ВХОД В НЕ-ИГРУ

Даня перестал слышать.

В поле зрения почему-то остались только фарфоровая ваза, сломанная ветка, медная ручка двери и мокрые сапоги посыльного.

— Ваше сиятельство? — позвал тот.

— Чаю ему, — сказал Даня.

Игнат уже шёл из коридора. Даня развернулся, ушёл в кабинет, закрыл дверь и открыл конспект.

АНДРЕЙ ЖИВ. ТОЧНО.

Рука зависла. Даня один раз перечеркнул слово ТОЧНО, не до конца, и написал рядом:

ДОЛЖЕН БЫТЬ.

Через час пришло ещё одно сообщение: Болконского среди подтверждённых убитых нет. Жив ли он, это не доказывало, но Даня снова смог читать строки.

• • •

В тот же вечер прибыл человек от князя Василия.

Приглашение на именины Элен.

Красивый конверт с той самой датой, которую Даня уже видел в приглашении. Игнат положил его рядом с письмами о войне; рядом они выглядели почти нелепо.

— Карета завтра к семи, — сказал посланный.

— Не понадобится.

Тот растерялся.

— Ваше сиятельство?

— Передайте князю Василию, что я уезжаю.

— Куда?

— В имение Болконских.

Человек ещё секунду стоял.

— Князь рассчитывал...

— Передайте именно так.

Посланный поклонился и ушёл.

Игнат взял приглашение двумя пальцами.

— Сжечь?

— Нет.

— В бумаги?

— Туда.

— Когда едем?

— Сейчас.

Игнат посмотрел на окно. Уже темнело.

— Ночью дорога.

— Знаю.

— Лошади устали.

Даня закрыл конспект.

— Возьмём свежих на станции.

Игнат помолчал.

— Шубу тёплую, — сказал Игнат и пошёл собирать вещи.

Через два часа они выехали из Петербурга.

Именины Элен остались в Петербурге вместе с разговорами о его отсутствии. Даня думал только о Лизе и о том, что точной даты её родов он не помнил.

• • •

На второй день пошёл снег. Сначала обычный, но через некоторое время Даня заметил ритм: отдельные хлопья пересекали окно кареты почти одинаковыми промежутками. Не все — ровно столько, чтобы взгляд начал ждать повторения.

Он смотрел несколько минут. Один крупный хлопок прошёл слева направо; через несколько секунд другой повторил почти ту же линию, потом ещё один. Даня поднялся с сиденья так резко, что ударился головой о потолок.

— Стойте.

Ямщик обернулся.

— Чего, барин?

— Стойте!

Карета остановилась.

Даня вылез в снег.

Снаружи хлопья падали беспорядочно. Только у одного колеса несколько раз повторилась почти одинаковая траектория, будто снег выбирал уже проложенную дорожку.

Ямщик тоже посмотрел, снял шапку и перекрестился.

— Нехорошо.

— Ты видишь?

— Не глядел бы лучше.

Игнат вышел следом и накинул Данин плащ ему на плечи.

— Ехать надо.

Даня ещё немного смотрел на снег, потом вернулся в карету. Ямщик перекрестился ещё раз и тронул лошадей к Лысым Горам.

ГЛАВА 9. РОДЫ

Доктора Ланге Даня нашёл в Москве на третий день.

Немец посмотрел на письмо Андрея, потом на Даню, потом снова на письмо.

— До родов ещё есть время.

— Возможно.

— Вы не знаете срока?

— Не точно.

— Муж знает?

— Он в армии.

Ланге сложил письмо.

— Тогда едем.

Ланге не стал спрашивать, почему богатый граф среди зимы тащит акушера в чужое имение; вместо этого всю дорогу требовал останавливаться, есть горячее и не гнать лошадей. В отдельном ящике Игнат вёз те самые бронзовые часы с маятником: после двух опытов Даня больше не хотел оставлять единственный прибор, способный спорить с его глазами.

Даня хотел гнать.

После снега, который повторял траектории, медленная дорога казалась издевательством.

Лысые Горы показались к вечеру.

Ещё до остановки кареты Даня увидел, что во дворе непривычно людно: слуги бегали между домом и флигелем, у крыльца стояла незнакомая коляска, из двери вынесли таз с водой.

Ланге посмотрел на него.

— Началось?

— Похоже.

Даня выпрыгнул первым.

Старый князь встретил их в передней.

— Вы.

Потом увидел Ланге.

— И немец с вами.

— Доктор Ланге, — сказал Даня.

— Вижу, что лекарь. Кто его звал?

Ланге снял перчатки.

— Княгиня рожает?

— Это известно всему дому. Вы зачем?

— Помогать.

Старый князь перевёл взгляд на Даню.

— Я своего врача имею.

— Так, — ответил Ланге. — Будет двое.

Даня молчал. Ланге не просил разрешения заменить местного врача и не спорил о старшинстве; он просто вошёл в дело.

Князь прищурился.

— Вы всегда входите в чужой дом и командуете?

— Когда меня привозят к роженице — да.

— Наглость.

— Чистая вода где?

Старый князь резко повернул голову.

— Что?

— Вода. Простыни. Мыло. Все, кто входит к княгине, моют руки.

— У нас не казарма.

— Хорошо. В казарме тоже надо мыть.

Князь посмотрел на Даню.

— Где вы его взяли?

— В Москве.

— Если окажется шарлатаном, обратно повезёте сами.

Из глубины дома донёсся короткий крик Лизы. Старый князь повернул голову; Ланге уже снимал дорожный сюртук.

— Вода, — повторил он.

Князь сжал губы.

— Тихон!

Слуга возник почти сразу.

— Горячую воду. Простыни. Мыло. И если кто войдёт грязными руками — вон.

Ланге кивнул. Старый князь это заметил.

— Вам я не разрешал соглашаться.

Ланге пошёл к лестнице.

— Потом поругаемся.

Даня остался с князем в передней.

Тот ткнул пальцем ему в грудь.

— Если ваш немец дурак, я вас обоих выгоню.

Даня кивнул.

— И не соглашайтесь со мной. Молчите.

Даня замолчал.

• • •

Ночь разбилась на шаги.

Марья проходила по коридору к спальне Лизы и обратно.

Старый князь ходил от окна до стены.

Семь шагов туда.

Семь обратно.

Даня сидел у двери и считал.

Сто четыре. Сто одиннадцать. Сто восемнадцать.

Из комнаты донёсся голос Лизы:

— Я непременно умру... Ах, Марья, не смотрите так, я шучу. Mon Dieu, почему никто не смеётся?

Через минуту Марья вышла, бледная, но с по-прежнему спокойными руками.

— Она держится.

— Это хорошо?

Марья помолчала.

— Это Лиза.

И вернулась внутрь.

Через полчаса Лиза снова закричала. Старый князь дошёл до окна и не сразу повернул обратно. Даня перестал считать.

— Продолжайте, — сказал князь.

— Что?

— Вы считали.

Даня посмотрел на его спину.

— Сто восемьдесят два.

— Значит, сто восемьдесят три дальше.

Даня продолжил считать: сто восемьдесят три, сто восемьдесят четыре.

Бронзовые часы стояли на узкой консоли у двери; Игнат поставил их туда вместе с дорожными вещами. Маятник шёл ровно. В зале пробили полночь.

Ланге выходил дважды. Первый раз потребовал ещё воды. Второй — чистую ткань и свет.

За дверью Ланге несколько минут спорил с местным врачом; слов Даня не разобрал. Потом немец вернулся в спальню, а местный врач остался в коридоре, красный и оскорблённый.

— Он невозможный человек, — сказал тот.

Старый князь остановился.

— Работает?

— Работает.

— Тогда пусть будет невозможным там.

Он указал на дверь.

Врач ушёл следом.

• • •

Под утро дом стал тише, и после криков эта тишина тревожила сильнее.

Ланге вышел и прикрыл дверь за собой.

Фартук у него был испачкан. Рукава закатаны. Он посмотрел на Марью.

— Нужны ещё люди. Только те, кто делает, что говорю.

— Что случилось? — спросил Даня.

Ланге не ответил сразу.

— Тяжело.

Даня встал.

— Она умрёт?

Марья посмотрела на него. Ланге — тоже.

— Я работаю, чтобы нет, — сказал доктор.

И вернулся в комнату.

Тетрадь лежала за сотни вёрст в Петербурге, но строку Даня помнил без неё:

ЛИЗА — УМИРАЕТ В РОДАХ. ТОЧНО.

Когда-то это выглядело таким же бесспорным школьным фактом, как Бородино или пожар Москвы.

Даня подошёл к двери спальни.

Марья встала перед ним.

— Не мешайте врачу.

— Я не буду.

— Тогда сядьте.

— Не могу.

Марья посмотрела на стул.

— Можете.

Даня сел. Марья опустилась рядом, сложила руки и молилась беззвучно; губы двигались едва заметно. Даня смотрел на бронзовые часы. Маятник дошёл до крайней точки, вернулся, снова дошёл — и на одном ходе задержался настолько, что Даня успел вдохнуть.

Из зала раздался один удар. Через паузу большой часовой механизм повторил его точно так же — не следующий, а словно тот же самый.

Даня поднялся.

Свечи погасли.

Темнота.

Зажглись.

Марья сидела в той же позе.

Старый князь стоял у окна.

Местный врач застыл с платком в руке.

На долю секунды никто не двигался.

Потом всё продолжилось.

Марья резко повернула голову к часам.

— Вы слышали?

— Да.

Старый князь сказал:

— Часы испорчены.

Никто не ответил.

Даня смотрел на пламя ближайшей свечи. Сейчас оно было обычным, но рисунок сбоя он уже узнавал: перед смертью графа, в зеркале, в снегу. Раньше странность возникала в одном предмете; теперь ощущение неправильности будто растеклось по всей части дома.

Из спальни донёсся голос Ланге:

— Марья Николаевна!

Она встала сразу.

Даня тоже.

— Вы — нет, — сказала Марья.

— Я могу помочь.

— Чем?

У него не было ответа.

Она открыла дверь и исчезла внутри.

Даня остался.

• • •

Через несколько минут из спальни донеслось:

— Пьер здесь?

Даня услышал через дверь.

Марья выглянула.

— Идите.

В комнате было жарко.

Слишком много людей. Слишком много воды. Ткань. Запах пота и металла.

Даня не смотрел туда, куда не надо.

Лиза лежала на подушках и уже не шутила.

— Пьер.

— Я здесь.

— Сядьте.

Он сел рядом. Лиза нашла его руку; пальцы были мокрые и горячие. Даня, входя, машинально прихватил с консоли бронзовые часы и поставил их на край низкого столика у стены. Маятник продолжал идти.

Ланге взял Лизу за запястье и начал считать вслух:

— Раз-два-три… и снова. Раз-два-три… и снова.

Между третьим ударом и новым «раз» пауза каждый раз выходила короче, почти сдвоенной. Даня посмотрел на маятник, но тот пока шёл ровно. Ритм он запомнил, не понимая, что с ним делать.

— Расскажите что-нибудь.

— Что?

— Всё равно.

Ланге бросил через плечо:

— Говорите.

Даня посмотрел на Лизу.

В голове было пусто.

— Я сегодня ударился головой о карету.

Лиза закрыла глаза.

— Это очень на вас похоже.

— Потолок был низкий.

— Конечно.

— Ямщик видел неправильный снег.

Лиза открыла глаза.

— Какой снег?

— Плохой. Неважно. Ещё я однажды пытался заставить зеркало открыть меню.

Она смотрела на него.

— Что открыть?

— Ничего. Забудьте.

Она выдала короткий смешок. Воздуха на него почти не хватило.

— Вы всё-таки странный.

Боль вернулась.

Она сжала его руку.

Даня замолчал.

— Говорите, — сказал Ланге.

— Про что?

— Про зеркало.

— Доктор, это очень глупая история.

— Так.

Даня рассказал.

Не про капсулу.

Про то, как взрослый граф стоял перед зеркалом и командовал отражению показать ему то, чего там нет. Как пробовал свечу. Как разбил стакан. Как потом лакей молча собирал осколки.

Лиза слушала кусками: закрывала глаза, иногда спрашивала одно слово, а потом перестала отвечать.

— Лиза.

Она не открыла глаза.

— Лиза.

— Не мешайте, — сказал Ланге.

Сначала Даня почувствовал только знакомое давление — не на тело, а будто на сам рисунок комнаты.

Свеча справа от кровати дёрнулась.

Часы за стеной начали тикать слишком громко.

Марья переставила таз — и Даня на мгновение увидел его на старом месте и на новом одновременно.

Даня моргнул. Таз был один.

— Стойте, — сказал он.

Ланге даже не посмотрел.

— Не сейчас.

Даня схватил бронзовые часы. Поставил их справа от кровати. Маятник прошёл восемь ровных ходов. Перенёс на левый край столика, ближе к умывальному столу. Три хода — четвёртый дёрнулся и почти догнал третий.

Он вернул часы вправо. Шесть ровных. Снова влево. На четвёртом маятник сбился точно так же.

— Слева, — сказал Даня.

Ланге наконец поднял голову.

— Что слева?

— Не знаю. Здесь часы сбиваются. Дважды. Справа — нет.

Он не успел придумать объяснение и не стал. Рядом с левой стороной кровати таз на мгновение снова оказался сразу в двух местах.

Ланге работал руками.

— Мне нужно больше света.

— Лампу и столик вправо. Кровать не трогать.

Ланге выругался по-немецки, но посмотрел на часы.

Марья уже взялась за лампу.

— Почему?

— Потому что это единственное, что повторилось. Больше я ничего не знаю.

Она переставила свет и маленький столик с тканью вправо. Ланге наклонился, быстро оценил угол.

— Так. Оставьте.

Он снова взял Лизу за запястье.

— Раз-два-три… и снова.

Маятник справа шёл ровно, но Даня услышал тот же рисунок в пульсе: три обычных удара, следующий почти вплотную. Тот же сбой, который несколько часов назад поймали часы в коридоре. Почему — он не понимал.

— Сейчас, — сказал он.

— Что сейчас?

— Не знаю. Сейчас хуже.

Ланге повернул голову.

Первый раз посмотрел на него не как на мешающего родственника.

— Ещё раз скажете, если будет.

Даня кивнул.

Лиза открыла глаза.

— Пьер.

— Здесь.

— Не уходите.

— Не уйду.

• • •

Снаружи ударили копыта. В комнате никто не отреагировал; Даня услышал только потому, что сидел ближе к окну. Во двор быстро вошли сани, снизу донеслись крик слуги, хлопок двери и торопливые шаги. Старый князь что-то резко сказал в коридоре, потом всё стихло.

Даня не отвёл взгляда от свечи.

Тик.

Тик.

Пропуск.

— Сейчас.

Ланге двинулся сразу.

Марья подала ткань.

Лиза закричала.

Дверь открылась.

На пороге стоял Андрей.

Он был бледен. Одна рука перевязана. Лицо осунулось так, что Даня сначала увидел не друга, а человека, который очень долго ехал и всё это время боялся опоздать.

Андрей посмотрел на кровать, на Лизу, потом на Даню рядом.

— Жива?

— Да, — ответила Марья.

Андрей вошёл.

Старый князь появился у двери за его плечом.

— Не мешай.

Андрей даже не посмотрел на него.

Подошёл к кровати.

Лиза увидела мужа.

— Андре...

Больше ничего не сказала.

Андрей взял её за свободную руку.

— Я здесь.

Лиза закрыла глаза.

Ланге сказал:

— Теперь все молчат.

• • •

Ребёнок закричал резко. Даня сначала не понял, что звук новый; потом Марья закрыла лицо ладонями, а Ланге сел на ближайший стул, хотя ещё секунду назад командовал всеми.

Лиза дышала. Даня следил за каждым вдохом, пока Андрей не сказал:

— Пьер.

Он повернулся.

Андрей не отпустил руку жены.

— Откуда ты знал?

Даня посмотрел на Ланге, на чистые тряпки и на лампу, переставленную к левой стороне.

— Не знал.

— Ты прислал врача заранее.

— Боялся.

— Чего?

Даня промолчал. Андрей подождал.

— Хорошо. Потом.

Старый князь стоял у двери и по очереди посмотрел на ребёнка, Лизу и Андрея.

— Доктор.

Ланге поднял голову.

— Что?

Князь помолчал.

— Останетесь до утра.

И вышел.

• • •

Даня вышел на крыльцо, когда начало светать, и сначала решил, что идёт снег. Потом понял: сотни белых точек висели в сером воздухе совершенно неподвижно.

Даня протянул руку.

Один хлопок коснулся рукава только после того, как он поднёс к нему ткань.

Потом всё сорвалось разом, и снег продолжил падать. Даня отступил к двери. Внутри дома ребёнок снова закричал; из спальни доносились голоса, и среди них была Лиза.

За спиной скрипнула дверь.

Марья вышла, накидывая платок, и встала рядом. Некоторое время они смотрели на снег.

— Вы приехали раньше всех, — сказала Марья. — И привезли врача.

Даня не ответил.

— Я не понимаю почему, — продолжила она. — Но я буду за вас молиться, Пётр Кириллович.

— Зачем?

Марья посмотрела на дверь спальни.

— За вас.

Она ушла внутрь. Даня остался на крыльце; новый снег ложился на ступени и таял на рукаве. Через дверь снова донёсся короткий крик ребёнка.

ГЛАВА 10. СВАДЬБА, КОТОРОЙ НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ

Петербург встретил Даню без всякого удивления, будто он не уезжал среди ночи, не гнал лошадей к Лысым Горам и не стоял потом в комнате, где снег за окном на несколько минут перестал падать.

Зато люди удивлялись охотно. Пока он добрался до дома, история успела разделиться на три версии. В первой граф Безухов собственноручно принимал роды у княгини Болконской. Во второй привёз из Германии знаменитого врача, имя которого никто не мог назвать. В третьей поссорился со старым князем так, что дело едва не дошло до оружия.

— Последняя мне нравится больше, — сказал Даня, снимая дорожный сюртук. — Я бы такое запомнил.

Игнат принял сюртук, осмотрел заляпанный подол и позвал мальчишку с щёткой. На вопрос, что ещё говорят в городе, он ответил, что говорят много. Даня попытался вытянуть подробности, но Игнат уже спорил с мальчишкой из-за сапог и явно считал это делом полезнее.

На столе в кабинете лежали приглашения. Семь штук, не считая двух записок и счёта от портного. Сверху — карточка Курагиных.

Именины Элен.

Даня подержал плотную бумагу в пальцах. Он уже не был уверен, совпадала ли дата с той, что когда-то читал у Толстого, или память услужливо подставила знакомый сюжет к первому подходящему числу. В Лысых Горах удалось изменить вещь, в которой он был уверен куда больше: Лиза осталась жива. Но вместе с этим воспоминанием приходило другое — снег за окном спальни, неподвижный так долго, что никто не хотел первым сказать об этом вслух.

Он положил приглашение отдельно от остальных и велел готовить вечерний фрак.

• • •

На именинах Элен было слишком много людей для семейного вечера и слишком мало для настоящего бала. В гостиной легко было увидеть, кто с кем говорит, кто на кого смотрит и кто делает вид, что не смотрит вовсе.

Князь Василий встретил Даню у дверей, обнял обеими руками и посетовал, что Болконские чуть не присвоили его себе окончательно. Говорил он весело, без всякой настойчивости. Только через минуту Даня уже стоял возле Элен, хотя не заметил, как именно это произошло.

На ней было светлое платье и почти никаких украшений. Она выслушала поздравление, приняла коробку с камеей и поставила её рядом.

— Вы не откроете? — спросил Даня.

— Позже.

— Я полчаса спорил с ювелиром.

— Тогда непременно позже. Мне нужно подготовиться к благодарности.

Он усмехнулся. Элен тоже улыбнулась, но уже смотрела мимо него на подошедшую пожилую даму. Через несколько минут Даню утащили расспрашивать о Болконских. Он ещё раз объяснил, что не принимал роды, не дрался со старым князем и не может официально подтвердить, что Андрей жив.

К ужину он успел устать от собственного приключения больше, чем за всю дорогу обратно.

Князь Василий сидел недолго на одном месте. Он рассказывал историю какому-то генералу, перебрасывался словами с дамами, один раз велел переставить кресла, потому что от двери тянуло. После ужина часть гостей перешла в меньшую гостиную, где играли музыканты. Даня оказался возле Элен. Не вплотную и не нарочно — по крайней мере, никто не сделал ничего настолько грубого, чтобы это можно было назвать устройством встречи.

Через десять минут свободное место рядом с ней оставалось единственным.

Даня сел.

Музыка помогала плохо. Пока играли, можно было молчать; между пьесами молчание делалось заметнее. Элен открыла подарок, осмотрела камею и сказала, что она красивая. Пожилая дама напротив немедленно спросила, сам ли Пьер её выбирал.

— Сам, — ответил Даня.

— Это многое объясняет, — сказала Элен.

За креслами тихо засмеялись. Даня не понял, спасла она его или подтолкнула ещё дальше, и решил не разбираться.

Князь Василий подошёл уже во время следующей пьесы. Он наклонился к дочери, сказал что-то о подарке, потом задержал руку на плече Дани.

— Ты совсем нас забыл, mon cher. А между тем здесь тебя любят.

— Я заметил.

— Тем лучше.

Князь улыбнулся Элен, кому-то у двери, снова Дане и отошёл так спокойно, будто ничего не произошло.

Даня смотрел на музыканта, но чувствовал на себе чужие взгляды. Не непрерывно и не все сразу. Кто-нибудь обязательно отворачивался, как только он поворачивал голову. В комнате давно уже решили, что именно должно случиться; от него требовалось только перестать мешать.

Элен положила камею обратно в коробку.

— Вы сердитесь? — спросила она.

— Пока не решил на кого.

— Тогда не спешите. Здесь много кандидатов.

Он чуть не рассмеялся. Вместо этого сказал тише:

— Я хотел бы поговорить с вами без публики. Не сегодня.

Элен посмотрела на него внимательнее.

— Приходите завтра.

Дама напротив уже опустила глаза с тем выражением, с каким люди берегут чужую тайну, известную всей комнате.

• • •

Поверенного разбудили после полуночи.

Он приехал в плохом настроении, долго грел руки о чашку и дважды переспросил, действительно ли граф намерен обсуждать будущий брак сейчас, а не утром. Даня ответил, что утром ему могут начать мешать.

— Кто?

— Родственники.

Поверенный посмотрел на Игната, но тот расставлял чай и ничего не выразил лицом.

— Ваше сиятельство, — сказал поверенный наконец, — если речь идёт об имениях, доверенностях и содержании супруги, это можно описать условиями. Но не думайте, что одна бумага решит семейную жизнь. И я не стану сейчас обещать вам, что всякий пункт переживёт любую тяжбу.

Даня придвинул к нему чистый лист.

— Мне и не нужна любая тяжба. Мне нужно, чтобы никто не получил мои подписи вместе с женой.

— Так и скажите.

— Я сказал.

Поверенный поморщился и придвинул чистый лист.

Они начали с имений. Потом застряли на доверенностях. Даня хотел простого правила: без отдельного согласия никто не распоряжается чужим. Поверенный терпеливо объяснил, что «простое правило» распадается на десяток разных случаев. Даня дважды пытался вернуть разговор к одной фразе и дважды получал новые исключения.

— А её собственное имущество?

— Смотря что именно вы называете собственным.

— То, что принадлежало ей до свадьбы.

— Вот уже лучше.

— Почему лучше?

— Потому что это вопрос, на который можно отвечать.

К двум часам ночи перед Даней лежало три исписанных листа и ни одного готового договора. Поверенный обещал утром показать формулировки человеку, который разбирался в семейных имущественных спорах лучше него.

— Значит, вы не знаете?

— Я знаю достаточно, чтобы не притворяться, будто знаю всё.

Игнат, проходя мимо, поставил чашку дальше от чернильницы. Даня посмотрел на него, ожидая комментария. Игнат поправил блюдце и ушёл за горячей водой.

— Разумный человек, — сказал поверенный.

— Иногда это раздражает.

Уже под утро Даня спросил, могут ли супруги жить в разных комнатах и вести отдельные расходы.

Поверенный снял очки.

— Могут жить хоть на разных этажах, если хватит дома. Только этого я вам в договор вписывать не советую.

— Почему?

— Потому что слуги и без бумаги всё узнают.

На этом Даня отпустил его спать.

• • •

На следующий день Элен приняла Даню в маленькой гостиной рядом со своими комнатами. Без князя Василия. Даня заранее просил об этом в записке, и она не стала выяснять зачем.

Он пришёл с папкой, которая за ночь стала толще.

— Вы всё-таки принесли бумаги, — сказала Элен.

— Боюсь, да.

— Садитесь.

Даня сел напротив. Он заранее придумал, как объяснит всё: канон, деньги, Курагиных, недоверие, необходимость оставить каждому пространство. Разумеется, ничего из этого говорить было нельзя. Даже слово «канон» здесь превращало разговор о браке в объяснение сумасшедшего.

— Ваш отец хочет этой свадьбы, — сказал он.

— Да.

— А вы?

Элен не ответила сразу. Отложила книгу, которая лежала у неё на коленях.

— Я не против.

— Это не совсем ответ.

— Другого у меня пока нет.

Даня повертел край папки между пальцами.

— Что вы хотите получить от брака?

Теперь она улыбнулась.

— Вы действительно пришли с бумагами и этим вопросом?

— Да.

— Свой дом, — сказала Элен после паузы. — И чтобы в нём не распоряжался отец.

Она произнесла это без жалобы, скорее как человек, называющий нужную комнату или экипаж.