ВХОД В НЕ-ИГРУ

— Пьер, скажите же, — обратилась к нему Анна Михайловна.

Князь Василий посмотрел на него неожиданно жёстко.

— Вы не знаете, что здесь происходит, мой друг. Не вмешивайтесь в то, чего не понимаете.

Даня открыл рот, но сказать было нечего.

Княжна дёрнула портфель на себя. Анна Михайловна удержала. Ручки натянулись, мозаичная крышка ударилась о край стола.

В этот момент дверь из спальни распахнулась, и на пороге появилась другая княжна — белая, растерянная, с поднятыми руками.

— Он уходит, — выговорила она. — А вы все здесь.

Катиш отпустила портфель. Анна Михайловна поймала его обеими руками и сразу пошла к спальне. Князь Василий поднялся так резко, что кресло скрипнуло по полу.

На столе остался светлый след от мозаичной крышки. Даня посмотрел на него и пошёл за остальными.

• • •

Граф Кирилл Безухов умер под утро.

К тому времени Даня уже перестал понимать, сколько часов прошло.

Он снова сидел у кровати. Руку старик больше не держал. Она лежала поверх одеяла, ладонью вниз. Врач время от времени наклонялся к лицу, слушал, отходил. Священник читал. Анна Михайловна стояла у стены. Катиш не было видно.

Игнат появился бесшумно и поставил возле Дани другой стул.

— Сядьте, барин.

— Я уже сижу.

Игнат потрогал спинку его стула и придвинул принесённый ближе.

— Этот мягче.

Даня пересел. Игнат забрал старый стул и ушёл, не дожидаясь благодарности.

На каминной полке ходил маленький маятник. Даня начал считать его движения, потому что больше было нечего делать. На тридцатом врач наклонился к графу. Маятник дошёл до левого края — и не вернулся. Не замедлился, не качнулся слабее: просто остался там. В ту же секунду пламя свечей у стены перескочило вправо.

Даня встал. Врач приложил пальцы к шее графа, второй подошёл ближе, священник оборвал молитву на полуслове. Никто не посмотрел на свечи. Никто даже не моргнул; Даня видел открытые глаза врача, Анны Михайловны, князя Василия у дальней стены.

Маятник снова пошёл: тик, тик, тик.

Врач выпрямился. Анна Михайловна закрыла лицо платком, священник перекрестился. Князь Василий опустил голову.

Даня смотрел на неподвижную руку старика, на огромные домашние туфли под кроватью, на ложку и тёмное пятно на рукаве врача. Он снял очки, протёр их и снова надел. Ничего не изменилось.

Князь Василий подошёл первым и сел рядом, тяжело, совсем не по-светски.

— Пьер, mon cher...

Он взял Даню за локоть. Нижняя челюсть у него дрогнула, и на мгновение лицо стало старше.

— Сколько человек суетится, обманывает себя, чего-то добивается... а конец один. Страшная вещь — смерть.

На последних словах голос сломался. Князь Василий отвернулся и провёл ладонью по глазам. Даня не нашёл ответа и просто сидел рядом.

Через некоторое время князь поднялся, вытер лицо платком и привычным движением поправил манжету. У двери его ждал человек с папкой бумаг.

— Нотариус здесь? — спросил князь Василий уже ровнее.

— Здесь, ваше сиятельство.

• • •

ГЛАВА 2. ЭКЗАМЕН ПО ПАМЯТИ

Утром Даня проснулся и первые две секунды успел решить, что вернулся в собственную комнату. Потолок был светлый, одеяло тяжёлое, за окном кто-то ругался с лошадью. Никакой капсулы, никакой сирены, никакого Гоши, орущего про неправильный ключ.

Потом он поднял руку. Рука всё ещё была большой, белой и явно принадлежала Пьеру.

— Ну да, — сказал Даня.

В дверь постучали.

— Войдите.

Игнат вошёл боком, потому что перед собой нёс поднос размером с небольшой стол.

На подносе стояли кофейник, чайник, молочник, две чашки, три тарелки, хлеб, булочки, масло, сыр, холодное мясо, яйца и что-то в серебряной миске, похожее на кашу, но слишком уверенное в себе.

Даня приподнялся на локтях.

— Это кому?

Игнат поставил поднос.

— Вам.

— Всё?

— Там ещё фрукты.

Он вышел и вернулся с вазой.

Даня посмотрел на вазу, потом на поднос.

— Я вчера умер?

Игнат поправил чашку, стоявшую на полпальца криво.

— Батюшка ваш.

— Нет, я про себя.

— Ночью спали.

Даня потёр лицо.

— Значит, нет.

Даня спустил ноги с кровати. Тело немедленно потребовало еды. Желудок среагировал на запах мяса с таким энтузиазмом, будто вчерашняя смерть графа была событием печальным, но завтрак по расписанию.

Он взял булочку.

— Сколько я обычно ем?

Игнат посмотрел на булочку.

— По-разному.

— Это всё — обычный завтрак?

— Облегчённый.

Даня медленно положил булочку обратно. Игнат ничего не сказал, только подвинул к нему тарелку с яйцами.

Даня взял одно.

Фарфор под пальцами был тонкий. Ложечка — серебряная. Салфетка пахла крахмалом. Он сидел в постели человека, у которого даже завтрак требовал отдельного персонала, и пытался вспомнить, сколько денег оставалось вчера на его банковской карте.

Кажется, семьсот сорок рублей.

И ещё долг Гоше за пиццу.

Если это симуляция, бюджет у неё явно не студенческий.

Игнат налил кофе.

— Какое сегодня число? — спросил Даня.

Игнат назвал дату. Даня повторил её про себя и ничего не почувствовал.

— А год?

Теперь лакей посмотрел прямо на него. Даня понял, что вопрос прозвучал хуже первого, и взял чашку.

— Я проверяю, насколько сильно меня вчера приложило.

— Не прикладывало.

— Значит, хуже.

Игнат поставил кофейник.

— Тысяча восемьсот пятый.

Даня сделал глоток и обжёг язык.

Игнат подал воду.

— Спасибо.

— Горячее.

— Уже понял.

1805.

Цифра наконец встала на место: Аустерлиц, Андрей, Лиза, Элен, наследство. А где-то дальше — 1812-й, пожар Москвы, Бородино, плен. Если, конечно, впереди вообще было то, что он помнил.

Яйцо тем временем успело остыть. Даня съел его почти не замечая вкуса. После завтрака Игнат начал собирать посуду. Даня проводил взглядом серебряную ложку, потом вспомнил другой блеск — свечи у постели графа и маятник, который на один удар перестал возвращаться.

— Игнат.

Тот поставил чашку на поднос.

— Барин.

— В комнате батюшки, на каминной полке, есть маленькие часы. С маятником. Принеси их ко мне в кабинет.

Игнат впервые за всё утро посмотрел не на посуду, а прямо на него.

— Покойного графа?

Слово неприятно кольнуло. Даня кивнул.

— Их. Только не заводи и не поправляй. Как стоят, так и принеси.

Игнат снял с подноса кофейник, будто собирался что-то сказать, но вернул его на место.

— Добро.

— И я с тобой.

Это уже вызвало второй взгляд. Даня встал, накинул халат и пошёл первым, пока не успел придумать объяснение хуже настоящего.

Комнату графа проветривали. Шторы раздвинули, часть свечей погасили, постель уже застилали свежим бельём. От вчерашней ночи остались запах воска, лекарств и тяжёлая тишина, в которой каждый звук становился лишним. Даня не подошёл к кровати. Сразу повернул к камину.

На полке стояли небольшие бронзовые часы. Под циферблатом в узком стеклянном окошке ходил маятник: вправо, влево, вправо, влево. Совершенно исправно.

Даня насчитал двадцать движений. Ни одного пропуска.

— Они сегодня останавливались?

Игнат уже подложил под часы сложенную салфетку, чтобы не поцарапать бронзу.

— Не видел.

— Вчера видел?

— На покойника смотрел.

Ответ был настолько простым, что Даня почувствовал себя идиотом. Конечно. В комнате умирал человек, а он один считал качания железки.

Игнат поднял часы обеими руками. Маятник продолжал двигаться. В дверях Даня остановил его жестом, прислушался и снова сосчитал десять ударов. Ритм не изменился. В коридоре — ещё десять. В кабинете — ещё.

— Куда?

Даня показал на край письменного стола, потом передумал и освободил место на отдельной тумбе у стены.

— Сюда. Чтобы я видел.

Игнат поставил часы и убрал салфетку.

— Мешают?

Даня посмотрел на него. Вчера он сам сказал бы что-нибудь про странности хозяина. Сегодня Игнат просто ждал ответа.

— Пока нет. Надо проверить одну вещь.

— Добро.

Игнат ушёл с подносом. Даня остался перед маятником. Тот ходил ровно, как будто ночью ничего не случилось.

Он не стал записывать вывод. Пока у него был не вывод, а предмет, который однажды сделал что-то невозможное. Маятник продолжал ходить, пока Даня расчищал перед собой бумагу и чернильницу.

• • •

Когда Игнат ушёл, Даня запер кабинет и дважды проверил ручку. На письменном столе лежали бумага, чернильница и перья; он сел перед ними с решимостью человека, которому наконец выдали знакомый тип задачи.

— Ну, Толстой, — сказал Даня. — Давай посмотрим, сколько я из тебя помню.

Перо оказалось первой проблемой.

Он макнул слишком глубоко. На бумагу упала клякса размером с Крым. Даня отодвинул лист и взял второе перо.

Второе перо царапало и почти не писало.

Третье писало, но Даня держал его как шариковую ручку и через четыре слова посадил ещё одну кляксу.

Он отложил лист.

Взял новый.

На третьем листе рука вдруг сама развернулась чуть иначе. Пальцы сдвинулись. Запястье расслабилось. Перо пошло ровнее.

Даня посмотрел на руку.

— Ага.

Он нарочно снова взял перо неудобно — почерк сразу поплыл. Стоило расслабить пальцы, как хват вернулся сам, а буквы пошли быстрее, с другим наклоном и более широким движением.

Тело знает.

Сверху Даня написал КОНСПЕКТ, подумал и зачеркнул. Само слово было безобидным, содержимое — уже нет. Поэтому новый лист получил заголовок ПАМЯТЬи три колонки: ТОЧНО, ПРИМЕРНО, НЕ ПОМНЮ.

Экзамен по памяти. Восемь лет школы, четыре года универа, и вот наконец пригодилось.

Он начал.

ТОЧНО:

Бородино.

Пожар Москвы.

Пьер в плену.

Наташа Ростова.

Каратаев.

1812.

Он остановился.

1812 было единственной датой, которой Даня доверял без проверки. Даже человек, не открывавший Толстого, знал 1812.

Дальше стало хуже.

ПРИМЕРНО:

Масоны.

Дуэль с Долоховым.

Элен.

Анатоль.

Андрей — Бородино? ранен? умер позже?

Он поставил вопросительный знак такой жирный, что перо прорвало бумагу.

НЕ ПОМНЮ:

Когда дуэль.

Когда свадьба с Элен.

Когда масоны.

Кто кому что сказал.

Какие имения.

Кто именно украл портфель.

Как отец Пьера умер — кроме того, что уже умер.

Даня откинулся на стуле. Конспект на обычный экзамен он сделал бы лучше.

Вчера всё казалось проще: попал в книгу, знаешь сюжет, пользуешься спойлерами. На бумаге выяснилось, что от романа у него осталось несколько войн, несколько фамилий, пожар и уверенность человека, который пересказ смотрел внимательнее, чем первоисточник.

— Молодец, — сказал он себе. — Ты буквально попал на экзамен.

За дверью прошли люди. Голоса. Потом снова стало тихо.

Даня наклонился над листом.

ТОЧНО: Пьер богат.

Он подумал.

Зачеркнул.

Пока ещё не богат. Отец умер ночью. Завещание есть. Наследство должно достаться ему — вроде бы.

ПРИМЕРНО: Пьер станет очень богат.

Так честнее.

Он добавил:

ТОЧНО: князь Василий хочет что-то от Пьера.

Перо зависло.

«Что-то» выглядело жалко.

Он дописал:

Элен? Деньги? Оба?

Поставил во вторую колонку.

Теперь лист хотя бы перестал притворяться учебником и стал похож на расследование.

• • •

Первый серьёзный опыт с чужой памятью начался из-за кофе.

Игнат принёс вторую чашку около полудня и, ставя её на край стола, предупредил:

— Через час начнут приезжать с соболезнованием.

— Много?

— Дом большой.

Даня уже понимал, что это значит «много», и отпустил его.

От запаха кофе в голове на мгновение стало тепло и светло. Не картинка и не воспоминание — скорее ощущение нагретого камня под ладонью, чужая французская речь рядом и уверенность, что ответить на неё будет легко. Даня попытался ухватиться за место, лицо, имя, но всё исчезло раньше, чем он успел решить, было ли там вообще что-нибудь кроме ассоциации.

Он открыл лежавшую на столе французскую записку. Смысл пришёл сразу, без внутреннего перевода. Первую фразу он прочёл вслух и только после этого сообразил, что произношение тоже не пришлось вспоминать.

С пером было так же. Стоило перестать сознательно ставить пальцы, и рука сама находила удобный хват. Но на вопросы «кто учил Пьера французскому?» и «где именно он жил в Париже?» внутри не нашлось ничего, кроме смутного ощущения знакомости.

Даня вернулся к листу и на полях написал:

ТЕЛО: навыки — да. Факты — нет?

Вопросительный знак оставил. После вчерашнего он уже не хотел превращать первый удачный опыт в закон мира.

• • •

Соболезнующие начали приезжать после полудня. Пожилой господин с бакенбардами говорил долго и тихо; две дамы в чёрном почти одинаково вспоминали доброту покойного; ещё один мужчина держал Даню за руку дольше, чем было удобно, и трижды повторил, какого человека потеряла Москва.

Через несколько визитов Даня понял хотя бы одно: если не знаешь, кто перед тобой, лучше не пытаться это выяснить прямо. Достаточно слушать, вовремя благодарить и не мешать человеку закончить приготовленную речь. Игнат держался возле двери и время от времени произносил фамилию гостя чуть громче необходимого:

— Графиня Ростопчина.

Или:

— Князь Оболенский.

Даня пытался запоминать, но имена уходили почти сразу. Люди знали Пьера гораздо лучше, чем он знал их, и эту разницу никакой телесный навык пока не закрывал.

Одна молодая дама приехала с пожилой родственницей и заговорила быстро, легко перескакивая на французский:

— ...ваш бедный père всегда был так добр к нам, а вы, mon cher Pierre, должны теперь беречь себя...

Она протянула руку. Даня на этот раз наклонился вовремя и уже почти поздравил себя с успехом.

— Спасибо. Ты очень...

Он услышал собственное «ты» одновременно с тем, как пожилая родственница повернула голову.

— Простите. Вы очень добры.

Молодая дама отняла руку чуть быстрее, чем собиралась. Несколько мгновений никто не находил удобной фразы, и Игнат, подошедший с чайным подносом, сказал без всякого выражения:

— Его сиятельство после ночи нездоровы. Чаю изволите?

Дама ответила «разумеется», её спутница занялась чашкой, а Даня до конца визита говорил только «благодарю» и «вы очень добры».

Когда дверь за ними закрылась, он догнал Игната в коридоре.

— Спасибо.

Игнат принял у него пустую чашку.

— Не за что, барин.

И ушёл на кухню за свежим чаем.

• • •

К вечеру Даня устал от чужих лиц, от фамилий и от необходимости всё время помнить, куда девать руки. Он вернулся в кабинет, где три колонки уже расползлись на два листа, и долго сидел над ними, ничего не добавляя.

Дворовая девушка принесла воду.

— Водицу поставлю, барин.

Она поставила графин у окна и ушла.

Через час та же девушка пришла забрать пустой стакан и снова сказала:

— Водицу поставлю, барин.

Даня поднял голову.

— Ты же забираешь.

— Что, барин?

— Ничего.

Он решил, что ослышался. Но ещё через два часа дверь открылась в третий раз. В руках у девушки был новый графин.

— Водицу поставлю, барин.

На этот раз Даня уже слушал специально. Те же слова, то же ударение, почти тот же темп. Девушка поставила воду, поправила край передника и вышла, ничем не показав, что сказала что-то необычное.

Даня взял перо и на свободном краю листа написал:

СТРАННОСТИ

Свечи — пропущенный кадр.Вода — одна фраза трижды. Проверить.

Эта запись хотя бы относилась к тому, что можно было проверить снова.

Он вернулся к колонке ТОЧНОи перечитал её с начала: Бородино, пожар Москвы, плен, Каратаев, Наташа...

Андрей погибает при Бородине.

Даня задержал палец на строке. Утром её там не было. Про Андрея он записал совсем другое — в средней колонке всё ещё стояло: Бородино? ранен? умер позже?

Почерк в обеих строках был один и тот же. Его нынешний.

Он попытался вспомнить, когда перенёс версию в «точно». Между визитами? После кофе? Пока ждал очередного гостя? Ни одного момента не находилось.

Даня поставил рядом со строкой вопросительный знак, потом на полях написал:

“ТОЧНО” тоже проверять.

Чернила ещё блестели, когда за дверью прошли шаги.

— Водицу поставлю, барин, — донёсся из коридора знакомый голос.

Даня повернул голову к двери.

• • •

ГЛАВА 3. НАСЛЕДСТВО

Завещание читали за большим столом, на котором никто не решался поставить чашку.

Даня сидел у одного края. Князь Василий — напротив. Катиш — чуть в стороне, прямая, сухая, в трауре. Анна Михайловна устроилась так, чтобы одновременно видеть Даню, бумаги и всех, кто смотрел на бумаги.

Нотариус разложил листы по порядку.

Их было много.

Даня заранее решил не делать ничего умного. Вчера он выяснил, что помнит сюжет плохо. Сегодня собирался использовать единственную стратегию, которая работала на экзаменах, когда вопрос незнакомый: молчать, пока преподаватель сам не скажет половину ответа.

Нотариус начал читать. Первые пять минут Даня выхватывал отдельные слова — «воля», «сын», «имущество», какое-то «высочайшее» — и безнадёжно терял нить между ними. Юридический язык обладал редким свойством: каждое слово было знакомо, а предложение в целом отказывалось что-либо сообщать.

Поэтому Даня просто старался выглядеть так, будто понимает.

Князь Василий держал пальцы сцепленными на столе. Его лицо выражало печаль человека, который пришёл исключительно почтить память умершего и совершенно случайно оказался на чтении документа стоимостью в несколько состояний.

Катиш не шевелилась.

Анна Михайловна иногда прикладывала платок к губам.

Нотариус перевернул страницу.

— ...с признанием Петра Кирилловича законным сыном покойного его сиятельства и с переходом к нему прав, титула и всего означенного в приложениях имущества...

На словах о законном сыне Даня перестал изображать понимание. Князь Василий медленно опустил глаза; Катиш побелела так заметно, что Даня сначала подумал, не стало ли ей дурно. Анна Михайловна перекрестилась.

— Простите, — сказал Даня. — Можно последнее ещё раз?

Нотариус чуть наклонил голову.

— Пётр Кириллович признаётся законным сыном покойного графа и вступает в наследование состояния согласно воле его сиятельства и утверждённым бумагам.

— Всего состояния?

Нотариус помедлил ровно столько, сколько требовала осторожность.

— Согласно завещанию — да.

Первым заговорил князь Василий:

— Mon cher Pierre, твой отец этого желал. Теперь нам остаётся исполнить его волю достойно.

Слово «нам» Даня отметил про себя. Катиш отвернулась к окну, а Анна Михайловна коснулась его рукава.

— Ваш батюшка любил вас, мой друг. Не всегда умел показать, но любил. Я это знала.

Даня снова увидел большую сухую руку на одеяле.

Он ничего не ответил.

Нотариус продолжил читать. Даня слушал внимательнее, но юридический смысл всё равно расползался между знакомыми словами.

Когда чтение закончилось, люди в комнате начали двигаться одновременно. Стулья отодвинулись. Бумаги сложили. Кто-то позвал секретаря. Анна Михайловна заговорила с нотариусом. Князь Василий подошёл к Катиш.

Даня остался сидеть.

Утром он был незаконным сыном очень богатого умирающего человека.

Теперь ему сообщили, что он граф, законный сын и владелец чего-то настолько большого, что описание не поместилось в один документ.

Вчера семьсот сорок рублей. Сегодня — приложения к состоянию.

Он снял очки, протёр и вернул на место. Перед нотариусом всё так же лежали бумаги с его новой фамилией и новым состоянием.

• • •

Катиш нашла его в библиотеке. Даня ушёл туда после чтения завещания, потому что в библиотеке люди хотя бы имели уважительную причину молчать. Он стоял у шкафа и рассматривал корешки, не читая названий.

— Пётр Кириллович.

Катиш вошла и закрыла дверь. Даня вспомнил нужное обращение:

— Княжна.

Она некоторое время молчала, глядя не на него, а на книги.

— Вас сегодня будут поздравлять, — сказала она наконец. — Я не стану.

— Спасибо... наверное.

Катиш пропустила это.

— Мы жили здесь годами. Сёстры, я. Вели дом, принимали людей, сидели возле него, когда он никого не хотел видеть. В последние месяцы все только и говорили ему, что он должен сделать.

Даня вспомнил портфель в руках Анны Михайловны и Катиш. Спорить с этим воспоминанием было трудно.

— А я приехал в самом конце.

— Именно.

Она сказала это устало, без торжества. Потом заговорила о сёстрах, о содержании дома, о старых обещаниях графа, которые никто не позаботился записать достаточно ясно. Даня несколько раз хотел спросить, какую сумму она имеет в виду, но каждый раз вопрос казался грубее, чем секунду назад.

— Чего вы хотите от меня сейчас? — спросил он всё-таки.

Катиш сжала пальцы на спинке кресла.

— Сейчас? Решать сегодня было бы неприлично. Но обязанности моего отца не исчезли оттого, что завещание оказалось составлено не в нашу пользу.

— Я про них не забуду.

— Пусть.

Катиш отняла руку от спинки кресла, но к двери не пошла.

— Я разберусь с бумагами. Если отец действительно что-то обещал вам или вашим сёстрам... я посмотрю, что можно сделать.

Катиш впервые посмотрела прямо на него.

— Посмотрим, Пётр Кириллович.

Она сделала короткий реверанс и вышла.

Только когда дверь закрылась, Даня заметил Игната у второго входа в библиотеку. Тот принёс бельё и уже раскладывал рубахи по шкафу.

— Ты это слышал?

— Слышал, барин.

— Я ведь ничего не обещал.

Игнат не отрывался от дела.

— Не мне судить.

Даня сел в кресло.

— Я сказал, что посмотрю бумаги. Она решила, что я согласился?

Игнат закрыл шкаф.

— Княжна ушли спокойнее.

Даня покрутил это в голове, но Игнат уже взял пустую корзину и вышел. Пришлось возвращаться к собственным словам без переводчика.

• • •

Князь Василий пришёл вечером без приглашения — или, по крайней мере, Даня не знал, кто его приглашал. В доме Безуховых такие вещи выяснялись уже после того, как гость оказывался в комнате.

Он застал Даню над бумагами.

— Pierre, mon cher, ты и вправду решил сам всё это читать?

— Пока пытаюсь.

Князь Василий сел напротив и подвинул к себе один из листов ровно настолько, чтобы взглянуть на заголовок.

— Напрасно, mon cher. Для этого твой отец держал людей. Пусть каждый делает своё дело. А ты пока не подписывай того, чего не понял.

Даня сразу убрал руку от пера.

— Это я запомню.

— Я пришлю тебе Дмитрия Онуфриича, если хочешь. Он знает дела твоего отца лучше половины тех, кто уже предлагает тебе помощь.

Предложение звучало разумно. Именно поэтому Даня не спешил соглашаться.

Князь Василий некоторое время расспрашивал о похоронах, о нотариусе, о том, спал ли Даня вообще. Только потом, словно продолжая давно начатый разговор, сказал:

— Когда закончишь здесь, приезжай в Петербург. В Москве теперь месяца два будут вспоминать, кто когда обедал с твоим отцом и что он кому будто бы обещал. Тебе это скоро надоест.

— Вы хотите, чтобы я уехал сейчас?

— Сейчас? Нет, мой милый. У тебя здесь дела. Но оставаться одному среди этих бумаг тоже незачем.

Он назвал Элен, Ипполита, ещё нескольких людей. Даня почти перестал слушать после первого имени. Про Элен он помнил достаточно: брак, Долохов, дуэль. Детали путались, но осторожности для этого хватало.

— Я пока останусь в Москве.

Князь Василий посмотрел на него, потом на бумаги.

— Оставайся. Это твой дом.

Ни спора, ни обиды. Он только попросил сообщить, если понадобится поверенный, и велел не подписывать ничего, чего Даня не понял. Последний совет был настолько похож на собственное решение Дани, что тот не нашёл, чем возразить.

У двери князь Василий обернулся:

— И не сиди над этим до утра. Ты ничего не выиграешь, если завтра не сможешь прочесть собственную фамилию.

— Постараюсь.

— Нет, — устало сказал князь. — Просто ложись спать.

Он ушёл.

Даня ещё некоторое время смотрел на закрытую дверь, потом всё-таки повернул ключ в замке и вернулся к бумагам.

• • •

На следующий день нотариус принёс опись состояния. Вернее, первую её часть: он явился с секретарём и двумя папками, а через двадцать минут лакей внёс третью.