— Дороже.

— Вижу.

— Тогда зачем?

Вопрос прозвучал почти как возражение против неразумной покупки хозяина.

Даня вдруг понял, что если просто заплатит, Кузьма получит не только лошадь. Приказчик запишет подарок. Управляющий проведёт сумму. Через год другой человек покажет эту строку как пример графской щедрости или графской расточительности. Возможно, с крестьянина ещё и попытаются взять больше оброка: раз получил помощь, значит, может.

Он посмотрел на управляющего.

— Как оформить, чтобы это не стало новым долгом Кузьмы?

Тот ответил не сразу.

— Можно провести как пособие от владельца.

— Тогда кто решит, что с него потом надо вернуть?

— Никто не должен...

— Кто может?

Управляющий нахмурился.

— При дурном исполнении — приказчик.

Приказчик покраснел.

— Я никогда...

— Я не про вас лично.

Это была почти правда. Даня уже научился не путать человека с лазейкой, которой тот может воспользоваться.

— Можно записать как замену павшей тягловой скотины при подтверждённом ущербе, — сказал управляющий. — Тогда сумма относится на хозяйственную помощь по имению.

— И не считается долгом?

— Если так и указать — нет.

Даня посмотрел на Кузьму.

— Подойдёт?

Кузьма пожал плечами.

— Лошадь подойдёт.

— Я про бумагу.

— Бумага пахать не будет.

Игнат отвернулся, пряча лицо.

Даня тоже не удержался.

— Ладно. Берём лошадь. А бумагу я всё-таки сделаю.

Цена после торга снизилась немного. Торговался не Даня. Кузьма молчал до тех пор, пока хозяин двора не назвал число во второй раз, потом ткнул пальцем в старый рубец на боку кобылы и спросил, откуда тот. Цена снизилась ещё.

На обратной дороге Кузьма шёл рядом с лошадью пешком.

— Садись, — сказал Даня.

— На ней домой ехать?

— А зачем мы её купили?

— Пахать.

— Она выдержит восемь вёрст.

Кузьма посмотрел на кобылу.

— Выдержит.

И продолжил идти.

Даня не стал спорить.

• • •

К двору вернулись уже в сумерках. Дети выбежали первыми. Мальчик остановился в двух шагах от кобылы, будто боялся, что та исчезнет, если подойти слишком быстро. Девочка потянулась к морде и сразу получила от матери по руке.

— Не лезь.

Кузьма передал повод мальчику.

— Держи. Не наматывай на руку.

— Наша?

— Пока да.

— Почему «пока»? — спросил Даня.

Кузьма посмотрел на него.

— Всё пока.

Фраза могла бы прозвучать как народная мудрость. У Кузьмы она прозвучала как сообщение о погоде.

Аксинья подошла ближе, осмотрела кобылу, потом Даню.

— Сколько должны?

— Нисколько.

Она нахмурилась.

— Так не бывает.

— Сегодня бывает.

— Потом в оброк поставят.

— Не поставят.

— Откуда знаете?

Даня показал на управляющего.

— Потому что сейчас при мне запишут.

Управляющий достал дорожную книжку. Даня заставил его вслух прочитать формулировку: тягловая лошадь взамен павшей, хозяйственная помощь, без взыскания с двора и без прибавки к оброку.

Аксинья слушала, не перебивая.

— Крест поставите? — спросил управляющий у Кузьмы.

Тот взял перо.

— Поставлю.

— Читать умеешь? — спросил Даня.

— По складам.

— Тогда сначала прочитай.

Кузьма посмотрел на бумагу. Медленно, губами, разобрал несколько слов. На «без взыскания» остановился.

— Это чего?

Управляющий объяснил.

Кузьма перечитал строку ещё раз, потом поставил крест.

Даня смотрел и чувствовал себя хуже, чем если бы крестьянин просто поблагодарил. Три недели назад он принял путаную речь за признак обмана. Теперь человек, которого он почти записал в мошенники, заставлял его собственную контору говорить понятнее.

— Кузьма.

— Барин?

— В следующий раз, если тебя отправят ко мне и бумага пропадёт, не жди три недели.

— А что делать?

Даня хотел сказать «жаловаться». Представил Кузьму, который приезжает в Москву жаловаться графу на то, что граф не ответил на его же просьбу, и понял слабое место.

— Скажи Игнату.

Игнат поднял голову.

— Мне?

— Тебе.

— Я при вас.

— Значит, доберётся до того, кто при мне.

Управляющий кашлянул.

— Ваше сиятельство, нельзя каждое прошение вести через личных слуг.

— Не каждое. Только то, которое уже потеряли.

Он посмотрел на Кузьму.

— Понял?

— Ясно.

Аксинья наконец коснулась кобылы по шее.

— Спасибо, — сказала она.

Кузьма посмотрел на неё, потом на Даню.

— Лошадь хорошая.

На выезде из деревни Даня достал тетрадь. Хотел записать правило про ложные срабатывания: после серии обманов честная просьба выглядит как следующий обман. Формулировка получалась слишком удобной.

Он закрыл тетрадь.

Вместо правила велел Игнату найти в московской пачке бумагу Кузьмы и положить её сверху.

— Зачем, если сделали? — спросил Игнат.

— Чтобы помнить, что я её не сделал.

Игнат кивнул.

На этот раз Даня не стал считать кивок подтверждением своей правоты.

• • •

К осени для писем пришлось выделить отдельный стол. В прихожей ждали просители, у кабинета — управляющие, родственники присылали записки, чиновники требовали бумаги. Почти каждый человек, узнавший о новом графе Безухове, находил причину написать.

Деньги пугали Даню меньше, чем последствия подписи. Он ставил имя на листе — и где-то, чего он не видел, нанимали человека, увольняли другого, собирали больше оброка, чинили мост или откладывали ремонт. Иногда во дворе у незнакомой семьи появлялась корова.

Он уже узнавал это ощущение: чем больше решений проходило через него, тем сильнее мир отзывался на само его положение. Не цифрой, не меню — вниманием людей, скоростью исполнения, дверями, которые открывались прежде, чем он успевал к ним подойти.

Вес.

Записывать слово он не стал.

В один из вечеров Даня разбирал старые бумаги отца. Не счета — письма, заметки, распоряжения десятилетней давности. Большинство ничего ему не говорило.

Одно письмо было из Киевской губернии. Управляющий далёкого имения писал о лесных работах, границах сенокоса и споре с соседями. Внизу, другим почерком, стояла короткая пометка:

Поляна — не рубить.

И ниже:

Не трогать до моего приезда.

Подпись графа Кирилла.

Даня перечитал распоряжение. Можно было решить, что отец любил эту поляну, собирался там что-то строить или просто не хотел рубить лес. Он положил письмо к левому краю стола, потом всё-таки убрал в ящик, где хранил бумаги, к которым хотел вернуться.

Через минуту Игнат принёс ещё две пачки счетов.

— Это что?

— За август.

— Я август уже видел.

— Московский.

— А это?

— Имения.

Даня посмотрел на две пачки.

— Все?

Игнат поставил сверху ещё один тонкий конверт.

— Начало.

Даня снял очки. Без них счета превратились в приятные белые пятна.

Он посидел так немного и надел очки обратно.

ГЛАВА 6. ЛЫСЫЕ ГОРЫ

Решение ехать к Болконским Даня принял ночью, после трёх дней, за которые успел придумать себе десяток причин не вмешиваться.

Лизу он помнил плохо: маленькая княгиня, беременность, роды, смерть; Андрей возвращается и видит её лицо. Кажется, там ещё было выражение упрёка. Или это экранизация, пересказ, чужое видео перед экзаменом. Но сама смерть в памяти сидела твёрдо, рядом с Бородином и пожаром Москвы.

Даня открыл конспект, увидел возле имени Лизы своё прежнее «ТОЧНО» и долго смотрел на слово. Потом представил женщину, которая ещё ничего об этом не знает, закрыл тетрадь и утром велел готовить карету.

Игнат спросил, далеко ли ехать, и, услышав «Лысые Горы», только уточнил:

— Без письма?

— Да.

Лакей посмотрел на приготовленный сундук.

— На сколько дней?

— Не знаю.

— Положу на неделю.

Игнат уже повернулся к двери, потом кивнул на бронзовые часы с маятником.

— Эти брать?

Даня посмотрел на часы. После двух последних опытов ему не хотелось оставлять единственную вещь, которая могла проверить его собственные глаза.

— Бери. Если в дороге остановятся — не заводи.

— Добро.

Он ушёл собирать вещи.

Дорога заняла дольше, чем хотелось. В карете Даня перечитал короткую страницу про Болконских. Про Андрея там были война и Аустерлиц, про Марью — вера, про старого князя — почему-то вопросительный знак возле слова «математика». Про Лизу — одна строка, которую он теперь уже не мог читать как школьную справку.

Внизу Даня написал только: не говорить, откуда знаю.

Лысые Горы встретили его геометрией.

Прямая дорога. Подстриженные деревья. Дом, стоящий так, будто его вычертили линейкой. Люди двигались по двору без суеты и всё равно быстро. Даже собака у крыльца лежала параллельно ступеням.

— Здесь порядок, — сказал Даня.

Игнат ничего не ответил; он уже смотрел, куда отнести вещи и кому передать поводья.

Их встретил старый слуга и после короткого обмена именами исчез.

Вернулся через минуту.

— Его сиятельство изволили спросить, приглашали ли графа Безухова.

— Нет.

Слуга кивнул и снова ушёл.

— Хорошее начало, — сказал Даня.

Игнат осмотрел его сапоги.

— Чистые.

— Спасибо.

Слуга вернулся.

— Его сиятельство изволили сказать: раз приехал, пусть входит. Пять минут.

Кабинет старого князя оказался почти пустым по меркам богатого дома. Стол. Чертежи. Книги. Инструменты. Часы. Всё на месте.

Сам Николай Андреевич Болконский был меньше, чем Даня ожидал, и гораздо опаснее. Сухой старик с резкими движениями и глазами человека, который давно пришёл к выводу, что большинство окружающих глупы, и ежедневно получает новые доказательства.

Он не предложил сесть.

— Безухов.

— Ваше сиятельство.

— Я вас узнал. Зачем приехали?

У Дани исчезла приготовленная фраза.

— Повидать Андрея.

— Он ещё здесь.

— Я знаю.

Старик прищурился.

— Откуда?

— То есть… предполагал.

— Предполагал. Хм. Дальше.

— И княгиню Лизу.

— Беременна, а не больна чумой. Видеть можно.

— Я не…

— Что?

— Ничего.

Старый князь впервые посмотрел на него с интересом.

— Вы, кажется, потолстели.

Даня моргнул.

— Возможно.

— И тише. Раньше входили в комнату, как шкаф падает.

— Смерть отца многое изменила.

Князь постучал пальцем по столу.

— Удобный ответ. Годится на всё.

Даня ничего не сказал.

— Пять минут кончились, — объявил князь. — Но раз уж приехали, обедайте. Маша вас увидит. Андрей будет после двух. И не ходите у меня без дела.

— Извольте.

Старик скривился.

— Мне вы не камердинер. Скажите просто: приду.

— Приду.

— Хм. Идите.

Даня вышел.

Игнат ждал в коридоре.

— Ну? — спросил Даня.

— Комнату показали.

— Я тоже жив, спасибо.

Игнат принял это к сведению и поправил ремень на дорожной сумке.

Княжну Марью Даня встретил в маленькой гостиной.

Он узнал её не по красоте — школьные пересказы настойчиво сообщали, что она некрасива, — а по глазам. Большие, внимательные, совершенно неподходящие человеку, который хотел бы спрятаться.

Марья встала.

— Пётр Кириллович. Я соболезную вам.

— Благодарю.

Он поклонился. На этот раз вовремя.

— Отец сказал, вы приехали без предупреждения.

— Да. Простите.

— Не мне надо прощать.

Она помолчала.

— Но я рада, что вы приехали.

— Правда?

— Андрей мало кого хочет видеть перед отъездом.

— Значит, я выбрал удачный момент.

— Возможно.

Марья указала на кресло.

— Вы устали. Садитесь.

Даня сел.

Разговор не клеился. И странным образом это было приятно. Марья не пыталась заполнить каждую паузу. Не задавала вопросов о наследстве. Не намекала на Петербург. Через минуту просто придвинула чай.

— Вы давно в дороге.

— Да.

— Игнат сказал, вы почти не ели.

Даня посмотрел на дверь.

— Он сдаёт меня всем подряд.

Марья чуть улыбнулась.

— Он принёс ваши вещи. Это не то же самое.

— У него всё не то же самое.

Она снова помолчала.

— Вы изменились.

Даня напрягся.

— Все это говорят.

— Тогда, наверное, есть причина.

— Вы знали меня хорошо?

— Нет. Но вы прежде говорили больше.

— Это плохо?

Марья подумала, прежде чем ответить:

— Не знаю.

Она снова занялась чаем, и вопрос так и остался без вывода.

Дверь открылась без стука.

— Pierre!

Лиза Болконская вошла быстро, насколько позволял живот, и сразу заполнила комнату движением.

Маленькая. Красивая. Верхняя губа чуть короткая, отчего выражение лица всё время казалось живее, чем положено. Она была очень беременна и совершенно не походила на запись «умирает в родах».

— Mon Dieu, вы правда приехали! Андрей говорил, что после наследства вас утащат в Петербург и мы увидим вас только тогда, когда вы станете важным и скучным.

— Я стараюсь не стать.

— Важным или скучным?

— Оба варианта пугают.

Лиза рассмеялась и села рядом с Марьей.

— Посмотрите на него. Он действительно другой. Марья, ты видишь? Раньше он говорил прежде, чем успевал сесть.

Даня чуть не подавился чаем.

— А теперь?

— Теперь хотя бы садитесь сначала.

Марья перевела взгляд на него.

Даня поставил чашку.

— Привычка.

— Ужасная привычка для гостя, — сказала Лиза. — Он только пришёл и уже хочет сбежать. Андре будет доволен.

Она поправила ленту на платье. Даня смотрел на неё слишком долго, и Лиза это заметила.

— Что?

— Ничего.

— Нет, вы смотрите так, словно я должна что-то вспомнить.

Ты должна умереть.

— Я просто… хотел спросить, как проходит беременность.

Лиза округлила глаза.

— Пьер!

Марья опустила взгляд в чашку.

— Что?

— Ах, Пьер, разве об этом спрашивают даму так прямо?

— А как?

— Никак. По крайней мере, не за чаем.

— Простите.

Лиза уже смеялась.

— Ах, не извиняйтесь. Лучше вы, чем доктор. Доктора всегда спрашивают таким лицом, будто заранее недовольны ответом. Я совершенно здорова. Только стала ужасно толста и дурна собой, и мне всё время хочется апельсинов.

— Лиза.

— Марья, не защищай его. Он сам спросил.

Даня улыбнулся.

— Доктор есть?

— Разумеется.

— Какой?

— Наш.

— Это имя?

Лиза засмеялась снова.

Марья сказала:

— Отец доверяет местному врачу. Он служит здесь давно.

— А акушер?

Лиза перестала смеяться и машинально разгладила складку на платье.

— Зачем?

Даня услышал перемену в голосе и сразу пожалел о прямоте вопроса.

— На всякий случай.

— До родов ещё время.

— Я знаю.

— Откуда?

— Все знают примерно…

— Мужчины о родах знают ровно столько, сколько им расскажут, — отрезала Лиза и тут же вернула лёгкость: — Кроме того, Андре убеждён, что к тому времени война уже закончится, Наполеон раскается и лично пришлёт нам лучшего врача Франции.

— Я ничего подобного не говорил.

Андрей Болконский стоял в дверях.

При виде Андрея лицо Пьера само разошлось в улыбке прежде, чем Даня успел решить, рад он встрече или насторожен. Это ощущение снова напомнило: тело знало этого человека дольше, чем он сам.

— Ты приехал, — сказал Андрей.

— Как видишь.

— Вижу. Поэтому и говорю.

Он подошёл и обнял Пьера коротко,без церемонии.

Лиза подняла палец.

— Он приехал проверять мою беременность.

Андрей посмотрел на Даню.

— Уже успел?

— Не так сформулировано.

— Пьер спросил про акушера, — добавила Марья.

Андрей снял перчатки.

— Зачем?

Испуга в голосе не было. Андрей просто ждал ответа.

— Потому что местный врач может быть хорошим врачом, но роды — отдельное дело.

Андрей положил перчатки на стол.

— Ты стал специалистом?

— Нет.

— Тогда кто стал?

Даня помолчал.

— Есть доктор в Москве. Ланге. Немец. Его мне рекомендовали.

Это была полуправда. Даня заранее велел управляющему найти акушера с хорошей репутацией и получил три имени. Ланге оказался самым дорогим и самым неудобным в общении. Даня решил, что это хороший признак.

— Рекомендовали для кого? — спросил Андрей.

— Для… семей моих людей.

Андрей сел напротив.

— Тогда скажи, чего ты хочешь.

— Чтобы он приехал сюда ближе к сроку.

— Нет.

Лиза открыла рот, но Андрей продолжил прежде неё:

— Ты являешься без приглашения, пугаешь Лизу вопросами и уже выбрал врача. Сначала объясни зачем.

— Согласен. Со стороны выглядит плохо.

— Со стороны?

— И изнутри тоже. Но врач всё равно нужен.

Андрей посмотрел на него внимательнее.

— Вот это я и хочу понять.

Лиза переводила взгляд с одного на другого.

— Андре, если немец действительно хорош…

— Я узнаю.

— Вот и всё, — сказала Лиза и заметно выдохнула.

Андрей отвернулся к окну.

— Пойдём, — сказал он Дане. — Отец скоро обедает. До него у нас четверть часа.

В кабинете Андрея было меньше порядка, чем у старого князя, но больше войны. Карты. Письма. Мундир на спинке кресла. Сапоги у стены.

Андрей закрыл дверь.

— Теперь без Лизы. Зачем ты приехал?

— Я сказал.

— Нет.

— Повидать тебя.

— Пьер.

Андрей больше ничего не добавил. Даня перестал искать мягкий ответ.

Он подошёл к карте.

— Ты уезжаешь на войну.

— Это известно всему Петербургу.

— И оставляешь беременную жену.

Андрей стал холоднее.

— Это известно моей семье.

— Я не осуждаю.

— Очень великодушно.

— Андрей.

Тот замолчал.

Даня собрал слова.

— После смерти отца я много думал о вещах, которые можно было сделать раньше. И не сделал.

Андрей смотрел.

— Это про врача?

— Да.

— Плохое объяснение.

— Другого нет.

— Есть. Ты его не говоришь.

Даня сел.

— Допустим.

— Тогда спрошу иначе. Ты считаешь, что Лизе грозит опасность?

— Любые роды опасны.

— Опять уходишь.

— Да.

Андрей прошёл к окну.

— Раньше, когда ты лгал, это было видно сразу. Теперь ты просто не отвечаешь.

Даня снял очки, протёр их платком и снова надел.

— Пусть приедет Ланге.

— Я сначала узнаю, кто он.

— Разумно.

— И если он действительно хорош, приглашу.

Даня поднял голову.

— Правда?

— Ты ожидал драки?

— Немного.

— За врача?

— Здесь люди спорят даже из-за того, как мне держать вилку.

— Ты неправильно держишь вилку.

Даня посмотрел на руку.

Андрей почти улыбнулся.

— Деньги оставь себе. Если врач нужен, я заплачу.

— У меня их слишком много.

— Это не болезнь.

— Пока не уверен.

Андрей сел напротив.

— Смерть отца действительно тебя изменила.

— Ты уже третий человек, который говорит это за неделю.

— Значит, мы все наблюдательны.

— Или я плохо играю старого себя.

Андрей нахмурился. Даня закрыл рот на полуслове.

— Что?

— Ничего. Оборот.

— Странный.

— Я теперь коллекционирую странные обороты.

— Заметно.

В дверь постучали. Слуга сообщил об обеде.

За столом старый князь допрашивал Даню о состоянии так, будто подозревал в краже собственного наследства.