ВХОД В НЕ-ИГРУ

— Сколько дохода?

Даня назвал примерно.

— «Примерно» — это сколько?

Он уточнил.

— Сколько душ?

Даня назвал.

— Сколько долгов?

Вот тут пришлось признаться:

— Не помню точно.

Князь бросил ложку в тарелку.

— Богатейший человек России не знает, кому должен. Великолепно.

— Я разбираюсь.

— Разбирайтесь быстрее. С большими деньгами вокруг вас дураков прибавится. И родственников тоже.

Лиза прыснула в салфетку, Марья опустила глаза, а Андрей продолжал есть.

— Я уже познакомился с родственниками, — сказал Даня.

Старый князь хмыкнул и ткнул вилкой в сторону Андрея.

— А этот в армию собрался. Дома ему, видите ли, тесно.

— Отец.

— Что «отец»? Скажешь, неправда?

— Скажу, что разговор бесполезен.

— Значит, правда.

Лиза вмешалась:

— Пьер привезёт мне немецкого врача.

Князь медленно повернулся к ней.

— Что?

— Не привезёт, — сказал Андрей. — Я проверю и приглашу, если он годится.

— А наш чем плох?

— Ничем.

— Тогда зачем немец?

Даня приготовился.

Старик посмотрел на него.

— Вы придумали?

— Я предложил.

— Почему?

— Потому что акушер лучше обычного врача, когда дело касается родов.

Князь прожевал кусок хлеба, не сводя с Дани глаз.

— Очевидно.

— То есть вы согласны?

— Я согласен с очевидным. С вами ещё не решил.

Он повернулся к Андрею.

— Узнай про немца. Если хорош — пусть едет. Если шарлатан — Безухов оплатит дорогу обратно.

— Оплачу.

Старый князь уже потянулся за хлебом и спросил Андрея о лошадях для дороги.

После обеда Марья догнала Даню в галерее.

— Пётр Кириллович.

Он остановился.

Она остановилась рядом, явно подбирая слова.

— Спасибо за врача.

— Он ещё не приехал.

— Я знаю.

— Андрей сам бы всё сделал.

— Возможно. Но вы заговорили об этом раньше.

Даня хотел сказать, что не подумал. Что списал ответ из книги, которую она никогда не читала. Что в его тетради жизнь её невестки давно закончена.

Вместо этого спросил:

— Она боится?

Марья посмотрела в сторону комнаты Лизы.

— Иногда.

— Говорит?

— Тогда нет.

Даня вспомнил короткое «зачем?» после вопроса об акушере.

— Понятно.

— Вам?

— Теперь да.

Марья коснулась пальцами его рукава.

— Не смотрите на неё всё время так серьёзно. Она заметит.

— Уже заметила.

— Тогда поздно.

Даня улыбнулся.

Вечером он встретил Лизу в маленькой комнате возле сада. Она сидела у окна и перебирала детские рубашечки.

— Можно?

— Вы уже вошли.

— Это да.

— Садитесь. Только не смотрите на меня как доктор.

Он сел.

Лиза подняла крошечную рубашку.

— Посмотрите. Это вообще законно, чтобы человек был таким маленьким?

— Я не специалист.

— Слава Богу. Специалистов вокруг стало слишком много.

Она сложила рубашку.

— Андре уедет через три дня.

Голос остался лёгким. Руки остановились.

Даня ждал.

— Он всегда хотел ехать, — продолжила Лиза. — Ему здесь тесно. Вы же знаете.

— Наверное.

— Не говорите «наверное». Вы его друг.

— Тогда знаю.

Она взяла следующую рубашку.

— Я на него сержусь. Очень. Ужасно. До завтрака. Потом перестаю, потому что он смотрит своим лицом, и невозможно продолжать.

Даня ничего не сказал.

— Вы тоже молчите, — сказала Лиза.

— Боюсь сказать глупость.

— Попробуйте.

— Ланге приедет.

Лиза замерла.

— Это вы считаете глупым?

— Пока это единственное полезное, что у меня есть.

Она посмотрела на него и ответила не сразу:

— Значит, пусть приезжает.

Потом подняла рубашку:

— А теперь скажите, почему у младенца нужны четыре одинаковые шапочки. Марья утверждает, что нужны. Я подозреваю заговор.

Даня подыграл. Через два дня, когда он собирался уезжать, Андрей проводил его до крыльца.

— Ланге проверили, — сказал он. — Репутация хорошая. Я написал ему.

Даня разжал пальцы на дверной ручке.

— Спасибо.

— Не благодари. Это разумно.

— Ладно.

— И ещё.

Андрей взял его за локоть прежде, чем тот сел в карету.

— Ты приехал ради Лизы. Я до сих пор не понимаю почему. Если есть ещё что-нибудь — скажи мне сейчас, а не после.

Даня выдержал его взгляд.

— Сейчас больше нечего.

Андрей отпустил локоть.

— Хорошо. Тогда пиши, если появится.

Игнат уже сидел в карете.

Даня поднялся на подножку.

Лиза стояла у окна второго этажа. Маленькая фигурка за стеклом. Она увидела его и замахала обеими руками.

Даня махнул в ответ.

Позади неё горели две свечи. Одна на миг дёрнулась, пропустив кусок движения; вторая горела ровно.

Даня перестал махать. Лиза не заметила свечу и продолжала махать.

Он сел в карету. Кучер тронул лошадей, дом медленно поплыл назад и скрылся за поворотом.

Конспект лежал во внутреннем кармане. Даня не достал его.

• • •

ГЛАВА 7. КУЗЕНЫ И КАПКАНЫ

Письмо из Петербурга пришло в тот день, когда Даня собирался заняться чем-нибудь простым — например, разобраться, почему с одного имения прислали два отчёта о продаже одного и того же леса.

Игнат вошёл с подносом, положил на стол конверт с казённой печатью и поставил рядом чай.

— Из столицы.

— Если там ещё одно наследство, я отказываюсь.

— Казённое, — сказал Игнат.

Это оказалось хуже наследства.

Даня прочёл бумагу один раз. Потом второй. Потом перевернул, надеясь, что на обороте объяснят, что произошло и зачем это ему.

Не объяснили.

— Камер-юнкер, — сказал он.

Игнат поправил сахарницу.

— Стало быть.

— Что это вообще значит?

Игнат посмотрел на него.

— При дворе служить.

— Я понял слова. Я не понял смысл.

— В Петербург ехать.

— А если не ехать?

Игнат налил чай и спросил:

— Лошадей к вечеру готовить?

Даня снова посмотрел на бумагу. Последние недели мир не запрещал ему поступки напрямую, но всё чаще сужал выбор. От Василия после смерти отца он уехал по-своему. В Лысые Горы отправился сам. В счета полез без приглашения. А здесь лежал чин, печать и дорога в Петербург, которую отказ превратил бы в отдельный скандал.

В конспекте Даня поставил возле строки о камер-юнкере один вопросительный знак и больше ничего.

— На сколько собираться? — спросил он.

— Вы говорите — на несколько дней, — ответил Игнат. — Я положу зимнее.

Даня спорить не стал.

• • •

Петербург встретил сыростью и камнем. Князь Василий Курагин появился в доме Безухова уже на следующее утро, когда Даня ещё не успел решить, чьи портреты смотрят на него со стен и можно ли попросить снять половину.

— Mon cher, наконец-то.

Василий вошёл так, будто дом принадлежал ему ровно настолько, насколько требовала дружба семьи. Обнял Даню, отступил, оглядел с головы до ног.

— Москва тебя совсем съела. Ты похудел.

Даня посмотрел на себя.

— Вряд ли.

— Тем хуже. Значит, усталость. Здесь тебе станет легче.

— Я приехал по службе.

— Разумеется. Мы все здесь по службе. Иногда даже служим.

Василий сел, не спрашивая, но сделал это с таким естественным правом родственника, что возразить было бы мелочно.

Даня остался стоять.

— Ты остановишься здесь один?

— Да.

— Зачем же один? У нас комнаты пустуют. Элен скучает, Ипполит скучает, я старею. Ты бы оказал дому услугу.

— Я уже распорядился здесь.

— Тем удобнее. Значит, слуг не придётся тревожить дважды.

Даня уже узнавал эту манеру: князь не спорил с отказом, а просто продолжал разговор так, будто отказ ничего не изменил.

— Сегодня обедай у нас, — продолжил князь. — Ничего большого. Семья. Несколько близких людей.

Даня уже открыл рот.

Василий поднял ладонь.

— Не отвечай сейчас. Ты с дороги. Отдохни. Я пришлю карету к шести.

И ушёл раньше, чем Даня успел превратить «не отвечай» в настоящее «нет».

Игнат появился из соседней комнаты с дорожным сюртуком на руке.

— Карету князь пришлёт к шести, — сказал Даня.

— Парадный фрак приготовить?

Даня помедлил.

— Приготовь.

Игнат кивнул и занялся пуговицей на сюртуке.

• • •

После Лысых Гор дом Курагиных казался почти беспорядочным. В прихожей люди сходились, расходились, кого-то задерживали разговором, кого-то сразу проводили дальше. Двое слуг провели Даню через гостиную и оставили у двери ровно в тот момент, когда из неё вышла Элен.

Он знал, что она красивая.

Это было записано в памяти примерно на том же уровне, что «Наполеон низкий» и «Москва горит»: школьное знание, затёртое до отсутствия картинки.

Картинка появилась.

Элен остановилась в дверях. Белые плечи, спокойное лицо, тёмные волосы. Платье не выглядело вызывающим; просто рядом с ней Даня вдруг вспомнил, что школьное слово «красивая» ничего не объясняет.

Он задержал взгляд дольше приличного. Элен заметила.

— Пьер.

— Э… здравствуйте.

Для человека с графским титулом и новым придворным чином получилось не слишком убедительно.

Она протянула руку. На этот раз Даня вспомнил, что делать, и коснулся губами пальцев.

— Москва пошла вам на пользу, — сказала Элен.

— Ваш отец утверждает обратное.

— Отец всегда знает, что для других полезно.

Она прошла мимо.

Даня проводил её взглядом и заставил себя отвернуться. Красота сама по себе ничего не доказывала, хотя помнить об этом рядом с Элен оказалось труднее, чем в Москве.

Ипполит оказался длинным, несколько рассыпанным молодым человеком, который говорил медленнее собственных мыслей и иногда терял их до конца фразы. Про Анатоля сообщили, что тот в отъезде. Куда именно — никто не уточнил, и по лицу Василия Даня решил не спрашивать.

Обед действительно был «семейным», если под семьёй понимать двенадцать человек, двух генералов и даму, которая полчаса рассказывала о чьём-то разводе.

Даню посадили рядом с Элен. Он отметил это про себя только потому, что ожидал чего-то подобного.

Элен ела мало. Говорила ещё меньше. На соседа слева смотрела ровно столько, сколько требовала вежливость. На Даню — иногда на секунду дольше.

— Вы всё записываете? — спросила она, когда он машинально потянулся к карману, где обычно лежала маленькая книжка.

Рука остановилась.

— Привычка.

— Скверная привычка.

— Почему?

— Люди не любят, когда их записывают.

И вернулась к тарелке. Даня ничего не записал до конца обеда.

• • •

На следующий день князь Василий прислал карету, хотя Даня её не просил и свою уже велел подать.

В результате у крыльца стояли две кареты и два кучера смотрели друг на друга с профессиональной неприязнью.

— Князь просил передать, что ваша поедет следом, — сообщил посланный лакей. — Княжна Элен едет в ту же сторону.

Даня посмотрел на Игната.

Игнат посмотрел на лошадей.

— Эти свежее.

— Ты серьёзно?

— Лошадей жалко.

Через пять минут Даня сидел напротив Элен. Второе совпадение за два дня уже было труднее не считать.

Она ничего не сказала о совпадении.

Спросила:

— Вы всегда так сердитесь на кареты?

— Только когда он сам выбирает пассажиров.

Элен повернула голову к окну.

— Кареты редко в этом виноваты.

Даня посмотрел на неё внимательнее. Она не улыбалась.

• • •

Третья встреча произошла на балу.

Даня поехал туда на день позже, чем советовал Василий, из чистого упрямства. Потратил на это половину вечера и получил в награду ровно тот же зал, ту же музыку и Элен без кавалера в момент, когда хозяйка дома лично подвела его к ней.

— Граф, вы ведь танцуете?

Даня не успел солгать.

Тело Пьера танцевать умело. Ноги сами нашли первые движения, рука легла правильно, спина вспомнила нужную дистанцию. Даня сосредоточился, чтобы не наступить Элен на платье, и на несколько минут перестал думать о причинах их очередной встречи.

— Вы считаете, — сказала она.

— Что?

— Шаги.

Он сбился.

— Уже нет.

— Жаль. Было занятно.

Вечером Даня поставил в конспекте третью короткую черту. Менять день оказалось бесполезно; в следующий раз он решил поменять само место.

• • •

Театр дал четвёртую.

Даня купил место в другой ложе через человека, не связанного с Курагиными. Приехал поздно. Поднялся. Открыл дверь.

В его ложе уже сидела пожилая графиня с внучкой и спорила с распорядителем.

Произошла ошибка с билетами.

Распорядитель вспотел, извинился и повёл Даню в единственное свободное место.

Свободное кресло оказалось рядом с Элен.

Она посмотрела на Даню, потом на кресло.

— Вы настойчивы.

— Это не я.

— Конечно.

— Правда.

— Я вам верю.

По интонации определить это было невозможно. На сцене кто-то страдал на итальянском; Даня обходился без перевода.

Четвёртая встреча уже не казалась забавной. Даня не стал доставать книжку прямо в театре, но счёт держал.

• • •

Пятую встречу Даня решил сорвать заранее. В воскресенье Василий между прочим сообщил, где будет семья; Даня выбрал другую церковь, на другом конце района, приехал раньше и встал у дальней стены.

Первые десять минут ничего не происходило, и он уже начал считать опыт удачным.

Потом у входа стало тесно. Кто-то важный приехал неожиданно, людей попросили подвинуться. Даню вместе с ещё несколькими мужчинами мягко вытеснили вперёд и вправо.

Толпа сдвинула его на несколько шагов, и он остановился рядом с Элен. Она повернула голову совершенно спокойно.

Даня на мгновение закрыл глаза. Когда открыл, место рядом с ним всё ещё занимала она.

— Если вы сейчас скажете, что это случайность, — пробормотал он, — я уйду через алтарь.

— Не скажу.

Это было хуже.

После службы они вышли почти одновременно. Даня намеренно замедлил шаг. Элен тоже остановилась у колонны, поправляя перчатку.

Он подошёл сам.

— Можно спросить прямо?

— Попробуйте.

— Вас это не удивляет?

— Что именно?

— Мы всё время оказываемся рядом.

— Петербург не так велик.

— Настолько?

Элен посмотрела на него спокойно.

— Вы уже неделю сердитесь на меня за что-то, чего я не понимаю.

Даня промолчал.

— Что я, по-вашему, сделала?

Вот здесь у него был подготовлен ответ.

Точнее, целая пачка ответов.

Вы выйдете за меня. У вас будет Долохов. Будет дуэль. Мы разойдёмся. Вы часть сюжета, который пытается меня вернуть на рельсы.

Он не сказал ни одного.

Элен ждала.

— Ничего, — ответил Даня.

— Тогда странно, что вы сердитесь именно на меня.

— Возможно.

Элен не стала ждать извинений и пошла к карете.

Даня остался у колонны. До этого разговора ему было удобно считать Элен частью заранее известного сюжета. Теперь выяснилось только одно: о ней самой он почти ничего не знал.

• • •

Князь Василий пришёл на следующий день после обеда.

Без предупреждения, конечно.

— Ты обижаешь мою дочь, mon cher.

Даня отложил письмо.

— Она пожаловалась?

— Элен? Жаловаться? Нет. Она слишком хорошо воспитана.

— Тогда откуда вы знаете?

— Я отец. Иногда это ещё что-нибудь значит.

Он выбрал кресло у камина.

— Ты избегал её на балу.

— Мы танцевали.

— Именно.

— Я не понял.

— И не надо понимать всё сразу, мой милый.

Василий говорил почти лениво.

— Ты избегал её и сделал это достаточно заметно. Вчера за столом уже спрашивали, поссорились ли вы.

— Мы не могли поссориться. Между нами ничего нет.

— Тем лучше. Тогда и веди себя так, будто ничего нет.

— Вы хотите, чтобы я ухаживал за Элен?

Князь Василий поморщился, словно вопрос был дурно поставлен.

— Я хочу, чтобы ты был любезен с девушкой в доме её отца. Больше ничего.

Сказать на это было почти нечего. Даня как раз этого и не любил: любой следующий шаг можно было объяснить обычной вежливостью, а вся цепочка от этого никуда не исчезала.

— У Элен скоро именины, — сказал Василий, будто вспомнив между делом. — Будут самые близкие. Ничего утомительного.

Даня поднял глаза.

— Я не обещаю.

— Конечно. Какие обещания между родными?

Василий поднялся и поправил манжет.

— Но ей будет неприятно не увидеть тебя. А люди, право, слишком любят объяснять чужое отсутствие.

Он коснулся Даниного плеча.

— Не будь с ней мрачен, mon cher. Она этого не заслужила.

После его ухода Даня всё-таки открыл конспект. Пять встреч уже позволяли записать не вывод, а вопрос:

Если меняю маршрут — почему место встречи меняется вместе со мной?

Он закрыл книжку и посмотрел на приглашение, которое Василий оставил на столе.

Именины Элен. Дата была вписана красивым ровным почерком.

ГЛАВА 8. АУСТЕРЛИЦ ИЗДАЛЕКА

К ноябрю слово «война» в Петербурге научилось помещаться между супом и десертом.

За столами обсуждали Австрию, в гостиных — французов, на балах спорили о Кутузове так, будто каждый второй утром лично принимал у него рапорт. Даня слушал знакомые фамилии — Ульм, Буксгевден, Наполеон — и всё чаще переставал слышать остальное. Аустерлиц пока почти никто не произносил.

У него оно уже стояло в тетради.

ТОЧНО: АУСТЕРЛИЦ — ПОРАЖЕНИЕ.

ТОЧНО: АНДРЕЙ РАНЕН.

ПРИМЕРНО: ЗНАМЯ. НЕБО. ГОСПИТАЛЬ?

НЕ ПОМНЮ: ДАТА ДО ДНЯ.

Он сидел в кабинете и смотрел на страницу, пока буквы не начали раздражать. Если бы Даня помнил номера полков, дороги, часы движения, приказы или хотя бы позиции батарей, можно было бы представить, что делать. Но он помнил не войну, а школьный пересказ войны: где-то реальные люди шли по реальным дорогам, а у него в голове помещалось только «русско-австрийская армия потерпела поражение».

Он взял чистый лист.

Начал письмо Андрею.

Дорогой Андрей...

Даня зачеркнул начало как слишком официальное, попробовал ещё раз и снова испортил строку.

Если написать: я знаю, что впереди сражение, которое вы проиграете, письмо можно сразу передать врачу. Причём не тому, которого он прислал Лизе.

Даня попробовал иначе.

>Если командование будет склоняться к генеральному сражению при обстоятельствах, когда французская армия представится слабее, чем есть, прошу тебя хотя бы усомниться. Особенно если неприятель сам оставляет впечатление неуверенности.

Он перечитал.

Получилось письмо человека, который одновременно знает всё и ничего.

Дальше написал проще:

>Не геройствуй там, где можно отойти. Если увидишь возможность сохранить людей, сохраняй людей. Это не трусость.

Эту строку оставил.

Игнат вошёл, когда Даня складывал письмо, и поставил на стол новую свечу.

— Князю?

— Да. В армию.

Игнат посмотрел на конверт.

— Могут читать.

— Там нет государственной тайны.

— Добро.

Он сменил подсвечник и ушёл. Даня ещё раз перечитал письмо, но ничего опаснее собственной глупости в нём не нашёл.

Даня посмотрел на закрывшуюся дверь, подписал письмо и взял второй лист — уже для штаба.

Без имени получателя. Через знакомого чиновника, который мог хотя бы передать его человеку, имевшему отношение к военному ведомству.

Текст был ещё осторожнее: не принимать решительного сражения только потому, что противник показывает слабость; проверить разведданные; не доверять удобной картине.

В конце Даня остановился.

Кто он такой?

Двадцатиоднолетний студент, случайно ставший графом, пишет русскому командованию советы о войне, потому что посмотрел пересказ романа и пару исторических роликов.

Если бы такое письмо пришло ему самому, он бы сохранил его только ради смеха.

Отправил оба.

• • •

Через два дня он занялся тем, где его знания не требовались.

Деньгами.

— Сколько стоит подвода? — спросил он управляющего.

Тот уточнил:

— Куда?

— В армию.

— Одна?

— Сколько можно собрать без того, чтобы разорить деревни?

Управляющий заметно насторожился.

После последних проверок счетов он вообще настораживался всякий раз, когда Даня задавал вопрос с цифрой.

— Нужно считать, ваше сиятельство.

— Считайте.

Через день на стол легли суммы.

Даня смотрел на них гораздо увереннее, чем на карту Европы.

В списке появились подводы, тёплые одеяла, спирт, бинты и лекарства, которые можно было купить здесь и отправить ближе к действующей армии через купцов. Даня не собирался вооружать полк или спасать Европу школьными знаниями. Это было меньше и понятнее: вещи, которые можно погрузить, довезти и кому-то отдать.

Он вызвал доверенного купца, потом врача, потом человека из военного ведомства, которого ему порекомендовали через три знакомства.

Разговоры заняли два дня.

Даня поставил одно условие:

— Мне не нужен отчёт о благодарностях. Мне нужен отчёт, что дошло.

Чиновник улыбнулся.

— В действующей армии это не всегда возможно.

— Тогда пишите, где потерялось.

— Ваше сиятельство, при военных обстоятельствах...

— Я деньги даю при военных обстоятельствах. Считать их можно при тех же.

Тот посмотрел на управляющего.

Управляющий сделал вид, что занят бумагами.

Через неделю первые подводы ушли. Даня проследил, чтобы ему прислали хотя бы подтверждение от первого перевалочного пункта, и больше ничего в конспект не добавлял.

• • •

Салоны тем временем становились веселее.

Чем хуже приходили слухи, тем увереннее люди объясняли, что всё идёт по плану.

Через несколько недель Даня уже не верил словам «точно известно». Ссылки на «человека из штаба» помогали ненамного. Зато случайная фраза князя Василия между разговорами о здоровье императрицы обычно означала, что новость успела постареть прежде, чем дошла до гостиной.

— Государь полон решимости, — сказал Василий однажды вечером.

Даня перестал слушать даму справа.

— Решимости на что?

— Mon cher, если бы государственные решения объяснялись за ужином, нам всем было бы спокойнее и государству гораздо хуже.

— Вы начали.

— Я лишь сказал, что молодость прекрасна. Она позволяет верить в решительность.

Он улыбнулся соседу и сменил тему.

После этого разговора тревога только усилилась: до Аустерлица оставалось мало, а насколько мало — Даня всё ещё не знал.

• • •

В одну из ночей Даня не лёг именно потому, что никаких известий не было.

Дом затих. За окнами падал первый серьёзный снег. Игнат дважды приносил чай и один раз молча унёс нетронутый.

Даня ходил от окна к столу, где лежала купленная три дня назад карта, которую он уже ненавидел. Названия были знакомые, расстояния — нет.

Австрия на бумаге выглядела слишком аккуратно. Дороги сходились. Реки были линиями. Армии, если представить их стрелками, тоже двигались понятно.

На бумаге всё выглядело слишком понятным именно потому, что людей там не было.

У окна снег шёл ровно. В отражении стекла свеча один раз дрогнула; Даня обернулся, но настоящее пламя стояло спокойно. Он снова посмотрел наружу.

На миг ему показалось, что один и тот же комок снега прошёл мимо рамы дважды.

Даня прижался лбом к холодному стеклу.

— Нет.

Игнат, оказавшийся у двери, спросил:

— Что?

— Ничего.

— Чай.

— Не хочу.

Игнат поставил чашку всё равно.

— Горячий.

Даня посмотрел на него.

— Мне кажется, скоро что-то случится.

Игнат выпрямил ложку на блюдце.

— Тогда поешьте.

— Почему?

— Потом забудете.

Даня всё-таки сел и съел хлеб. До самого утра ничего не случилось.

• • •

Утром приехали сразу трое: с газетами, с письмом от знакомого чиновника и со слухом. Слух оказался быстрее бумаги.

— Разбиты, ваше сиятельство, — сказал человек, ещё не сняв дорожной шубы. — Под Аустерлицем. Совсем разбиты.

Даня стоял в прихожей и знал, что именно эту новость его конспект давно относил к «ТОЧНО».

— Когда?

Назвали дату. Сначала она ничего ему не сказала; потом Даня сопоставил числа и понял, что всё уже произошло.

Пока он писал письма, пока считал подводы, пока сидел рядом с Элен в театре — люди уже шли туда, где он помнил только итог.

— Князь Болконский? — спросил Даня.

Человек пожал плечами.

— Говорят, убит.

Даня положил ладонь на консоль у стены. Дерево было гладкое; в фарфоровой вазе стояли три сухие ветки, одна со сломанной верхушкой.

Андрей жив.

До этой минуты он считал, что знает это.

— Кто говорит?

— Из штаба дошло. Много офицеров полегло. Князь Андрей Николаевич будто бы со знаменем...